Помоги проекту - поделись книгой:
И
И заповѣда Олегъ дань даяти на 2000 корабль, по 12 гривнѣ на человѣк, а в корабли по 40 мужь.
И яшяся греци по се, и почяша мира просити греци, дабы не воевалъ Греческыа земля. Олегъ же, отступивъ мало от града, нача миръ творити с царема греческима, съ Леоном и Александромъ. Посла к нимъ въ град Карла, Фарлофа, Велмуда, Рулава и Стемида, глаголя имъ: “Имите ми ся по дань”. И рѣшя греци: “Чего хощете, дамы ти”. И заповѣда Олегъ дати воемъ на 2000 корабль по 12 гривнъ на ключ, и потомъ даяти углады на рускыа грады: пръвое на Киев, та же на Чернигов, и на Переяславль, и на Полтескь, и на Ростовъ, на Любець и на прочая грады; по тѣм бо градом сѣдяху князья, под Олгом суще.
“Да приходяще
И яшяся греци. И рѣста царя и болярьство все: “Аще приидуть Русь бес купли, да не емлют месяцины; да запретит князь людемь своимъ, приходящимь здѣ Руси, и да не творят пакости в селех и в странѣ нашеи. Приходящеи Руси, и да витають у святого Мамы, и послет царство наше, да испишут имена их, и тогда възмут мѣсяцьное свое, первое от града Киева, и пакы ис Чернигов, а и Переяславля, и прочии грады; и да входят въ град одинѣми враты съ царевымъ мужемь без оружия муж 50, и да творят куплю, иже имъ надобѣ, и не платяче вины ни в чем же”. Царь же Леонъ и Александръ миръ створиста съ Олгом, имшеся по дань и ротѣ заходиша межи собою, цѣловавше сами крестъ, а Олга и мужи его водишя на роту по рускому закону: кляшяся оружиемь своимъ и Власиемъ, скотьим богомъ; и утвердишя миръ.
И рече Олегъ: “Исшеите
И приде Олегъ къ Киеву и къ Игорю, несыи злато и паволокы, овощие и вина, и всякое узорочие. И прозвашя и Олга Вѣщии, бяху бо людие погани и невѣгласи».
Однако договор 907 года в летописи явно представлен в сильно урезанном виде и производит впечатление предварительной расписки, cделанной «на коленях» (Левченко, 1952). Достаточно сравнить его с договорами 911 (то есть 912), 944 и 971 годов.
Скорее всего, у летописца был сильно испорченный текст. А значит, нет оснований доверять и дате. Тем более что ничего похожего в 907 году, по греческим данным, не было! Да и договор 912 года начинается со слов «для укрепления и для удостоверения многолетней дружбы». Мало похоже на то, что всего четырьмя-пятью годами ранее была война!
Насколько тщательно продумывает Олег нападение на Византию, указывает обстоятельство, на которое мало обращают внимание. Чтобы достичь успеха, Олег подступает к Цареграду и с суши, и с моря:
«В лѣто 6415. Иде Олегъ на Грѣкы, Игоря оставивъ Кыевѣ. Поя же множьство варягъ, и словѣнъ, и чюди, и кривичи, и мерю, и поляны, и сѣверо, и деревляны, и радимичи, и хорваты, и дулѣбы, и тиверци, яже суть толковины; си вси звахуться Великая скуфь. И сь сѣми всеми поиде Олегъ на конѣхъ и в кораблѣх…»
Но ведь сухопутный путь преграждает тогда ещё мощная Дунайская Булгария с правящим там князем, будущим царём, Симеоном Великим. Значит, Олег идёт на союз с дунайскими булгарами!
И наиболее подходящая дата для похода такого масштаба – 896 год. В этот год, как отмечено в предыдущем разделе, Константинополь осадил Симеон (единственная осада города болгарами при жизни Олеговой), союзником которого и мог быть Одд, то есть наш летописный Олег Вещий. Годом раньше Симеон разгромил венгров, без победы над которыми поход на Константинополь сушей «на конях» был просто невозможен (Българска военна история, 1983, с. 259; см. также: Златарски, 1971).
Возможно, именно болгары и подступили к Царьграду с севера, а Олег только высадил десант с моря, хотя и мог возглавить общую – болгаро-росскую – операцию, требующую серьёзной координации в совместных действиях.
Каким образом происходили перемещения флота Олега, какова была тактика предводителя русов? На этот счёт есть неплохая реконструкция П.В. Кузенкова, с которой можно согласиться, за исключением датировки – 904 года (Кузенков, 2015).
Идея о союзе Симеона и Олега Вещего была озвучена почти два века назад, мы здесь, как говорится, не изобретаем велосипеда:
«Греки радовались, успевъ возставить противъ него (Симеона.
Впрочем, и этот источник отрицает грандиозность похода, считая, и не без оснований, что собрать восьмидесятитысячное войско, сидевшее на 2000 лодей, Олегу было просто негде. Войско русов оценивается им в 8000 человек, сидящих на 200 лодьях.
И даже эти числа представляются нам оптимистичными, поскольку предполагают, что на каждой лодье находилось не менее сорока воинов, они же и гребцы. Чтобы собрать даже такое войско в конце IX века из русов и славян, нужно было сильно постараться. Не случайно и древнерусские летописцы свидетельствуют о союзном характере Олеговой рати, куда были привлечены даже чудь и меря. От тех или иных племён едва ли приходили целые тысячи, быть может, только по нескольку сотен воинов, искателей приключений и поживы. Население самого крупного на тот момент города Новгородской Руси, Ладоги, едва ли составляло 2 тысяч человек, хотя археологи датируют остатки древнейших из найденных на нынешний момент деревянных построек 750-ми годами (Носов, 2012, с. 92—121; см. также Носов, 1999).
К югу от Приильменья численность населения по городам (Полоцк, Смоленск, Чернигов…) и весям могла незначительно расти, но и в самом Киеве (с его окрестностями), расположенном в 890-х годах на каком-то десятке гектаров, проживало максимум от 10 до 15 тысяч неоднородного в этническом плане народа, то есть отнюдь не одни поляне. Рост населения произойдёт позже, когда наравне с веками бытовавшей подсечно-огневой формой земледелия распространение получит пашенное хозяйствование. Но даже и два века спустя население Новгорода приблизится лишь где-то к 30 тысячам, а Киева – к 50 тысячам человек.
Впрочем, десяток гектаров по тем временам немало. Псков вместе с посадами, например, достигнет таких размеров лишь в XI веке, а Изборск в X веке умещался на площади и вовсе менее 1 га (Лопатин, 2012, с. 136).
Шесть или даже восемь тысяч воинов – это, конечно, не то число, что само по себе было способно испугать ромеев, схоронившихся за крепкими стенами. И втрое меньшим гарнизоном им удалось бы отразить приступ. Однако жестокое умение, с которым Олеговы воины стали разорять окрестности Византийской столицы, и разные ухищрения сыграли свою роль. А у страха, как говорят, глаза велики. Здесь мы вновь (см. выше: Халанский, 1902, с. 292–293) сталкиваемся с разными хитроумными приспособлениями Олега, кроме тех, что упомянуты в летописях:
«Олегъ вытащилъ корабли свои на берегъ, подделалъ подъ нихъ колеса, распусшилъ парусы, и ветеръ покатилъ корабли его по сухому пути. Ужасая Грековъ, онъ наделалъ бумажныхъ, позлащенныхъ змеевъ, коней, людей, и пустилъ ихъ по воздуху. Испуганные Греки просили мира, и выслали съестныхъ припасовъ и вина: всё это было отравлено; Олегъ увиделъ ухищреніе и отвергъ подарки» (Исторiя русскаго народа, 1829, с. 117–118).
Кроме того, не будем забывать о союзных русам болгарах, которые могли отвлечь на себя существенные силы Византии.
Таким образом, ключевые даты этого периода могут быть выстроены в следующем порядке: 893 или 894 год – появление Одда-Олега в Киеве и собирание славянских сил с перспективой освобождения от хазар и мести венграм, 895 год – война дунайских болгар, печенегов и русов с венграми, 896 год – изгнание венгров за Карпаты и совместный поход союзников на Константинополь во главе с Симеоном Великим и Оддом-Олегом. Разгром ромеев в битве при Болгарофигоне, после которого союзники смогли подступить к городу ещё и с суши и обложили Империю данью.
Знаменитый отечественный учёный, специалист по древнерусской литературе В.М. Истрин, рассматривая ещё в 1920-х годах договоры русских с греками Х века, пришёл к тому же немаловажному для понимания времён Вещего Олега выводу, что и не менее знаменитый русский учёный С.А. Гедеонов. По крайней мере, первый договор Олега был составлен изначально на болгарском языке и в распоряжении древнерусского составителя Начальной летописи был в первую очередь болгарский, а не греческий текст договоров (экземпляров, шедших от Руси к грекам) (Истрин, 1924). Впрочем, Истрин связывает наличие данного текста с деятельностью болгарских просветителей Древней Руси более позднего времени, чем Олегово. Но спрашивается: откуда в таком случае «болгарский кружок» получил оригинальный текст? Нельзя ли допустить, что в 896 году среди русов попросту не нашлось способного записать соглашение «руськими письменами» и потому пришлось прибегнуть к помощи грамотных болгар? Это может косвенным образом также свидетельствовать о тесных союзнических отношениях Симеона Великого и Олега Вещего.
Олег прибивает щит свой к вратам Царьграда.
Эскиз художника Ф.А. Бруни, 1839 год
В свете сказанного ранее логично упоминание в летописном втором Олеговом договоре 912 года о «долголетней дружбе» русов с ромеями. Всё-таки с момента знаменитого похода и заключения первого, под стенами Цареграда, договора минуло в таком случае 15–16 лет, а это существенный срок!
Все эти годы, с 896-го по 912-й, надо думать, «щит мира» красовался над вратами самого Цареграда, символизируя покровительство от лица северных варваров.
Кстати, давно и не нами отмечено, что «рассказ летописи о повешении щита напоминает эпизод из истории войн Византии с Болгарией в начале IX в., когда болгарский хан Крум в 813 г. потребовал водрузить свое копье на золотых воротах Константинополя» (Левченко, 1952). Но если щитом прикрывают от удара, то копьё несёт совершенно иную символику. Когда говорят «взять на копьё», то ни о каком мире и покровительстве речи быть не может.
В 1575 году круглый (то есть скандинавский) «щит Олега Вещего», или, скорее, изображение с него, снятое в память о событиях минувших веков, ещё можно было видеть над Галатскими вратами Константинополя! Если даже это не совсем то изображение, уважаемый очевидец мигом припомнил обстоятельства помещения там предыдущего щита:
«Олег осадил Константинополь. И, собрав еще большее войско, с водной армадой из Русских земель двинулся через Черное море к Константинополю, который осадил огромными силами, постоянно с земли и моря штурмуя стены и бастионы (basty). Константинопольский император, который столь великого насилия стерпеть не мог, а на помощь и выручку не рассчитывал, склонил к себе Олега, великими дарами покупая мир, и попросил его снять осаду. Олег ублаготворен дарами греческого цезаря. Олег, ублаготворенный (ublagany) дарами, и видя, что город взять трудно, так и поступил. Заключив мир с греческим императором и договорившись с ним, он оставил там (как пишет Русь) свой щит (scit) или герб на щите (z tarcza) потомству на память. Подобный ему герб или щит того же типа, какими московиты пользуются и ныне, расписанный (malowany) по-старинному, я собственными глазами видел среди других древностей над Галатскими воротами в Константинополе в 1575 году, [когда] меня просто возили посмотреть на крючья виселицы (hakow szubienice) Вишневецкого под Галатской стеной, где стоят деревянные клетки. Но сейчас эти ворота застроены, и лишь выше[упомянутый] герб, нарисованный в виде московской погони (pogoniej), видно хорошо» (Мацей Стрыйковский. Хроника… Т. I. Кн. IV. Гл. 3. Цит. по: Kronika polska, 1846).
Скандинавский щит IX века.
Из археологических раскопок в Готстаде
Примечания переводчика:
1) Во времена Ивана Грозного щиты в русской армии были почти исключительно круглыми и совершенно не походили на миндалевидные щиты древнерусских воинов. А вот
2) Дмитрий Иванович Вишневецкий – православный волынский князь герба Корибут, который считается основателем Запорожской Сечи. В 1564 году был казнен в Стамбуле по приказу султана Сулеймана Великолепного. Его подвесили за ребро на крюк на городской стене, на котором он провисел три дня, а потом был расстрелян из луков, так как ругал мусульман и самого султана. См.: Kronika Polska Marcina Bielskiego, т. 2. Sanok, 1856. С. 1149.
3) Погоня – герб Великого княжества Литовского, а также правящей династии Гедиминовичей с конца XIV века. Изображает скачущего всадника с воздетым мечом. На первый взгляд это изображение похоже на герб Москвы (всадник, поражающий копьём змея), но в действительности это совершенно разные символы.
Нам, конечно, могут задать закономерные вопросы.
Если летописная дата «первого договора» 907 года и вымышленная, то вымышлен ли сам текст со всеми его подробностями?
Напрямую Олега великим князем русским, в отличие от договора 912 года, в нём не именуют, но ведь уже и в этом коротком тексте сказано, что «по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу». Как же могут быть великие князья подвластны «не князю», а лишь исполняющему поручение Херрауда Одду-Олегу?
Или «если русские явятся не для торговли, то пусть не берут месячное; пусть запретит русский князь указом своим приходящим сюда русским творить бесчинства в селах и в стране нашей». Допустим, если во втором случае любой русский князь мог «запретить своим указом», то как быть с первым упоминанием? Не подрывает ли это концепцию авторов работы с их «слепой верой» в сведения саги?
Мы слоняемся к тому, чтобы считать даже эти отрывки дошедшего к нам исторического свидетельства подлинными, хотя и изложенными конспективно. Объяснение напрашивается такое, что к моменту своего прихода к киевскому двору Херрауда Одд-Олег был уже признанным вождём хотя бы областей к северу от Киева – Смоленска, Полоцка и даже Ростова (а вовсе не лесным бродягой в одежде из бересты, как это в силу закона жанра описано в саге).
О конспективности же свидетельствует хотя бы и сама история с потенциальным отравлением Олега, распознавшего яд.
Каким именно образом летописцы узнали, что предложенные Олегу Вещему ромеями вино и пища были отравлены?
Олег отказался от вина и пищи просто из опасения? Но в летописи всё описано совершенно иначе!
Олег предложил продегустировать вино и пищу тем, кто их принёс, и ромеи отказались пробовать? Он предложил отведать пищи и вина самим ромеям и те отравились у всех на глазах? Или Олег точно знал от кого-то из сознательных ромеев, что его попытаются отравить?
Ну, отказались бы ромеи пробовать, и что? Да десятки разных предлогов могло быть, чтобы им не пробовать пищу, присланную-де самим императором Византии. Не по рангу, мол. Неопределённость сохранилась бы. Нет! На месте выявились железные доказательства того, что пища и вино отравлены, причём сразу после того, как Олег отказался от них.
Следовательно, еду попробовал кто-то иной. Но не станет же Олег травить, если кто и предполагал такое, собственных воинов, да и собакам пищу от императора не отдаст – это прямое оскорбление.
Вариант один. Ничего не подозревавшие высокие послы ромеев пили вино и кушали пищу на глазах Олега, чтобы уверить его в безопасности, будучи сами в том уверены. И ошиблись.
Олег осаждает Царьград.
Миниатюры Радзивилловской летописи
Но летописец не вникает в такие тонкости и сообщает только: «И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на колеса корабли. И когда подул попутный ветер, подняли они в поле паруса и пошли к городу. Греки же, увидев это, испугались и сказали, послав к Олегу: “Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь”. И остановил Олег воинов, и вынесли ему пищу и вино, но не принял его, так как было оно отравлено. И испугались греки, и сказали: “Это не Олег, но святой Дмитрий, посланный на нас Богом”».
Но сами видите: сколько размышлений над одной только летописной строкой!
Откуда Орвар-Одд пришёл ко двору Херрауда
Подтверждение изложенной выше гипотезе нам даёт анализ последовательности имён «русских» князей в договоре Игоря с греками 944 года. Порядок этот явно не определяется личной знатностью. Следовательно, он определяется иерархией княжеских столов.
В списке три князя носят скандинавские имена: Труд-Торд, Фаст-Фасти, Якун-Хакон.
С Игорем и Святославом, правившими в 944 году соответственно в Киеве (Игорь) и Новгороде (Святослав), о чём сообщает современник Константин Багрянородный, всё понятно. А как обстоит дело с остальными?
