Помоги проекту - поделись книгой:
К счастью, это предсказание — самое ужасное из всех — не сбылось. Мина была заложена, но детонатор не сработал. Почему? Нам не дано этого знать. Остается лишь поблагодарить того, «кто благ и всемогущ», за явленную милость.
Может, кто-то решил дать нам еще один шанс?
А, может, ясновидец просто ошибся в сроке, и у нас еще все впереди?
Однажды, словно в горячечном бреду, увидел Нострадамус хвостатую комету, примчавшуюся из неизведанных глубин вселенной, чтобы врезаться в Землю в районе Атлантического океана. Произошла глобальная катастрофа, затмевающая все ужасы прошлого. Гибнущая цивилизация была отброшена к уровню Средневековья. Развалился бизнес, рухнули транспортные и информационные системы. Жители городов Европы и Америки очутились в каменных ловушках без электричества, газа, продовольствия. Начались массовые эпидемии, болезни.
А потом на корчащееся в агонии человечество обрушился кривой меч ислама. Какой-то иранский аятолла провозгласил себя Махди — наместником Аллаха на земле, повелителем всех мусульман, и начал священную войну — джихад — против остальной части человечества. В свирепости он превзошел Чингисхана — «великого царя монголов». Безумие охватило мир. Повсюду неистовствовали мусульманские фанатики. Объединившись, исламские полчища ринулись на Европу. Началась Третья мировая война, ход которой довольно подробно отражен в катренах.
К 2030 году население земного шара уменьшится на две трети. Погибнут четыре миллиарда человек. Так предсказал Нострадамус.
Интересно, что провидец обошел молчанием судьбу Израиля во всех этих завихрениях. Может, он набросил на нее завесу жалости? Трудно ведь предположить, что объединенный исламский мир при благоприятных условиях не обрушится всей своей мощью на карликовую страну, созданную евреями на руинах древней родины…
Впрочем, не исключено, что все будет происходить по другому сценарию, ибо ключевой к описанным событиям катрен оказался неверным, а это вполне могло привести к сбою всей причинно-следственной цепи. Благословенная ошибка Нострадамуса…
Подведем баланс.
Нострадамус предсказал казнь двух королей — английского и французского, реформацию, марксистскую идеологию, большевистскую революцию, гражданскую войну и Испании, ужасы Гитлера и Сталина, две мировые войны, распад советской империи и много других уже свершившихся событий. Более того, он предвидел и сугубо технические изобретения, такие как подводная лодка, танк, самолет и даже атомная бомба.
Казалось бы, величайший из провидцев!
И все же множество людей считают его всего лишь ловким шарлатаном. В этом повинна форма, избранная Нострадамусом для своих катренов. Значительным поэтическим даром он не обладал. Не все же дается одному человеку. Его катрены — слабые стихи, но мы ведь ценим их не за поэтические красоты. Поэтическая форма ему была нужна лишь для того, чтобы передать пульсирующую ритмику своих прозрений. К тому же катрены написаны темным языком сновидений, отражающим состояние сомнамбулического транса, в которое часто впадал прорицатель, воспринимая информацию.
И еще одно немаловажное обстоятельство. Нострадамус целенаправленно разрушил хронологическую последовательность своих четверостиший. Все смешал в одну бесформенную массу, но не механически, а используя придуманный им специальный код. Разгадав его, каждый сможет выстроить катрены в изначальной последовательности, увидеть и оценить истинную картину откровений. Увы, код этот до сих пор остается неразгаданной тайной Нострадамуса.
Почему он так поступил?
Ответ прост: он боялся и инквизиции, и допросов с пристрастием, и себя самого, своего безжалостного неумолимого дара. Нострадамус приходил в исступление от невозможности что-либо изменить и отнюдь не был уверен в том, что человечеству полезно знать свое будущее. Его код — это своеобразный тест по проверке нашего интеллектуального уровня. Не доросли мы пока до истинного понимания его пророческих откровений.
И тут возникает вопрос: можно ли вообще предвидеть будущее?
Согласно Талмуду, сатана есть божья обезьяна. С тех пор как возник Дарвин, признавший обезьяну основой нашей эволюции, мы живем в мире торжествующей пародии. Современная цивилизация, сосредоточившаяся на создании материальных благ, почти совсем перестала заботиться о духовном развитии человека, превратив его в пародию на самого себя. В погоне за материальным благополучием человек забыл об истинном своем предназначении.
Наша цивилизация — пятая по счету, почти ничего не знает о четырех предыдущих. И все же обрывки каких-то сведений, — например, рассказ древнеегипетских жрецов об Атлантиде, записанный Платоном в четвертом веке до новой эры, остатки монументальных сооружений в Египте, Индии и Южной Америке, — свидетельствуют о том, что в те мифические эпохи люди решали сложнейшие задачи непостижимыми для нас способами.
В те времена человек мог управлять собственным биополем, что позволяло ему концентрировать внутреннюю энергию в нужном направлении. Телекинез, левитация, телепатия — все те способности, которые сегодня нам кажутся фантастическими, были для наших предшественников на исторической арене делом житейским. Увы, способности эти у современного человека находятся в атрофированном состоянии. Внутренние ресурсы человеческого организма остаются невостребованными. Материалистическая тюрьма, в которой мы находимся, не дает нам воспользоваться принадлежащими нам по праву сокровищами. Гармоничное развитие цивилизации немыслимо без метафизического центра, недоступного натиску агрессивной рациональности. А центр этот давно уже нами утрачен.
Но никуда не исчезли смутные грезы, способность летать во сне и грустная атавистическая память о том, что быть могло и не свершилось. И еще существуют люди, обладающие уникальными свойствами. Некоторые из них умеют пользоваться своим биополем для лечения болезней, другие силой мысленной энергии сгибают вилки и т. д. Это всего лишь атавизм — проявление в зачаточной форме давно утраченных человеком способностей.
Особое место занимают люди, наделенные даром прозревать будущее. Так называемые прорицатели, ясновидцы.
И тут мы вплотную сталкиваемся с проблемой времени — величайшей, все еще не решенной загадкой. Сразу возникает тревожное недоумение: если все детерминировано, а время представляет собой замкнутое единое целое, не распадающееся на прошлое, настоящее и будущее, то как же быть со свободой воли, присущей человеку, и что делать с его огромным историческим опытом? Нет пока однозначного ответа на этот вопрос, но все же виден какой-то проблеск и конце туннеля. И религия, и наука с разных позиций приходят к одинаковому выводу.
Времени в общепринятом понимании не существует. Нет непрерывной вереницы сменяющих друг друга событий. Существует только вечное настоящее. Мир — это бесконечное осуществление бесконечных возможностей. Мы, в силу нашей ограниченности, видим только одну из реализованных возможностей. Наш бедный рассудок не может представить себе такой мир, в котором осуществляются все возможности настоящего мгновения, а затем следующего мгновения, — и так до бесконечности. Мир неимоверно разрастается, постоянно множится, становится настолько разнообразным, что включает в себя абсолютно все. Мысль о том, что в нем чего-то может не быть, абсурдна. Время течет во всех направлениях, и просто смешно подходить к этой проблеме с нашими земными критериями. А других у человечества пока нет…
Что же касается тайны ясновидения, то она тоже до конца не раскрыта. Некоторые парапсихологи полагают, что человеческий мозг, в принципе, способен воспринимать информацию, переносимую так называемыми пси-частицами, для которых не существует преград ни в пространстве, ни во времени. Но это только одна из догадок. Ясновидец видит не то, что будет, а то, что где-то уже есть.
Человек всегда стремился приподнять завесу, отделяющую настоящее от будущего. Для этой цели в древности существовали специальные институции: дельфийские пифии, древнерусские волхвы, средневековые астрологи. К сожалению, опыт, накопленный человечеством в этой области, был отброшен с торжеством материалистических идей, когда ясновидение стало ассоциироваться с шарлатанством и невежеством. Между тем история сохранила немало имен ясновидцев, предвидевших грядущие события.
Мишель Нострадамус затмевает их, вместе взятых, и количеством пророчеств, и точностью попаданий в цель стрелами своих катренов. А на вопрос, почему не все предсказания Нострадамуса сбылись, ответил еще Цицерон: «Не следует удивляться, что ясновидцы иногда предвидят то, что никогда не сбывается, ибо все это существует, но не в нашем времени».
Сатанинские игры
Значение шедевров искусства в том, что они существуют и, отделившись от своих создателей, живут самостоятельной жизнью.
Взять, к примеру, «Ревизор», поставленный в 1836 году в петербургском императорском театре по именному повелению. Пьеса имела шумный успех и заслужила высочайшее одобрение. Гоголю бы радоваться, а он даже заболел от расстройства. Ни черта ведь, мерзавцы, не поняли. Автор ожидал просветления и высокого катарсиса, а публика, кроме забавного водевиля, ничего в этом спектакле не усмотрела.
Зато свиные рожи вместо лиц в первом томе «Мертвых душ» восприняла, вопреки желанию автора, не как аллегорию, а как зеркальное отражение российских реалий. Ну что поделаешь, если все эти Ноздревы, Плюшкины и Собакевичи у него как живые выходят, а положительные персонажи, типа Костанжогло, не удаются, хоть плачь. Словно не великий художник их писал, а какая-то бездарь шкодливой рукой выводила.
Не означает ли это, что не от Бога его талант?
А если не от Бога, то от кого?
То-то и оно.
И в характере, и в писаниях Николая Васильевича есть нечто такое, что невольно заставляет задуматься. Мертвецы у него, как живые, а живые, как мертвецы. Он никогда не знал женщин — панически этого боялся. Зато потрясающе описывал мертвых женщин — и только их, — словно мужчины не умирают. У Гоголя лишь мертвая женщина прекрасна. Мертвая — значит покорная. Живая, чего доброго, оседлает тебя и поскачет на какой-нибудь шабаш. В этом аспекте «Вий» — вещь автобиографическая.
Но самое любопытное — это то, что Гоголь как бы загипнотизировал российское общество. Носитель стихийных демонических сил, он не отображал и не мог отобразить реальной жизни. Тем не менее российская общественность восприняла произведения писателя как не подлежащий сомнению медицинский диагноз. Это привело к тому, что все силы общества были направлены на то, чтобы истребить в себе гоголевское начало. И произошла удивительная вещь. В результате неверной интерпретации гоголевского творчества изменился весь ход российской истории — пошел по сатанинским рельсам.
«Мертвым взглядом посмотрел Гоголь на жизнь, и мертвые души только увидел он в ней. Вовсе не отразил он действительность в своих произведениях, но только с изумительным мастерством нарисовал ряд карикатур на нее: от этого-то запоминаются они так, как не могут запоминаться никакие живые образы», — писал В. В. Розанов. В Гоголе и в Лермонтове видел он писателей с уникальным даром, отмеченных печатью какого-то мрачного избранничества, имевших постоянную связь с потусторонним миром.
«Оба они имеют параллелизм в себе жизни здешней и какой-то не здешней. Но родной их мир именно нездешний», — утверждал Розанов. По его мнению, Гоголь чувствовал свою «не авторскую, а родственную связь» и не с Творцом всего сущего, а с тем, иным, которого он изобразил как колдуна в «Страшной мести».
Чувствовал он темноту в себе, и страшно было ему…
Да полно, так уж ли это точно, что Гоголь загипнотизировал российское общество? А может, некто иной?
К Гоголю у меня особое отношение. Я с ним познакомился, когда мне было около семи лет. Моя старшая сестра, обычно третировавшая такую мелюзгу, как я, как-то вызвалась почитать мне перед сном. Она давно умерла, но я и сейчас помню ее темные, жуликоватые глаза и чарующий низкий голос. Одетая в черное платье, сама похожая на призрак, она долго и с выражением читала мне «Вия». Я многого не понял, но то, что все же дошло до моего детского сознания, затопило душу невыразимым ужасом. Ну как тут опять не процитировать Розанова: «… от этого Вия в нем, „огромного, во всю стену обросшего землей, с железными веками на очах“ — шла его таинственная иррациональная сила, его видение настоящего и в значительной степени будущего».
Я потом долго боялся темноты, но Гоголь, как ни странно, заворожил меня и с тех пор притягивал головокружительной своей бездонностью. Его я прочел раньше, чем Пушкина и Лермонтова. Когда же я впервые попал в Москву, уже в перестроечные годы, то поспешил на Никитский бульвар, где в ухоженном скверике за решеткой и деревьями укрылся от назойливого любопытства памятник Гоголю работы скульптора Н. А. Андреева — лучший памятник Москвы.
Открытый в 1909 году к столетию писателя, он почти полвека простоял в начале Пречистинского (ныне Гоголевского) бульвара, пессимистически взирая с высоты своего постамента на советских людей, пока к нему не воспылал лютой ненавистью сам Сталин:
— Почему такой мрачный? Почему так сидит? Убрать!
И Гоголя отправили в ссылку в Донской монастырь, откуда он был возвращен в эпоху хрущевского реабилитанса. Но не на прежнее место, где стоял уже новый Гоголь, волевой и лучезарный, сработанный скульптором Н. В. Томским по заданию советского правительства. Андреевского Гоголя перевезли в скромный скверик на Никитском бульваре.
Впрочем, место оказалось выбранным на редкость удачно. Скверик ведь находится рядом с домом номер 7, где Гоголь в припадке безумия, а может, озарения предал огню второй том «Мертвых душ» и вскоре после этого умер.
Была весна, но погода стояла сырая, холодная. Липы еще не распустились. Я долго пробыл тогда у андреевского шедевра, где Гоголь предстает смертельно больным, отчужденным, надломленным, отрекшимся от всего им содеянного. И казалось мне, что одинокая щемящая нота этого памятника созвучна печальной мелодии города.
Странный все же писатель был Николай Васильевич, и дивные вещи происходили с ним. Еще в 1835 году в «Записках сумасшедшего» с поразительной точностью описал он собственную кончину: «Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! Что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучают меня? Что хотят они от меня, бедного? Что я могу дать им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись мой ямщик, звени мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света!»
Так все и было. Ему приставляли пиявки к носу, лили холодную воду на голову, растирали грудь и живот какой-то едкой жидкостью. Напрасно молил он, захлебываясь словами: что вы делаете со мной? Оставьте меня!
У него была больна душа, а врачи лечили, вернее, не лечили, а мучили, его тело, оскорбляя душу этим насилием и оскверняя таинство ухода из жизни.
Трудно отделаться от впечатления, что страшная кончина его не была случайностью. Отрекшись от Темного ангела, незримо стоявшего за его спиной, когда он творил, Гоголь утратил возможность писать и поэтому не захотел жить.
Гений темной магии не мог создавать светлые образы. В творчестве этого несравненного мастера не было места положительным героям, но не могла смириться с этим душа его. И когда Гоголь, уже в преддверии смерти, сжигал вторую часть «Мертвых душ», за его спиной опять стоял Темный ангел — Дух сомнения и отрицания, — у Гете он Мефистофель, в библейской и христианской мифологии — Денница, Люцифер, Демон, Сатана, Дьявол, Князь мира — великое множество у него имен и обличий, — стоял и улыбался. Он-то знал, что рукописи не горят.
Спустя 88 лет после смерти Гоголя, все в той же Москве умирающий Михаил Булгаков закончил работу над самой сокровенной своей книгой «Мастер и Маргарита». Этот роман тематически и стилистически настолько близок «Мертвым душам», что вполне может рассматриваться как их своеобразный эквивалент. Так «тройка быстрых, как вихорь, коней», о которых грезит несчастный герой «Записок сумасшедшего», становится в «Мертвых душах» птицей-тройкой и оборачивается у Булгакова тремя залетными конями, уносящими Мастера и Маргариту в потусторонний мир от скверны и кошмаров прежней жизни.
Для тех, кто верит в реинкарнацию душ, тождественность Гоголя с Булгаковым вполне очевидна. Если бы там. в небесной канцелярии, решили дать Николаю Васильевичу еще один шанс завершить дело всей его жизни и написать второй том «Мертвых душ», начав заново, с чистого листа, то он написал бы «Мастера и Маргариту». Конечно, это был бы уже другой Гоголь, который понял бы, что положительного героя можно найти только в психиатрической клинике.
В переплетении судеб этих двух писателей прослеживается четкая, словно выверенная по лекалу, последовательность. Булгаков сверял свою судьбу с биографией Гоголя, считал, что связан с ним нерасторжимыми мистическими узами. В трудные минуты жизни приходил он к андреевскому памятнику и говорил с иронической усмешкой: «О, учитель, укрой же меня полой своей чугунной шинели — той самой, из которой все мы вышли».
И Гоголь, и Булгаков обожали свой родной Киев, тяготились державным Петербургом-Ленинградом и на дух не выносили Москву. Оба были прирожденными актерами, оба сжигали свои сокровенные произведения. Стилистика Гоголя, его интонация, его сюрреалистическая манера письма легко узнаваемы у Булгакова.
И похоронены они на одном и том же кладбище — у стен Новодевичьего монастыря. Ну а история с их надгробиями достойна того, чтобы ее включили в анналы мистической классики.
После перезахоронения Гоголя в 1931 году гранитная глыба с его надгробия, очертаниями похожая на Голгофу, была оставлена на месте и девять лет дожидалась кончины Булгакова, чтобы лечь в его изголовье. Слишком сложно для простого совпадения.
Голгофа была подножием креста, стоявшего на могиле Гоголя.
На могиле Булгакова креста нет. На захоронениях тех лет не много крестов — люди просто боялись их ставить, как боялись держать дома иконы.
Но вдова Булгакова Елена Сергеевна вообще ничего не боялась. Заподозрить ее в том, что она не сделала все согласно воле Михаила Афанасьевича, невозможно. Значит, это Булгаков не захотел креста на своей могиле. Может, он действительно считал, что не заслужил света, а заслужил покой? Кто знает…
Помню, с каким восторгом читал я осенью 1966 года в журнале «Москва» первую публикацию романа Булгакова, слегка, правда, потрепанного цензурой. Меня сразу же покорила интонационная поступь и словесная магия этой удивительной прозы.
Критики же пожимали плечами — подумаешь, едкая сатира на российскую действительность 30-х годов. Кому, мол, это теперь интересно? Иные интерпретаторы романа видели в нем апологию сатанизма, сетовали на то, что из-за нетвердого знания религиозных догматов получилось у автора кощунственное «Евангелие от Воланда».
Сам же Булгаков считал «Мастера и Маргариту» своим «последним закатным романом», своим главным посланием человечеству, своим завещанием.
Основная идея романа — диалектическое единство добра и зла, которые друг без друга существовать не могут, ибо понятия эти неразделимы и единосущны. Эта идея определяет и композицию книги: роман в романе. Один — о Воланде и судьбе Мастера, второй — о Иешуа и Понтии Пилате. Два этих романа и противопоставляются друг другу, и представляют собой единое целое. Читатель находится сразу в двух измерениях: в 30-х годах XX века, и в 30-х годах первого века новой эры. Сюжетная линия развивается в одном и том же месяце, за несколько дней до пасхальных праздников, с промежутком в 1900 лет, но в самом конце романа Москва как бы сливается с Ершалаймом, ликвидируя этот разрыв во времени.
О Булгакове написано неимоверное количество текстов. Нас же здесь интересует тема художественного осмысления взаимосвязи добра и зла в его романе.
Согласно Булгакову, добро и зло — это не полярные явления, вступающие в противоборство, а диалектическое единство противоположностей.
Бога и Сатану соединяет нечто большее, чем разорванные связи между творцом и его взбунтовавшимся творением.
Сатана — фигура парадоксальная, неоднозначная, и он всегда был таким: «Я часть той силы, которая вечно хочет зла, и вечно совершает благо», — эти слова гетевского Мефистофеля Булгаков не случайно взял эпиграфом к своему роману. Отпавший от Бога ангел причастен к грехопадению Адама и Евы, а с изгнанием их из рая — к развитию самосознания личности и земной цивилизации.
Не было ни одного крупного художника, не ощутившего на себе в той или иной степени влияния Духа сомнения и отрицания. Момент отрицания неизбежно возникает, когда личность переходит в процессе своего развития из сферы чувств в сферу мысли.
Вот каким видел своего Демона Пушкин:
Как видим, пушкинский Демон всего лишь резонер и скептик. В самом же Пушкине не было ничего демонического. Он был и ощущал себя сыном своего века, аристократом до самых кончиков длинных своих ногтей. В ссылке, в Михайловском, ни одну мало-мальски симпатичную дворовую девку не обошел своим вниманием, и не только ни одной из них стихотворения не посвятил — такое ему и в голову не могло прийти, — но даже в памяти его ни одна не осталась. Для него это было сугубо физиологическое проявление жизнедеятельности организма. Душа поэта не принимала участия в столь низменных забавах.
В этом аспекте весьма любопытен рассказ «Барышня-крестьянка». Его герой, Алексей, сын самодура — помещика, получивший приличное воспитание, придерживавшийся передовых взглядов, веривший в возможность построения рабовладельческого общества с человеческим лицом, влюбляется в крепостную девушку и готов ради нее на все.
«Мысль жениться на крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову», и вот он уже готов порвать со своим сословием, опроститься, уйти в народ, как будущие народовольцы.
Жаль, что остался нереализованным этот замысел, столь исключительный по смелости по тем временам. Но Пушкин ведь задумал не трагедию, а легкий водевиль с переодеваниями. Крепостная девушка оказалась барышней из соседней помещичьей усадьбы. Алексей полюбил не крепостную рабыню, а девицу, равную ему по воспитанию и благородству крови.
Бриллиант и в вульгарной оправе остается бриллиантом — такова нехитрая идея этого рассказа, великолепно, впрочем, написанного, как и все у Пушкина.
Иное развитие сюжета для Пушкина было бы неправдоподобным и вульгарным нарушением правил приличия, считавшихся незыблемыми в том обществе, к которому он принадлежал.
Пушкин принимал этот мир таким, каким он есть. В нем не было ни гордыни, ни ущербности, и поэтому Демону нечего было предложить ему.
Лермонтов же с юных лет был обуян гордыней и презрительно относился ко всему на свете, потому что чувствовал над собой авторитет посильнее любого земного. Его Демон совсем не похож на пушкинского резонерствующего мизантропа:
Ну, а тот, кто хотел бы воочию лицезреть «врага святых и чистых побуждений», тому следует обратиться к картине Врубеля «Демон поверженный». Этот шедевр находится в Третьяковской галерее, где я провел когда-то несколько часов, не выходя из зала, где он выставлен.
Необычайная экспрессивность картины, ее удивительная конкретная осязаемость объясняются тем, что художник видел своего Демона, грезил им и писал, что называется, с натуры, работая по 17 часов в сутки. Беда лишь в том, что облик его все время менялся и ускользал. И хотя картина была уже выставлена в галерее «Мир искусства», художник являлся туда каждое утро с кистями и красками, и все менял и менял лицо Демона — до сорока раз по свидетельству очевидцев. Но ведь у падшего ангела великое множество обличий, и ни одно из них нельзя назвать подлинным.
Однажды друзья художника увидели на полотне лицо небывалой красоты. Стало ясно, что Врубель достиг все-таки абсолютного совершенства в своей работе. Они умоляли его не прикасаться больше к картине, но он еще раз переписал холст — и все испортил. То, что в итоге запечатлел стремившийся к подлинности художник, вызывает тяжкое чувство.
В каком-то иступленном бешенстве глядит на нас искаженное ненавистью и отчаянием своевольное деформированное лицо. Намертво переплетенные руки и изгиб торса создают подобие клетки, из которой, по счастью, не может вырваться это ужасное существо…
Так кто же он такой, этот Темный ангел, этот Дух зла и отрицания? Его зыбкий, колеблющийся, многоликий призрак под разными именами скользит в глубине всех религий, но материализуется, то есть приобретает свойственные ему качества и атрибуты, лишь в иудаизме и христианстве.
Сатана — таково его наиболее распространенное имя — хоть и прокрался в Книгу книг, но могущественная монотеистическая тенденция, объединившая в еврейском народе идею нации с идеей религии, не дала ему логического простора для того, чтобы подняться до уровня соперника Господа. В иудаизме Господь — единый Зиждитель и Вседержитель мира, Творец всего сущего, объемлющий собой не только все добро, но и все зло во вселенском масштабе.
Эту двойственную сущность Создателя выразил своими устами пророк Иешаяху: «От меня и свет, и тьма, и мир, и злоба: я Владыка, творящий все это». Пророчества Иешаяху отличались особой ясностью и точностью. Он ведь живым предстал в раю перед Господом, и один из серафимов очистил небесным огнем уста его.
В Библии Сатана еще не является заклятым врагом Господа и разрушителем всех его ценностей. В книге Иова он представлен еще среди ангелов неба, как дух — маловер, дух — скептик, как чиновник по особым поручениям, специалист по злым делам. Власть его, целиком и полностью зависящая от божества, это своего рода служебность, истекающая из высшей воли.
Господь позволяет Сатане подвергнуть своего самого верного и добродетельного слугу зверским испытаниям, с тем чтобы тот выстрадал свою добродетель. И действительно, после перенесенных мук добродетель Иова становится еще выразительней, хоть скептические умы не склонны так уж высоко оценивать слепую и упрямую веру этого человека. В книге Иова Сатана творит зло не по своему желанию, а следуя воле Господней.
Сатана как самостоятельная злая сила возникает только с появлением христианства и выражает стремление очистить идею божества от негативных элементов. В христианской теологии Господь безусловно благ, а мирское зло является отрицательным фактором, выделенным из Его компетенции и переданным в ведение взбунтовавшегося вассала.
И в иудаизме и в христианстве бунт Сатаны не явился для творца неожиданностью. Сатана просто получил определенную миссию. Его работа стала заключаться в создании «загона для паршивых овец», так называемого ада, который уравновешивает рай в плане творения. Сатане же в обеих религиях уготована роль послушного орудия в общих замыслах Создателя.
Сам Воланд так характеризует взаимодополняемость добра и зла в своем споре с Левием Матвеем: «Не будешь ли так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла? И как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых предметов. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья, из-за своей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп!»
Левий Матвей не глуп, но для него Иешуа — это слепящее глаза солнце. Поэтому он даже не может вразумительно передать простые слова Учителя. Где ему спорить со «старым софистом».
Иешуа же ответил бы Воланду примерно следующее: чтобы появились тени, нужны не только предметы и люди. Прежде всего, нужен свет, который и во тьме светит. В том-то и суть, что свет первичен, а тени вторичны.
— Ну и что? — пожал бы Воланд плечами. — Главное, что одно без другого существовать не может.
Воланд — это тень. Иешуа — это свет. В романе идет постоянное чередование света и тени. Солнце — теплотвор жизни — это мир Иешуа. Луна — светящая отраженным светом, мистический мир теней и загадок, мрачное царство Воланда и его свиты. К концу романа становится ясно, что сила света познается через силу тьмы.
Поделиться книгой: