Лесков: Прозёванный гений

Министр Головнин снабдил его официальным письмом остзейскому генерал-губернатору Вильгельму Карловичу Ливену, в котором просил предоставить своему посланнику полную свободу действий.

Староверы предложили Лескову поселиться прямо у них в слободе, в доме эконома Ионы Федотовича Тузова – не без расчета: им хотелось иметь столичного гостя «на глазах». Барон Ливен это одобрил, и сам командированный был доволен: так он оказался в самом «центре русского старообрядческого населения». По утрам он отправлялся из предместья в город, целый день работал в генерал-губернаторском архиве, а вечером приводил в порядок свои выписки и расширял «круг знакомства в старообрядческой среде».

В архиве посланец министра изучал документы, связанные с созданием старообрядческих школ в XIX веке; между прочим, прочитал и донесение чиновника особых поручений графа В. А. Соллогуба, соединявшего службу с занятиями литературой, автора упомянутого нами знаменитого «Тарантаса». В этом документе, датированном 24 июля 1860 года, Владимир Александрович описывал Александру Аркадьевичу Суворову, тогдашнему прибалтийскому губернатору, беззакония, творимые властями в отношении раскольников, и среди прочего предлагал учредить обязательные школы для их детей. К 1863 году это предложение графа, как и другие, всё еще оставалось без ответа.

В Риге тоже была своя секретная школа, но и в нее петербургского гостя пока не пускали: «На все расспросы, как и чему учат в этой школе, мне всё-таки был постоянно один неизменный ответ: “Погоди, с летам всё узнаешь”». Что ж, Лесков ждал. Шли дни «с жирными обедами и мирными беседами», со всеми он уже «стал как свой», ездил вместе с раскольниками на загородную мызу Гризенберг, «по вечерам и ночам таскался в черные дыры раскольничьего пролетариата, где… нашел много вещей, необыкновенно интересных в беллетристическом отношении»325, однако в школу его всё-таки не вели. Лишь когда он заговорил о скором возвращении в Петербург, староверы смягчились. Он наконец увидел то, ради чего приехал.

Школа помещалась в небольшом домике «в трех светлых и довольно чистых комнатках», за наем которых платил старообрядец-купец Григорий Семенович Ломоносов. В одной из них жил с женой учитель Маркиан Емельянов, или Марочка; он занимался с двадцатью двумя мальчиками. Девочек было в два раза меньше, и им преподавала жена Емельянова, у которой, по наблюдениям Лескова, было даже больше педагогического такта. Детей учили читать, писать, считать, петь, обладатели лучших голосов потом пополняли хор. Ученье было недолгим: «чуть ребенок начал скоро читать и выводить каракули – курс кончен, и скорей мальчишку к делу, за ремесло или за прилавок». До Священной истории дело не доходило; Марочка готов был бы преподавать и ее, но подходящих учебников не было. В одном классе, как обычно в сельских школах, занимались ученики разного уровня:

«…учащие букварь сидят о бок с проходящими псалтырь, а псалтырники с учащими часовник, и, как все ученики по старинному обычаю читают вслух, что выходит такое смешение языков, что невозможно довольно надивиться, как рижский раскольничий педагог может во всём этом хаосе что-нибудь понять и за чем-нибудь уследить».

Не у каждого ребенка, по бедности, была своя книга. «Отсюда, разумеется, бестолковость и одна забота учить в долбежку, причем изучаемое нисколько не интересует учащегося».

И вот неутешительный вывод:

«Интереса собою эта школа не представляет никакого, а тем меньше может она представлять собою образец, достойный какого-нибудь подражания»326.

Лесков не сомневался: нужно не размножать такие негодные школы, а «учреждать школы новые с учителями экзаменованными и с хорошо приспособленными учебниками». Из путешествия он привез множество маленьких азбук, напечатанных на толстой голубой бумаге, несколько старинных книг, старообрядческие рукописи, собственные заметки, скопированные документы. Все эти книжечки, книги и бумаги, бережно хранимые им, теперь лежат в фонде Лескова в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ)327.

Eto итогам поездки Лесков составил отчет «О раскольниках города Риги, преимущественно в отношении к школам». Записка была напечатана в типографии Академии наук в количестве 60 экземпляров. Довольно подробно описав высадку на таинственный раскольничий остров, он завершает отчет внятными предложениями: начальные школы для раскольников необходимо открыть, к экзаменам на степень приходского учителя членов общины допустить, а в дальнейшем разрешать преподавание в начальных раскольничьих школах только дипломированным учителям. Наконец, нужно напечатать буквари и Священную историю – гражданским шрифтом, но с привычным раскольникам написанием имен: Исус, а не Иисус, Давыд, а не Давид.

Лесков, как и генерал-губернатор барон Ливен, как и Мельников-Печерский, был убежден, что рассеяние тьмы невежества староверов обнаружит ничтожность различий между двумя ветвями православия и ускорит слияние раскольников с официальной Церковью.

После этой записки, составленной для служебного пользования, Лесков рассказал о своей поездке широкому читателю – сначала в двух статьях «С людьми древлего благочестия», опубликованных в журнале «Библиотека для чтения» (1863. № 11; 1864. № 9), а спустя несколько лет в статье «Искание школ старообрядцами» (1869) в газете «Биржевые ведомости». Простые истины о необходимости допустить старообрядцев до просвещения Лесков повторял еще долго. Наконец в 1873 году, спустя 40 лет после закрытия последней легальной школы в Риге, была организована официальная старообрядческая школа при Гребенщиковской богадельне – вероятно, не без влияния его трудов. Рижские старообрядцы сохранили о нем благодарную память.

Лесков постоянно возвращался к их проблемам и позднее, сформулировав однажды важную для себя мысль: староверы воплотили в себе лучшее, что есть в русских людях:

«Тут нет и тени нашей, будто “прирожденной”, русской вялости и тех формальных “волокит”, без которых мы не можем ничего в ход пустить. У староверов это совсем иначе. Это какие-то янки, окрыленные страстною религиозною кипучестью и готовые вступать в дело сию же минуту…»328

Изнутри прочувствовавший драму раскола, полюбивший культуру и уклад российских староверов, зачарованный стариной и даже логикой «чем старее, тем лучше», Лесков вырастил из этих любви и сродства и «Запечатленного ангела», и «Печерских антиков», отчасти и «Соборян», в которых чувствуется влияние «Жития протопопа Аввакума», судя по всему, прочитанного Лесковым как раз в начале шестидесятых годов (оно было впервые опубликовано Н. С. Тихонравовым в 1861-м). Староверы как неотъемлемая часть русской религиозной жизни постоянно мелькали на страницах его рассказов «Некрещеный поп» (1877), «Однодум» (1879), «Несмертельный Голован» (1880), «Инженеры-бессребреники» (1887); «Фигура» (1889), «Юдоль», «О “квакереях”» (1892).

«Испытуй и виждь»

В конце августа Лесков вернулся в Петербург, в сентябре закончил сочинять записку для министра, затем переделал ее в серию писем к редактору «С людьми древлего благочестия». Параллельно он продолжал работу над романом «Некуда». Лесков признавался потом, что сочинял его в университетском карцере в Киеве: он искал место для уединения, но «всё красили»329, зато в карцере для проштрафившихся студентов никого не было и никто его не тревожил. Воспоминание это может относиться только к 1864 году, вторую половину которого Лесков провел в Киеве. Очевидно, начальные главы «Некуда» были написаны уже в конце 1863-го.

Первый лесковский роман оказался многострадальным – рукопись читали четыре (!) цензора: «Там вымарывались не места, а целые главы, и притом часто самые важные…»330 В итоге роман, за подписью М. Стебницкий, публиковался в «Библиотеке для чтения» Петра Дмитриевича Боборыкина (в номерах с 1-го по 12-й с перерывами) в искалеченном виде. Никогда уже Лесков не восстановил купюры, хотя мог бы, поскольку имел на руках корректуру полной версии романа. Но в 1867 году издатель Маврикий Вольф, уроженец Варшавы, уговорил его ничего не исправлять, ибо «во вставках были сцены, обидные для поляков и для красных, перед которыми он чувствует вечный трепет»331.

Все четыре прижизненных издания романа (в 1865, 1867, 1879, 1887 годах) вышли в журнальной, искромсанной версии. Этот вариант «Некуда» мы читаем и сегодня. Будь текст его напечатан в том виде, в каком был написан, вероятно, он оказался бы лучше выстроен, были бы смещены акценты. Но главного это не изменило бы – в глазах современников «Некуда» всё равно остался бы памфлетом, злым сборником карикатур на реальных лиц.

Роман «Некуда» окончательно рассорил автора с нигилистами

Первые стрелы полетели, когда даже половина романа еще не вышла в свет. Уже в мае 1864 года зажужжала «Оса», посоветовавшая «господину Стебницкому» «оставить писание романов, наводящих уныние и сон, заняться изучением брандмейстерского искусства и писать статьи об одних пожарах»332.

Варфоломей Зайцев, вторая после Писарева скрипка «Русского слова», в обзоре «Перлы и адаманты русской журналистики» не церемонился: «В сущности это просто плохо подслушанные сплетни, перенесенные в литературу…»333 Ему подпели «Санкт-Петербургские ведомости» – филолог и писатель Петр Полевой сообщил читателям: «…роман этот, вероятно, прочитанный немногими, действительно не представляет в себе никаких художественных достоинств»334. Следующей в хор вступила «Искра» с презрительным стихотворным фельетоном от Буренина335. Затем Суворин, укрывшийся под псевдонимом А. И-н, написал о недавнем приятеле в «Русском инвалиде»: «Уж как ломается, бедный, а все не смешно, а только жалость возбуждается…» Подключился и критик «Современника» Григорий Елисеев: «“Некуда” было походом ловкости одного из талантов, которые имеют такое же отношение к литературе, какое имеют к ней швейцары, пишущие поздравительные стихи». Суворин отметился и второй раз, уже в «Санкт-Петербургских ведомостях» в статье «Пропущенные главы романа “Некуда”», на этот раз подписавшись «Знакомый г. Стебницкого»: «Цосподин] Стебницкий – человек не без дарования, и притом оригинального. Дарование это заключается в том, что автор хорошо описывает приметы, даже очень хорошо. Я думаю, что г. Стебницкий… мог бы служить по следственной части»336, – и пригрозил рассказать кое-что значительное из жизни «доктора Розанова», но угрозу эту так и не исполнил.

Боборыкин пытался оправдаться, объяснить, что все совпадения случайны337, – безуспешно. Лесков отправил в «Санкт-Петербургские ведомости» два опровержения – их не стали печатать.

Не заступился никто. На «Некуда» не вышло ни одной положительной рецензии. Вполне предсказуемо представители существовавших в то время идеологических направлений не захотели защищать роман, оказавшийся, как и хотел его автор, шире любого направления. Не появилось ни единого подробного, внимательного разбора текста. Все дружно признали роман доносом, а «господина Стебницкого» заподозрили в связях с Третьим отделением.

Одаренный ярким талантом автор в самом начале пути оказался буквально один против всех, стал отверженным. И это действительно была катастрофа, отголоски которой преследовали его всю жизнь.

В самом ли деле Лесков написал донос, мы еще обязательно обсудим, а пока обратимся, наконец, к самому роману.

Многолетнее отвержение «Некуда» критикой долгое время не позволяло читать его беспристрастно. Мешал не только гам проклинателей автора, но и ядовитый литературный контекст: в 1860-е годы в моду вошли антинигилистические романы, высмеивавшие «новых людей» – революционно настроенную молодежь. Еще до «Некуда» появилось «Взбаламученное море» (1863) А. Писемского, параллельно с романом Лескова в «Русском вестнике» публиковалось «Марево» В. Клюшникова. А вскоре романы-памфлеты с карикатурами на нигилистов полились рекой: «Современная идиллия» (1865) и «Бродящие силы» (1867) В. Авенариуса, «В водовороте» (1870) того же Писемского, «Марина из Алого Рога» (1873) Б. Маркевича, «Скрежет зубовный» (1878) В. Авсеенко, «Панургово стадо» (1869) и «Кровавый пуф» (1875) В. Крестовского, отчасти и «Бесы» Достоевского и «На ножах» самого Лескова, опубликованные почти одновременно. Так что читавшие «Некуда» и сразу по выходе из печати, и год-два спустя, и даже в XX и XXI веках вольно или невольно рассматривали его как часть целого литературного движения, направленного против либералов и прогрессистов.

Посмотрим, что же скрыто в романе помимо шаржей на современников.

Сегодняшнему читателю он покажется до смешного невинным.

Центральный персонаж «Некуда», вчерашняя институтка Лиза Бахарева, мечтает об обновлении собственной жизни и общении с людьми, у которых слово не расходится с делом. Она покидает родительский дом, поселяется в коммуне социалистов и влюбляется в одного из них – благородного Вильгельма Райнера, сына швейцарского пастора. В конце романа Райнер отправляется сражаться за дело восставших поляков, его арестовывают и приговаривают к казни. Лиза, поехавшая проститься с ним, простужается в дороге и умирает от воспаления легких.

Вторая сюжетная линия связана с уездным доктором Дмитрием Розановым, который по настоянию расположенной к нему Лизы уезжает от семейного неблагополучия в Москву, тоже ненадолго увлекается социалистическим учением, посещает салон маркизы де Бараль, где слушает умные разговоры о «красных» и «белых», но, разочаровавшись, бежит и от социалистов, и от либералов, а в финале романа успокаивается отношениями с новой симпатичной знакомой Полинькой Калистратовой и должностью полицейского врача в Петербурге.

Молодое бешенство, с каким изображались социалисты и маркиза де Бараль, а в особенности то, что пародийные портреты писались с реальных лиц[73], не позволили разглядеть, быть может, наиболее любопытное в этом освистанном сочинении.

«Некуда» – едва ли не самая интимная книга Лескова. В ней сформулировано его кредо, актуальное для 1860-х годов, по всем основным общественным, политическим и личным вопросам. Последнее особенно ценно, потому что о личном Лесков молчал и в публицистике, и в письмах, которых от этих лет осталось совсем немного. Нестор Долинский, персонаж написанного год спустя романа «Обойденные», – тоже в какой-то мере автопортрет, но значительно более бледный, чем доктор Розанов.

В «Некуда» и в самом деле бьются тоска и потерянность, судя по всему, переполнявшие Лескова в начале 1860-х. Презиравшие институт семьи нигилисты, едко высмеянные автором, оказались в тупике, но и сам он был «разбит на одно колено»: с женой разъехался, с дочкой не общался. Романный доктор Розанов забрал дочь у капризной жены – Веру Лескову до поступления в пансион растила взбалмошная мать338. И в вопросах семейного счастья, и в поиске философских основ существования Лесков не понимал: к кому примкнуть, куда двигаться?

Много позже, 23 декабря 1891 года он признавался в письме литературному критику Михаилу Протопопову:

«Катков имел на меня большое влияние, но он же первый во время печатания “Захудалого рода” сказал Воскобойникову: “Мы ошибаемся: этот человек не наш\” Мы разошлись (на взгляде на дворянство), и я не стал дописывать роман. Разошлись вежливо, но твердо и навсегда, и он тогда опять сказал: “Жалеть нечего – он совсем не наш”. Он был прав, но я не знал: чей я? “Хорошо прочитанное евангелие” мне это уяснило, и я тотчас же вернулся к свободным чувствам и влечениям моего детства… Я блуждал и воротился, и стал сам собою — тем, что я есмь. Многое мною написанное мне действительно неприятно, но лжи там нет нигде – я всегда и везде был прям и искренен… Я просто заблуждался – не понимал, иногда подчинялся влиянию, и вообще – “не прочел хорошо евангелия”. Вот, по-моему, как и в чем меня надо судить!»339

Вся нелепость отождествления героя и автора остро вышучена была еще Лермонтовым в предисловии к «Герою нашего времени». Но тут случай особый: «Некуда» – дебют Лескова в крупной форме. Писатель пока не слишком опытен в романном жанре и еще попросту не умеет (а возможно, и не хочет) как следует прятаться в персонажах, а потому передает Розанову много своего. Но даже принимая это в расчет, мы понимаем, что уездный доктор Дмитрий Петрович Розанов, конечно, не равен автору, он – лишь окно, распахнутое в мир умонастроений и переживаний Николая Семеновича Лескова начала 1860-х годов. Нигде потом в лесковской прозе мы не встретим такого откровенного свидетельства происходившего в его разуме и душе.

Яснее всего доктор Розанов заявляет свою позицию в беседах с Лизой Бахаревой:

«Я вам сказал: моя теория – жить независимо от теорий, только не ходить по ногам людям.

– А это не вразлад с жизнью?

– Напротив, никогда так не легко ладить с жизнью, как слушаясь ее и присматриваясь к ней. Хотите непременно иметь знамя, ну, напишите на нем “испытуй и виждь”, да и живите»340.

Это проговорка. «Испытуй и виждь» – лозунг никак не уездного лекаря, принимающего трудные роды, вскрывающего гнойные раны, чья душа хорошенько потерта наждаком чужих смертей и страданий, но тонкого художника, задача которого сводится к вслушиванию и вглядыванию в жизнь. Не доктор Розанов – художник Лесков рассуждает о возможности драмы в простом народе, и он же, незаметно отодвинув героя в тень, светлой мартовской ночью говорит с Лизой о своей вере в поэзию и о «поэтической науке психиатрии», почти переходя на стихи: «Вот ночь, этот льющийся воздух, трепетный, робкий свет, искренний разговор с молодой, чуткой женщиной…»341 Потом он берется за докторскую диссертацию по «поэтической науке». Художнику особенно больно всякое проявление жизненной грубости, и доктору Розанову невыносимо слушать пьяные песни разбушевавшихся социалистов, их рассуждения о равенстве полов и ненужности брака. Вот почему Розанову и спрятавшемуся за его спиной Лескову милей духовные песнопения староверов (куда без них после рижского путешествия?), с которыми герой знакомится в своей московской одиссее: «Внимательно смотрел Розанов на этих стариков, из которых в каждом сидел семейный тиран, способный прогнать свое дитя за своеволие сердца, и в каждом рыдал Израиль “о своем с сыном разлучении”»342. Появление в повествовании старообрядцев никакого дополнительного смысла не несет; тем не менее им посвящена целая глава «Люди древнего письма» – Лескову необходимо показать, как открыт Розанов самым разным явлениям жизни, которую он предпочитает любой теории.

Через восприятие Розанова даны все основные персонажи романа. И когда он смотрит на социалистов, словно осколок кривого зеркала оказывается в его глазу. Вот какими доктор видит лидера коммуны Петра Белоярцева и ее гостя Ивана Завулонова (списанных, напомним, соответственно со Слепцова и Левитова):

«По зале ходили два господина. Один высокий, стройный брюнет, лет двадцати пяти; другой маленький блондинчик, щупленький и как бы сжатый в комочек. Брюнет был очень хорош собою, но в его фигуре и манерах было очень много изысканности и чего-то говорящего: “не тронь меня”. Черты лица его были тонки и правильны, но холодны и дышали эгоизмом и безучастностью. Вообще физиономия этого красивого господина тоже говорила “не тронь меня”; в ней, видимо, преобладали цинизм и половая чувственность, мелкая завистливость и злобная мстительность исподтишка. Красавец был одет безукоризненно и не снимал с рук тонких лайковых перчаток бледнозеленого цвета.

Блондинчик, напротив, был грязноват. Его сухие, из-желта-серые, несколько волнистые волосы лежали весьма некрасиво; белье его не отличалось такою чистотою, как у брюнета; одет он был в пальто без талии, сшитое из коричневого трико с какою-то малиновою искрой. Маленькие серые глазки его беспрестанно щурились и смотрели умно, но изменчиво. Минутою в них глядела самонадеянность и заносчивость, а потом вдруг это выражение быстро падало и уступало место какой-то робости, самоуничижению и задавленности. Маленькие серые ручки и сморщенное серое личико блондина придавали всему ему какой-то неотмываемо грязный и неприятный вид. Словно сквозь кожистые покровы проступала внутренняя грязь»343.

«Цинизм», «половая чувственность», «мелкая завистливость и злобная мстительность исподтишка», человек-«комочек», «самоунижение», «задавленность», «неотмываемо грязный и неприятный вид»… Можно было бы заключить, что Розанов – человек недобрый, если не знать, что Лесков отодвигает доктора в сторону и сам рассказывает об этих персонажах.

Так можно писать, лишь имея личные счеты. Но что дурного сделали Лескову Слепцов и Левитов? Ничего. Это счет к самому себе. С таким отвращением можно говорить только о собственных фатальных промахах. Заодно Лесков не простил всех, кто имел к этим промахам отношение, кто невольно выступил в роли его менторов и в итоге – соблазнителей. Ничипоренко и Слепцов соблазняли его, не освоившегося в Москве провинциала, в ересь радикализма, Салиас-де-Турнемир – в ересь либерального пустозвонства. И он соблазнился: читал «Колокол», верил Герцену, пламенно обсуждал судьбы России и, кажется, даже сам жил в слепцовской коммуне344.

«Некуда» – это не донос, а прощание с незадавшейся молодостью и проклятие ее. Лесков рвал со всеми, не простив им своих ошибок. Он снова и снова убеждал себя и мир в узости их взглядов на мужчину и женщину, на семью и образование, на политическое и экономическое будущее России. Люди, прежде близкие ему, обратились в «памятники прошедших привязанностей»345.

Но автобиографизм Розанова задал и его ограниченность. Доктору действительно некуда расти. С первых же страниц романа он – человек сложившийся, зрелый, с профессией в руках, хотя и с занозой в сердце: семейной драмой и маленькой дочкой, которую ему удается отвоевать, но которая на самом деле ему неинтересна. Розанов недаром считает себя «разбитым»: он не в состоянии наладить отношения с «полусумасшедшей от природы» женой, а та жалуется всему свету на развратного мужа; в трудные минуты он с отчаяния прибегает к испытанному русскому утешению – горько запивает, – ничего доброго впереди для себя не видит и по большому счету ничего не хочет, кроме одного: стать, наконец, счастливым.

Куда такому развиваться, в каком направлении двигаться? Можно, конечно, сменить обстановку. И доктор отправляется в Москву. Однако, поскольку он мудр лесковским умом, проницает в сердцах и жизни, переезд в другой город ни развить, ни обогатить его не может. «Эгоист», отстаивающий «рутину» – аттестует его Лиза Бахарева в минуту ссоры. В финале романа Розанов получает желанное счастье: «уголок» с Полинькой Калистратовой и их ребенком, надежную службу. Большего ему, среднему человеку, и не надо. Он так и не закончит диссертацию по «поэтической науке психиатрии» и, в отличие от своего приятеля и коллеги Лобачевского, искренне увлеченного медициной и неустанно движущегося вперед, останется просто хорошим доктором. Казалось бы, ничего дурного. Но слишком уж робко и словно неуверенно описывает Лесков жизненную удачу Розанова. К тому же устраивает его «полицейским врачом» (как мы помним, с обличений этой категории медиков он начинал свою журналистскую карьеру). В таком обыденном, отнюдь не поэтичном завершении пути любимого героя звенит безнадежность; «некуда», пронизывающее роман, относится не только к революционному пути, но и к пути основательного и честного человека.

В 1890-е годы Лев Толстой высказался о романе и его авторе: «Николай Семенович раньше меня начал ту работу, которой я заинтересовался позднее. Он еще в “Некуда” доказывал, что без христианского духа немыслимо братское общежитие людей, и его Знаменская коммуна распалась именно по этой причине. Лесков первый осветил эту истину из нигилистической жизни в нашей литературе. Наши критики не умели оценить в нем этот труд. Лесков – писатель будущего, и его жизнь в литературе глубоко поучительна»346.

Общность с Лесковым, о которой говорил Толстой, очевидно заключалась в том, что оба верили в силу «христианского духа». Об отношении Лескова к Толстому мы еще поговорим, пока же заметим, что «Некуда» – как «Война и мир», «Анна Каренина» – кроме прочего, попытка написать семейный роман. Только в роли Анны Карениной у Лескова выступает доктор Розанов; выход, который он находит, – отношения с Полинькой Калистратовой – мало отличается от соединения Анны с Вронским. Но Толстой – моралист и приговаривает свою героиню к смерти. Лесков – мягче, тем более что гибель Розанова означала бы практически авторское самоубийство. Однако именно «мысль семейная» в «Некуда» важна не меньше, чем социальная и антинигилистская.

«Некуда» можно считать романом о поиске дома и о бездомности, душившей и нигилистов, и любимых героев автора – Райнера, Лизу, Розанова.

Как свидетельствовал сам Лесков, «Некуда» «писан весь наскоро и печатался прямо с клочков, нередко писанных карандашом, в типографии»347. Следы поспешности видны и в композиции, и в стилистической и жанровой неоднородности текста. В первой книге («В провинции») преобладает неторопливое нравописательство, во второй («В Москве») – авантюра и памфлет и только в третьей («На невских берегах») проступают черты романа идеологического, философского. Бурлеск сменяется трагикомедией, трагикомедия мелодрамой, мелодрама пародией348; текст словно «ведет и корчит». В этой пестроте и сбивчивости объединяющим для всех героев оказывается мотив дома, поиска пристанища – и экзистенциального, и земного, имеющего физические очертания.

Лесков написал еще и роман о необходимости иметь дом и тупике бездомности. Потому что тем, у кого нет настоящего дома, действительно некуда идти. Розанов, пережив семейный крах, не может вернуться к жене, отправляется в соседнюю гостиницу, где погружается в недельный запой. Недаром дешевый гостиничный номер с грязными обоями – любимое пространство Достоевского: чужое необустроенное жилье делает жизнь духа острее и болезненнее. Для Лескова интерьер тоже предмет постоянного интереса, но по иным причинам: он сам жаждет дома – уютного жилища, крепости, в которой можно укрыться с милой подругой от невзгод и врагов. Иначе он не описывал бы обстановку квартир и домов, в которых оказываются его герои, с таким, почти маниакальным упорством. Повествователю не слишком важно, во что герой одет, что читает; важнее, где он живет, – это объясняет его душу. Лесков обнажает собственный прием:

«Говорят, что человеческое жилище всегда более или менее точно выражает собою характер людей, которые в нем обитают. Едва ли нужно доказывать, что до известной степени можно допустить справедливость этого замечания»349.

Не случайно дома в «Некуда» – живые:

«На Чистых прудах все дома имеют какую-то пытливую физиономию. Все они точно к чему-то прислушиваются и спрашивают: что там такое?»350

Элегантна и изящна квартира польского революционера Рациборского с мягким полукруглым диваном, креслами, ореховым столом и оттоманкой. Тщательно описана горница игуменьи Агнии, «разделенная пополам ширмами красного дерева, обитыми сверху до половины зеленою тафтою»; за ширмами – кровать «с прекрасным замшевым матрацом», ночной столик, шкаф с книгами, два мягких кресла, по другую сторону ширм – «богатый образник с несколькими лампадами, горевшими перед фамильными образами в дорогих ризах; письменный стол, обитый зеленым сафьяном с вытисненными по углам золотыми арфами, кушетка, две горки с хрусталем и несколько кресел»351.

Прямая, сыплющая несколько деревянными афоризмами игуменья Агния Бахарева прежде вращалась в высшем свете, и следы роскоши остались в убранстве ее жилья. Однако мать игуменья знает толк не только в красоте и русских поговорках, но и в житейских вопросах и, конечно, крепко стоит на ногах подобно ее письменному столу, обитому сафьяном.

Почти влюбленно зарисовал Лесков «колыбельный уголок» институтской подруги Лизы Бахаревой Женни Гловацкой, дочери смотрителя училищ, живущего в «каменном флигельке»:

«Такая была хорошенькая, такая девственная комнатка, что стоило в ней побыть десять минут, чтобы начать чувствовать себя как-то спокойнее, и выше, и чище, и нравственнее. Старинные кресла и диван светлого березового выплавка с подушками из шерстяной материи бирюзового цвета, такого же цвета занавеси на окнах и дверях; той же березы письменный столик с туалетом и кроватка, закрытая белым покрывалом, да несколько растений на окнах и больше ровно ничего не было в этой комнатке, а между тем всем она казалась необыкновенно полным и комфортабельным покоем»352.

Понятно, что Женни, выйдя замуж за Вязмитинова, свою московскую квартиру тоже сделала «прехорошенькой». Лесков и ее тщательно описывает. Избавим читателя от рассказа о гостиной и детской, перейдем сразу к итогам:

«У Вязмитиновых уже всё было приведено в порядок, всё глядело тепло и приятно.

– Рай у тебя, моя умница, – говорила, раздевшись в детской, няня»353.

Няню Абрамовну Лесков сделает одной из своих поверенных и вложит в ее уста очень важные оценки.

В партию правильных и «домовитых» персонажей входит и Полинька Калистратова, поселенная автором у Египетского моста:

«Жилье ее состояло из двух удобных и хорошо меблированных комнат, кухни и передней. С нею жила опрятная кухарка немка и то маленькое, повитое существо, которое, по мнению Вязмитинова, ставило Полиньку Калистратову в весьма фальшивое положение. <…> Розанов был у Полиньки каждый день, и привязанность его к ней нимало не уменьшалась. Напротив, где бы он ни был, при первом удобном случае рвался сюда и отдыхал от всех трудов и неприятностей в уютной квартирке…»354

Когда-то Полинька пыталась заработать на жизнь содержанием дешевой гостиницы; теперь ей это ни к чему – у нее есть квартира и доктор Розанов.

Полюбовавшись этим незаконным, но с душой свитым гнездышком, Лесков в той же главе переходит к описанию житья «граждан в Доме». Domus Concordiae (Дом Согласия), снятый социалистами на паях, – пародия на настоящий дом. Не зря Абрамовна иначе как «вертепом» его не называет.

Архитектура здания уродлива:

«Дом, к которому шел Розанов, несколько напоминал собою и покинутые барские хоромы, и острог, и складочный пакгауз, и богадельню. Сказано уже, что он один-одинешенек стоял среди пустынного, болотистого переулка и не то уныло, а как-то озлобленно смотрел на окружающую его грязь и серые заборы»355.

Здесь, разумеется, неуютно, холодно. Дверь комнаты Лизы не запирается на ключ, в передней темно. Внизу здания тянется длинный подвальный этаж – там, предполагает автор, когда-то были «пытальные», а сейчас по холодному полу скачут жабы. Лесков никак не может остановиться в описании царящего здесь убожества: побелка на стенах пожелтела, окна давно не мыты, крыльцо безобразно, «дом этот лет двенадцать был в спорном иске и стоял пустой, а потому на каждом кирпиче, на каждом куске штукатурки, на каждом вершке двора и сада здесь лежала печать враждебного запустения». Фундамент дома русских революционеров – болото с жабами и пыточные камеры. Мотив неуюта, неопрятности Domus'a, из которого бежит даже прислуга, не понимая, кто ее хозяин, становится сквозным.

Вероятно, Лескову не нужно было прибегать к гротеску – он описывал Domus с натуры. Напомним, что русский писатель и публицист Василий Слепцов, вдохновившись примером героев романа Чернышевского «Что делать?», снял на Знаменской улице просторную одиннадцатикомнатную квартиру, где поселились его единомышленники, мужчины и женщины, каждый в отдельной комнате. Жильцы вели общее хозяйство, но крайне неумело, и коммуна распалась, не просуществовав и года. Фаланстер [74], в котором размещалась реальная Знаменская община356, по воспоминаниям современников, действительно не отличался уютом: «Зала была довольно большая, но низковатая и плохо освещенная; небольшая лампа висела над длинным столом, обитым клеенкой, и кругом его сидели за чаем члены коммуны и гости; некоторые из гостей, за неимением стульев, расхаживали по комнате или сидели на окнах. Кроме стульев и стола, не имелось другой мебели»357.

К «гражданам» лесковского Domus" а в «Некуда» примыкают другие «полубездомные» – социалисты-приживалы, поселившиеся в нанятую Райнером просторную квартиру и разрушающие ее уют. Среди последних – кандидат юриспруденции, трогательный поляк Юстин Помада, нежный, но никем не любимый; в финале романа он гибнет в лесу, в Беловежской Пуще, сражаясь в отряде польских мятежников. Вскоре расстреливают и предводителя отряда Вильгельма Райнера, прототипом которого стал Артур Бенни.

Лесков, по сути, предрек в романе судьбу Бенни, который погиб в борьбе за чужое правое дело: сопровождал гарибальдийские отряды в качестве репортера, 3 ноября 1867 года был ранен в Ментане во время разгрома Гарибальди и умер в госпитале от гангрены. Тем не менее он успел вкусить обычного человеческого счастья: выехав за границу вместе с Марией Николаевной Коптевой, женился на ней.

Лесков не просто предсказал обстоятельства гибели честного революционера. С Бенни была связана мистическая история. Лесков верил в загробную жизнь и, по свидетельству его сына, договорился с Бенни: тот, кто раньше умрет, должен явиться другому во сне. «Бенни уехал в Италию, и отец однажды рассказывает моей матери виденный им ночью сон: стоит Бенни с поднятой рукой, из которой струится кровь, а сам он ласково, ласково улыбается. Месяц спустя пришло известие о том, что незадолго до этой ночи Бенни, ранен[н]ый в бою под Ментоной в правую руку, был вторично ранен в ту же руку французским кирасиром и вскоре после того скончался. Отец, веривший в общение с потусторонним миром, нашел в этом лишнее подтверждение своей вере»358.

Интересно, что вдова Бенни Мария Коптева предельно холодно отозвалась о повести «Загадочный человек», в которой Лесков рассказал о судьбе ее мужа и попытался реабилитировать революционера, несправедливо обвиненного в сотрудничестве с Третьим отделением. Уже после смерти Лескова, в 1897 году, «Русское богатство» напечатало ее письмо по поводу публикации в «Северном вестнике» очерков Акима Волынского, где было процитировано воспоминание литератора Александры Толиверовой о последних минутах Артура Бенни и приезде «его друга» лишь на следующий день359. Являвшаяся этим «другом» Мария Николаевна обстоятельства своего приезда описывала совершенно иначе, без мелодраматических подробностей. В основном она разгневалась на Толиверову, но досталось и Лескову: «Даже и жизни Бенни Лесков не знал, отчего целые страницы будто бы биографии “Загадочного человека” заняты рассказами о том, как будто бы он будил пьяного, или неинтересными разговорами с Ничипоренко.

В этой богатой событиями жизни Лесков не нашел другого материала, так мало он знал его!»360 Ничто в этом отклике не выдает знакомства Коптевой с «Некуда», но трудно представить, чтобы она роман не читала; возможно, обида за Бенни маскировала более давнюю и глубокую обиду за собственный портрет в романе.

Отдельно заметим, что «Некуда» – это еще и собрание пейзажей, великолепных по тонкости исполнения, менее изысканных, чем тургеневские, но в этой непосредственности и заключается их прелесть. Вот, например, необычайно поэтичное описание сельской сырости и навозной вони:

«Погода стояла прекрасная: дни светлые, тихие и теплые. Снег весь подернулся черным тюлем, и местами показались большие прогалины, особенно по взлобочкам. Проходные дорожки, с которых зимою изредка сгребали лишний снег, совсем почернели и лежали черными лентами. Но зато шаг со двора – окунешься в воду, которою взялся снег. Ездить можно было только по шоссе. Мужички копались на дворах, ладя бороны да сохи, ребятишки пропускали ручейки, которыми стекали в речку все плодотворные соки из наваленных посреди двора навозных куч. Запах навоза стоял над деревнями. Среди дня казалось, что дворы топятся, – так густы были поднимавшиеся с них испарения. Но это никому не вредило, ни людям, ни животным, а петухи, стоя на самом верху куч теплого, дымящегося навоза, воображали себя какими-то жрецами. Они важно топорщили свои перья, потряхивали красными гребнями и, важно закинув головы, возглашали: “Да здравствует весна, да здравствуют куры!”»361.

О rusl[75] Прочитавшие приведенный фрагмент, конечно, разглядели, как много в нем не только иронии, но и любви. Карамзинско-пушкинские аллюзии очевидны и в других пейзажных зарисовках, открывающих, что склонность Лескова к краскам и оттенкам проявилась уже в «Некуда». Не будем утомлять читателя новыми примерами – описаниями луговой поймы, бархатного луга, глубокого оврага с «красно-бурыми обрывами», черно-синей щетки соснового леса, мелководной речки, «заросшей по загибинам» красноватым тростником и початником, потряхивающим на ветру «бахромчатыми красноватыми повязочками».

И всё же намного больше, чем краски русской природы и смена времен года, интересны автору «Некуда» персонажи и их прототипы, составившие роману скандальную славу. Мы, наконец, подобрались и к этому сюжету.

«Фотографические снимки»

Растянувшийся на годы крик «Ату его!», в который слились отклики «Осы», «Русского слова», «Искры», «Санкт-Петербургских ведомостей», «Современника» и других изданий, объяснялся в конечном счете вовсе не антилиберальной направленностью «Некуда», а тем, что его автор посмеялся над реальными живущими в Москве и Петербурге людьми. По иронии судьбы в «Библиотеке для чтения», где был напечатан роман, под псевдонимом Евгения Тур публиковалась графиня Салиас-де-Турнемир. Действительно ли молодой издатель журнала Петр Боборыкин не заметил ее сходства с одним из персонажей «Некуда» или заметить не пожелал, неясно.

В вышеназванной статье «Перлы и адаманты русской журналистики» Варфоломей Зайцев писал о большей уместности «фотографических снимков» не в романе, а в немецких полицейских журналах и газетах, помещавших на своих страницах фотографии преступников.

Всех особенно возмущало не столько то, что Лесков разделывался с идеологическими оппонентами, как Писемский или Клюшников, и даже не то, что он писал портреты персонажей с реальных людей. Так вообще устроена литература реалистического направления – она изображает жизнь. Никто ведь не топтал Тургенева за то, что в «Первой любви» он рассказал историю собственного отца. Однако Лесков не просто описал своих знакомых, но сделал это с сарказмом, к тому же издевался над вчерашними единомышленниками, вместе с которыми ходил в гости, пил и ел за одним столом, которые, как графиня Салиас, ему помогали.

Это и было сочтено нарушением приличий, более того – предательством, которое сейчас же перевели в политическую плоскость, назвав «Некуда» доносом. Как разрастается снежный ком клеветы, изобразил Грибоедов в «Горе от ума». Лесков испытал это на себе. Слух о «шпионстве» «Стебницкого» передавали из уст в уста, на него прозрачно намекали в статьях. Не исключено, что Островский, придумывая Глумова – персонажа пьесы «На всякого мудреца довольно простоты», умника, тайно ведущего обличительный дневник, – учитывал историю Лескова.

Молва о шпионстве рождалась не на пустом месте – власти действительно имели сеть осведомителей, все это знали, только не всегда угадывали, кто именно был “засланным казачком”. Например, о членах Знаменской коммуны и их близком окружении информировала Третье отделение петербургская мещанка М. С. Степанова362. Лесков во многом был грешен, но в этом неповинен совершенно. С первых и до последних своих дней в литературе выше всего он ставил независимость от общественного мнения, от полиции, от высшего начальства, от государя и бережно ее хранил. Это не он доносил – о нем. В Государственном архиве Российской Федерации хранится «Агентурное донесение об изображении писателем Лесковым Н. С. (псевд. Стебницкий М.) писательницы Тур Е. (гр. Салиас де Турнемир) в романе “Некуда” и о его политической благонадежности» от 7 марта 1867 года: «Лесков, пишущий под псевдонимом Стебницкого, человек даровитый, но не пользуется в литературных кружках ни любовью, ни уважением за свой вздорный и сварливый характер. На литературном поприще его поддержала известная писательница Евгения Тур… у которой он был гувернером или учителем при сыне. Впоследствии он отплатил ей черной неблагодарностью: в первом романе своем “Некуда”, вообще наполненном личностями, Стебницкий вывел Евгению Тур в самом смешном и карикатурном виде. В политическом отношении его можно считать благонадежным»363. Вероятно, сведения агента, что Лесков был гувернером или учителем сына графини Салиас, не соответствуют действительности; во всяком случае, никаких подтверждений тому нет.

Как и в «пожарной» истории, оправдаться было невозможно. Лесков превосходно понимал, как работает обвинительная общественная машина, и описал ее в «Некуда» еще до того, как его самого заподозрили в предательстве: как мы помним, доктор Розанов, разочаровавшись в «правом деле» и желая уберечь заговорщиков от возможного ареста, уничтожил литографский камень и напечатанные прокламации, после чего и прослыл «шпионом».

«Розанов писал свою диссертацию. Неделя шла за неделей, и уже приближались рождественские праздники, а Розанов не делал ни шагу за ворота больницы. Он очень хорошо знал, что слухи о его “подлости” и “шпионстве” непременно достигли до всех его знакомых, и сначала не хотел идти никуда, чтоб и людей не волновать своим появлением, и себя не подвергать еще длинному ряду незаслуженных оскорблений. Оправдываться же он не мог. Во-первых, всё это было ему до такой степени больно, что он не находил в себе силы с должным хладнокровием опровергать взведенные на него обвинения, а во-вторых, что же он и мог сказать? Одни обвинения были просто голословные клеветы или подозрения, для опровержения которых нельзя было подыскать никаких доказательств, а других нельзя было опровергать, не подводя некоторых людей прямо к неминуемой тяжелой ответственности»364.

Как и Розанов, Лесков ушел из шумной компании, в деле социалистической революции разочаровался и если до выхода «Некуда» не был обвинен в «шпионстве», то уж после – несомненно.

Масштаб начавшейся травли несравним с «пожарной» историей. Записные остряки упражнялись в злословии взахлеб и наперебой. Некоторые их отзывы мы уже приводили выше. Самое время проверить, до какой степени Лесков был точен в описании реальных лиц и фактов, действительно ли делал «фотографические снимки».

Понять это довольно просто – достаточно сопоставить роман и документальные свидетельства. Работа эта отчасти уже проделана критиком, беллетристом и автором проницательных пародий Александром Алексеевичем Измайловым в неоконченной книге «Лесков и его время»365. Измайлов положил рядом текст «Некуда» и воспоминания Авдотьи Панаевой. Портрет Слепцова в этих сочинениях во многом совпал – несмотря на то, что Лесков пишет его с презрением, а Панаева с симпатией, «рукою в бархатной перчатке». Позерство, неутомимость, обилие скоротечных любовных связей, умение говорить с людьми низшего класса, попытки организовать просветительские лекции для женщин – всё это есть и в Белоярцеве кисти Лескова, и в Слепцове кисти Панаевой. Измайлов ссылается и на несколько фантастические воспоминания Николая Успенского, которые тот записал более чем 20 лет спустя после событий; тем не менее в главном Успенский совпадает и с Лесковым, и с Панаевой – его Слепцов тоже денди и фат: «На нем была щегольская куртка, а на голове красовалась шапочка с золотой кисточкой»366. Добавим, что отдельные черты Слепцова («баловень женщин», превосходный рассказчик), а также многие детали распорядка и быта коммуны (лекции, чаепития, частые гости) в воспоминаниях одной из ее участниц, Александры Григорьевны Маркеловой, также изображаются похоже367.

В этом отношении особенно интересен ключевой персонаж романа Лиза Бахарева. В отличие от Розанова, она развивается, меняется на глазах. Написана Лиза с очевидной симпатией, хотя явно не слишком близка автору.

Ее образ Лесков создавал, опираясь на впечатления от знакомства с уже упоминавшейся Марией Николаевной Коптевой – дочерью статского советника, которая, сблизившись с нигилистами, покинула родительский дом и переехала в Знаменскую коммуну. Но если карикатуры Лескова на Слепцова, Ничипоренко и других социалистов подробно изучались, пара Лиза Бахарева – Мария Коптева никогда не рассматривалась исследователями. Между тем весьма детальный документальный рассказ о Коптевой сохранился в «Записках» Екатерины Ивановны Жуковской, в первом замужестве Цениной (1841–1913), уникальность которых заключается в том, что мемуаристка сама жила в Знаменской коммуне, а до этого училась с Марией в Институте благородных девиц.