Откроем вновь договор 907 года: «И потом даяти уклады на рускыя грады: первое на Киевъ, та же на Чернигов, на Переяславль, на Полтескъ, на Ростов, на Любеч и на прочаа городы. По тем бо городомъ седяху велиции князи под Олгом суще…»
Едва ли иерархия княжеских столов могла сильно поменяться между 907 и 944 годами. К 940-м годам добавился только Новгород. Именно из Новгорода и идут в Киев Олег II с Игорем.
А значит, вполне можно предположить следующее размещение князей:
Игорь, нетий (то есть племянник) Игоря – Чернигов; Улеб, сын Игоря – Переяславль; Торд – Полоцк; Фасти – Ростов; Сфирька – Любеч.
Получается в результате вот что. Княжения Поднепровья занимают кровные родичи Игоря и явно носящий местное имя Сфирька. А вот в двух северных городах сидят скандинавы Торд и Фасти. Аскольд ни Полоцком, ни Ростовом не владел. И уж тем более не мог ими владеть Херрауд. Значит, подчинил города, кривичский Полоцк и мерянский, в сущности, Ростов, Орвар-Одд – Олег Вещий. И ничего удивительного, что он посадил там на княжение своих людей.
Ростов (Rostofa) – один из девяти прочих древнерусских городов, упоминающихся в скандинавских источниках Средневековья (Мельникова, 1986, с. 36–37, 43–44). Пожалуй, самый дальний из тех, до которых можно было добраться из Ладожья где реками, где волоками.
Но когда? Сразу после прихода в Киев? Или, может быть, он подчинил себе эти города ещё раньше, проникнув на Русскую равнину с Балтики по Западной Двине (Даугаве), и в Киев пришёл, уже имея за спиной Полоцк и Смоленск, а затем и Ростов?
Решать этот вопрос необходимо вкупе с ещё более ранним известием о том, что Аскольд (воспользовавшись смутой в Новгороде, пока Рюрик подавлял восстание Вадима) ходил на Полоцк и/или Смоленск, «на полочане», «на кривичи» «и тех победи». «Победил», но не «дань положил», как пишется о подчинённых народах.
То есть пришёл и пограбил, а не пришёл и захватил. Если захватил, то когда они освободились или их освободили?
Полагаем, что у Одда-Олега к моменту прихода в Киев ко двору Херрауда в 894–896 годах должна быть за спиной не одна только скандинавская ватага. Под Олегом, с учётом крупной скандинавской колонии в Гнёздово, могли уже быть Полоцк и Смоленск.
Расположение Гнёздово фиксируется в 13 километрах к западу от исторического центра Смоленска, который Т.Н. Джаксон отождествляла с Сюрнесом саг и название которого она реконструирует как Свинческ (Джаксон, 2001, с. 75).
Вот только почему в летописях об этом городе ни слова, хотя время его расцвета приходится на X век? Обнаружен также и культурный слов IX века.
«Анализ особенностей погребального обряда Гнёздовских курганов позволяет выделить две культурные традиции. С первой связаны курганы высотой 2,5 м с кремациями и такими чертами погребального ритуала, как сожжение в ладье и порча оружия. Вещевой материал этих погребений характеризуется украшениями и амулетами скандинавских типов, комплексами вооружения из трёх и более видов, наборами конского снаряжения, стеклянными сосудами и ритонами, металлическими котлами, торговым инвентарём, игральными шашками из кости и стекла, остатками золотого шитья. К той же традиции принадлежат и трупоположения в камерах. Эти комплексы следует рассматривать в качестве наиболее яркого проявления присутствия скандинавской группы населения, отражённого в погребальном обряде.
Ко второй традиции должны быть отнесены часть трупосожжений и трупоположений в обычных ямах. По мнению Ю.Э. Жарнова, носителями “второй культурной традиции” могли быть как скандинавы, погребения которых по ряду причин не содержали упомянутых выше этнокультурных показателей, так и иное “нескандинавское” население. Вероятно, находки височных колец и керамики славянского облика позволяют рассматривать часть погребений второй группы как славянские. Погребения, принадлежащие обеим традициям, обнаружены во всех курганных группах Гнёздовского могильника» (Пушкина, Мурашёва, Ениосова, 2012, с. 242–273).
Ростов, основанный кривичами на первоначально мерянской земле (если верить разысканиям академика В.В. Седова), также мог уже находиться под рукой Одда-Олега.
Ко всему прочему прилагалось и личное обаяние этого неординарного искателя приключений, прошедшего жизненный путь от бонда с побережья Норвегии и ставшего искателем приключений, до легендарного конунга Руси.
6. Смерть Херрауда и занятие Оддом/Олегом великого стола
В тот самый момент, когда Олег-Одд в союзе с Симеоном уже основательно устрашил ромеев, из Киева от того же Харека с Силкисив могло прийти известие о смерти Херрауда.
В редакции «Саги об Одде Стреле» конунг Херрауд умирает во время похода Одда в Бьялкланд, и, наверное, это обстоятельство само по себе заставило бы Одда (Олега) свернуть дела на Балканах и вернуться в Кэнугард (Киев) в качестве правопреемника:
«X.4.8. А в то самое время пришла новость, что умер конунг Херрауд, и воздвигнут по нему курган. Велит тогда Одд устроить поминки, когда он вернётся. А когда подготовлены были поминки, выдал Харек замуж за Одда дочь конунга, и пили за всё сразу – и поминая конунга, и радуясь свадьбе. И на той же самой вейцле был дан Одду титул конунга».
В иных версиях саги последовательность событий отличается:
«…Подчинил Одд эту страну королю Геррауду и, обложив её данью, с огромною добычей вернулся назад в страну гуннов.
Вскоре после того король Геррауд заболел и умер, и Одд велел насыпать над ним высокий курган, и немало рогов было опорожнено на поминках Геррауда и на свадьбе Одда» (XVIII. Поход в Бьялкаланд. См.: Петерсон, Балобанова, 1898).
Насколько гладко вышло у Одда-Олега провозглашение его конунгом/великим князем? Наверняка в Киеве и его окрестностях были и противники у этого «выскочки» с Севера. Но поддержка со стороны Харека, испытанное в недавних походах и сражениях войско, брак с Силкисив являлись неплохими аргументами в его пользу. И это ещё не всё!
«Говоря о Традиции в целом, нельзя не отметить, что представления о власти вообще и о власти
Великие Короли – властители, создававшие империи и устанавливавшие справедливость, властители, в чье правление земля плодоносила обильнее обычного, враги не смели приближаться к границам, и никакие эпидемии и природные катастрофы не омрачали жизнь народа, – Великие Короли, подобные Артуру, почитались священными, данными свыше. Согласно Эволе, они воплощали имперскую идею ариев на уровне земной жизни. Их рождение предсказывалось в пророчествах и сопровождалось великими чудесами, их приход встречался с ликованием, и власть их поддерживалась не только законом и силой, но и могуществом и мудростью, граничившими с могуществом и мудростью богов» (Платов, 2002).
Да-да, в глазах людей традиционной культуры той далёкой эпохи очень большое значение имела именно божественная удача. Если сами боги покровительствовали князю и его роду, то эта удача передавалась вместе с благоденствием и на весь его народ, а от вождя – на всё его войско.
Удача… «в современном русском языке так называют успех, нужный или желательный исход какого-либо дела. А вот этимология позволяет предположить, что слово “удача” может иметь два значения, общих по звучанию, но разных по происхождению. В первом случае оно родственно др. – инд. dátis “дар” и т. п. (ср. подать, ст. – слав. благодать). По другой версии, оно связано происхождением со словами со значением “давать”, “даю”. На глубинном уровне оба истока слова сходятся, однако имеют несколько разные смысловые оттенки.
Как удачу принято переводить скандинавское hamingja[17]. Так называли особое, присущее некоторым людям с рождения качество, напоминающее везение. Не совсем верно отождествлять значение слова “удача” с известным выражением “родиться в рубашке”, поскольку “удача” гораздо шире по смысловому наполнению. Считалось, что большая удача от человека-носителя распространяется и на его окружение – способность, необходимая вождям.
В Западной Европе венеды использовали сходное понятие, передаваемое в латиноязычных источниках как utilitas, которая “подразумевает также удачливость, особую благодать, проявляющуюся в успешности действий носителя этой добродетели”[18].
Справедливо мнение, что мерой удачи человека наделяли при рождении богини
Поделиться книгой: