Помоги проекту - поделись книгой:
Ему действительно было стыдно. Правоту кулаками доказывал… Не нашел слов, использовал силу. А ведь любил повторять слова Маркса, что мир нельзя переделать жестокостью. И вот — не сдержался. Но как тут сдержишься, если Зельц на самое-самое дорогое замахнулся? Со страха небось, он никогда храбростью не отличался…
А на следующее утро стало известно, что двое исчезли: Зельц и Сергей.
— Сбежал Зельц-то! — ахнул кто-то. — И Сергея Иванчикова нет…
Маленький старичок содрал с лысины кепку, повертел ее, словно видел в первый раз. И сморщился, как от зубной боли, заморгал.
— Выходит, говорили по-разному, а сделали одно…
— Вы не смеете! Да, не смеете! — обрушилась на него девчушка в цветастой косынке. Она только что подоспела, запыхавшись. — Даже думать так про Сережу не имеете права! Он — комсомолец! — Она обняла плачущую мать Сергея, протянула ей сложенный вчетверо листок из школьной тетрадки в линейку. — Вот, прочитайте всем!
Там было написано:
«Дорогая мама, прости меня. Вместе с ребятами ухожу на фронт. Будем помогать Красной Армии с оружием в руках, а не с лопатой. Нас много, больше сотни. Жди письма».
Женщина бессильно опустилась на влажную землю, села, вытянув ноги. Кто-то, догадливый, подпихнул под нее дерюжку, кого-то послали за бидоном с холодным чаем. А она обводила всех глубоко запавшими глазами, то хмурилась, то улыбалась.
— Да неужто я б не отпустила? Не сказался даже. Вот они, дети. И не простился! Собрала бы ему поесть, постирала б… Да я, может, сама бы послала его! «Бей, сынок, проклятых! Защищай Родину!»
Оказывается, ушли старшеклассники и из других бригад. Видно, заранее договорились. Чтобы никто не задержал, ночью, крадучись, слились с темнотой, пропали в ней.
Мать Сергея и девчушка в цветастой косынке стояли у колодца, когда рядом остановилась машина воинской части. Шофер выбрался из кабины, ему надо было залить радиатор.
— О чем задумались? — спросил он их, доставая наполненное доверху ведро.
Рассказали ему все. Он присвистнул.
— Так я же их видел! Шагает целая колонна. Молоденькие все до одного, еще усы не пробились у них. Но гордые! Пошутил было, так не ответили… А впереди высокий такой, чубина на глаз свалился…
— Сережка! — вскрикнула Иванчикова, прижимая ладони к сильно заколотившемуся вдруг под сборками сарафана сердцу.
— Может, и Сережка, — согласился разговорчивый шофер. — Строгий парень. Вдвоем они впереди, второй тоже строгий. Железнодорожник какой-то.
— Это Василий Васютин! — обрадовалась девчушка. — Из третьей мелитопольской школы! Он еще возглавлял паровозную службу депо детской железной дороги!
Потом привозили подробности о колонне старшеклассников другие фронтовые шоферы, которые встречали их в пути.
Прошагав многие километры, на одной из станций ранним августовским утром мелитопольцы разместились по вагонам и тронулись к месту формирования комсомольской воинской части.
Бердянск расположен, как древний амфитеатр, и обращен к морю. Живописные улицы отражаются в тихой воде, словно в зеркале. Когда налетает ветерок, изображение дробится, ломается. Потом снова становится четким. Сколько бы ни смотрел Павел на воду — никогда не надоедает.
Он в светлой тенниске, в тапочках на босу ногу, под мышкой — весла. Краска с них слезла, и обнажилось отмытое добела дерево. Павел не представлял, как можно жить без моря, в котором купался ежедневно. Постоял еще на косе и пошел домой, зарываясь пятками в горячий рассыпчатый песок. Он чувствовал его даже через резиновую подошву.
Толкнул калитку. Освобождаясь от весел, зацепил ими виноградную лозу — тяжелые гроздья закачались, солнечные ягоды, просвечивающиеся насквозь, засветились. Скоро созреют. А отведать не доведется.
— Павлуша! — послышался голос матери из окна. — Что ты так долго? Я уже на стол собрала. Коля-то с Витей поели. Иди и ты, пока не остыло.
— Спасибо, мама. Не хочется мне что-то…
Он пробрался в комнату, растянулся во всю длину на тахте, закинул руки за голову. Сказать или нет? А если не пустит? Нет, мать должна понять его. Он с детства во всем советовался с ней. Никогда ничего один не решал. Сейчас — впервые…
Павел вскочил, заходил по комнате, натыкаясь на старенькую мебель, как ослепленный. Сказать или нет?
Снова бросился на тахту, смял подушку, прижался к ней лицом.
— Сынок, ты не занемог ли?
Когда она вошла? Мать сидела возле него и встревоженно допрашивала:
— Опять много купался? Наказывала ведь… Голова болит?
Он поднялся, присел рядом с матерью. Бережно взял ее руки в свои.
— Здоров я, мама.
Она совсем забеспокоилась, высматривала что-то в его глазах. Может, предчувствовала.
— Что-то с тобой делается, сынок?..
— Да ничего, мама! Эвакуироваться вам надо. С Витей и Николаем…
— А ты?
Конечно, она догадывалась. Но, как и он, оттягивала этот момент. А теперь тянуть некуда. Надо, наконец, обо всем договориться.
— Я на фронт подамся, — сказал он, как выстрелил. Хотел осторожно, с подходом, и вот — пожалуйста. Захлебываясь, торопясь — таиться уже нечего — стал убеждать ее: — Толик Романовский, Федя Чесняк, Ваня Громак, все идут… Целый отряд набирается из комсомольцев! Ты пойми, не можем мы в тылу быть, когда на фронте такое… Совесть не позволяет! А с тобой Николай останется, он поможет тебе с Витькой… Так что не сомневайся!
Слезы катились по ее щекам. Она как-то сразу постарела, ссутулилась. Это его-то мать, всегда бодрая. В темной, по-девичьи толстой косе — ни единого поседевшего волоска, лоб гладкий, только над носом резкая вертикальная черточка, будто шрам от пореза. А тут и морщинки откуда-то взялись, под нижними веками обозначились круги.
— Ну, что ты, мама! Я же не один иду! И Толик, и Федя, и Ваня…
Она улыбнулась сквозь слезы его мальчишеской попытке спрятаться за товарищей. У тех свои матери и тоже небось плачут.
— Маленький ты еще, — сказала тихо.
— Я-то? Да ты, мама, посмотри. — Он встал, вытянулся, красивый, ловкий.
И мать невольно залюбовалась им, в который раз отметила про себя: «В отца». Отец-то его умер, одна поднимала ребят. Все заботилась, чтобы накормлены, напоены были. И не заметила, когда выросли.
— Все равно маленький. Годков тебе еще мало. Семнадцать не исполнилось.
Она уже говорила спокойнее, и он знал, что больше удерживать его не будет. Примется хлопотать, сушить сухари, в хлопотах совсем успокоится, примирится с мыслью, что сын пошел воевать. Надо наказать Николаю, чтобы берег ее. Он за старшего остается.
Павел и Николай — близнецы. Походили друг на друга и очень гордились этим. Одними игрушками играли, одни учебники читали. И не было случая, чтобы не поделили что-то между собой. Старались держаться всегда вместе: куда один, туда другой. А сейчас Павел уходил, Николай оставался. Так нужно. Не бросишь ведь мать с беспомощным Витькой, пацан он еще. Ничего, пока один Черкасов повоюет.
Дом их с тонкими стенами пропускал уличные звуки. То собака залает, то громко заспорят прохожие. И хорошо слышен однообразный шум моря.
Внезапно мать быстро пригнула к себе голову Павла, поцеловала в щеку.
— Поступай, как знаешь, перечить не буду. Не по годам нынче судят о зрелости, видно. И дети рано взрослеют…
Десятилетний Витя торжественно нес вещи брата. Пусть все видят — не куда-нибудь, а на фронт провожают Павлика. Тетя Наташа пробовала помочь ему, но он ни в какую. Сам справится. Вон какие мышцы за лето вздулись! У них в семье все спортсмены.
Николай и мать шли молча. На перроне мать опять не удержалась — всплакнула.
— Крепись, Матрена Павловна, — принялась уговаривать свою родственницу тетя Наташа. — Не волнуй парня. Разве ему легко расставаться с тобой и братьями? Поди, сердце-то изболелось. Взгляни, сколько матерей. Не одна ты провожаешь. А вон как весело расстаются…
Поодаль звучал смех. Это ученики встретились с учителем и теперь перешучивались. Он одобрительно похлопывал их, встряхивал светлыми волосами, и интеллигентное, с тонкими чертами лицо его было каким-то просветленным.
Петр Логвинович Киселев, бывший учитель и комсомольский работник, одним из первых выезжал в районы: Мелитопольский, Приазовский, Нововасильевский, Приморский, Бердянский, встречался с десятиклассниками, которые стремились на фронт, объяснял им, кто такой боец Красной Армии, предупреждал об ответственности. Ведь армия — кроме всего прочего, труд, тяжелый труд. Необходимо обладать выдержкой. А прежде всего — дисциплина.
И вот его питомцы готовятся стать воинами. Задорные мальчишки с непослушными вихрами волос, русых, пепельных, черных, рыжеватых. Какими будут они там, на фронте, эти мальчишки?
— Никак Федя Чесняк? — всмотрелся Киселев в одного из подходивших к нему парней. — Вырос-то, не узнаешь!
— А мы вас еще издали приметили, — пробасил Ваня Громак, такой внушительно громоздкий, что сверстники рядом с ним выглядели младшими братишками-недоростками. Он, как тисками, зажал ладонь учителя своей огромной ручищей.
«Ну, с такими руками ему нечего опасаться немцев», — подумал Киселев. Мог ли он знать тогда, что добродушный Ваня Громак убьет впоследствии одного из мучителей Зои Космодемьянской.
Сейчас Киселев оглядывал своих бывших учеников и удивлялся.
— Сколько же вас!
— Сорок человек, — сказал Федя Чесняк. — Все у вас учились.
Комсомольский эшелон мчался почти безостановочно, лишь едва снижал скорость на станциях. Монотонный стук колес усыплял. Ребята угомонились, присмирели, кое-кто прикорнул.
Все проснулись, оживились, когда поезд неожиданно остановился. Небольшая заминка. Ребята высыпали из вагонов.
Крохотная станция, серые дощатые заборы, перрон устлан шелухой от семечек. Эвакуированные девушки глазеют на ребят. Откуда, мол, такая ватага?
— Эй, вы кто такие?
— Знаем, да не скажем, — смеялись хлопцы. Тут же знакомились, обменивались адресами.
Павел Черкасов не умел так просто и легко вступать в разговор с девчатами. На него бросали откровенно призывные взгляды, а он застенчиво молчал, ни слова не мог выдавить из себя. Вот и сейчас молча смотрел на девушку с синими, как цветы-васильки, глазами. Она тоже не принимала участия в общем веселье. Прислонилась к корявому стволу дерева, серьезно, без улыбки, смотрела на подруг, которые уже перезнакомились со всеми.
«Эх, была-не была», — решил Черкасов и попросил девушку:
— Дай мне твой адрес, а? Писать буду…
— Какой у меня адрес? — Плечи ее зябко передернулись. — Ни адреса, ни дома, одна больная мать. Если б не она, я бы медсестрой пошла.
Столько доверчивости было в мелодичном голосе, так бездонна была синь наивных глаз, что у него пересохло в горле. Хотелось защитить эту милую девушку, уберечь, чтобы никогда не знала горя.
— По ва-го-нам!
— Зовут-то тебя как? — заспешил он.
— Оксаной…
— Напиши мне, Оксана, пожалуйста! Южный фронт, молодежная воинская часть, Павлу Черкасову.
Он побежал от нее, оглядываясь. А она так и потянулась вслед за ним.
В тамбуре Павел Черкасов все бормотал:
Здесь и нашел его Киселев.
— Вот ты где. Скажи-ка, какие комсомольские поручения выполнял в школе?
— А?
— Какие, спрашиваю, поручения тебе давали в школе?
— Ну, разные. Главным образом связанные со спортом.
— Фамилия у тебя любопытная. Отец с Кавказа, что ли?
— Из Болгарии. А прапрадед, тот действительно с Кавказа.
— Ну да?
— Точно!
— Это как же получилось?
— Отец мой сюда давно уже из Болгарии приехал. Уж очень хотелось ему посмотреть, как в Советском Союзе живут. Ну и остался тут. Садоводом он был. Со всего Запорожья к нему приезжали яблоки его попробовать. А когда умер, хоронили, будто знаменитость какую.
— Так ты, выходит, сын болгарина?
— И потомок черкеса.
Киселев заинтересовался родословной Павла. Необычная все-таки у парня судьба, предки интересные.
Когда Болгария находилась под владычеством Турции, болгары не раз восставали против турецкого ига, потом скрывались в горах. Паша́ вербовал себе солдат на Кавказе. Разумеется, они совсем не были похожи на султанских янычаров и к болгарам относились благосклонно. Один из черкесов полюбил болгарку, женился на ней. Родилась у них дочка — писаная красавица. Прадед Павла Черкасова стал ее мужем. И все потомки их получили фамилию — Черкасовы.
Очнувшись от воспоминаний, переданных когда-то родней, Павел заметил, что солнце теперь светит справа. Значит, поезд идет не на запад, как должен бы, а на северо-восток.
— Правильно, — подтвердил Киселев. — Едем не туда, куда собирались. Наша конечная остановка — Красноармейск.
— А я-то мечтал Южный Буг посмотреть! Говорят, Николаев — славный город.
Поделиться книгой: