Путешествие Феди Карасика

Федя и не думал выходить на берег. Получилось как-то само собой. На Федю нажали сзади, и ему невольно пришлось идти, куда идут все. Вот под ним и трап с поперечными планками.

Толпа вынесла Федю на пристань, а потом с пристани — на берег. Ничего себе — и опомниться не успел! Федя было повернул назад, но тут он увидел впереди себя два голубых бантика под конвоем фотографа. Они неторопливо шли по улице вверх. Бритоголовый вытирал лысину платком, Наташа шла рядом, и потому, что ее вели за руку, ей можно было идти вперед, а глядеть назад, на пристань, повернув голову через плечо. Вот она споткнулась о булыжник и полетела бы, если бы ее не поддерживали. Федя весело улыбнулся. Наташа снова обернулась, показала Феде язык.

За деревьями проглядывал многоэтажными домами город. «Пойду и куплю себе мороженого», — надумал Карасик. Он решительно направился к этим домам, следом за бантиками. Если от них не отставать, то можно и город посмотреть, и на пароход не опоздать. Все-таки со взрослыми в некоторых случаях лучше: с ними надежней, не надо по каждому пустяку тревожиться, знаешь, что есть кому беспокоиться. А то все сам. Федя знает, что в больших городах и пароход стоит больше, по три, а то и по четыре часа, но мало ли что. Бывает, запоздал он в дороге, тогда, чтобы наверстать время, сокращает стоянки.

Следуя за бантиками, Федя попал в настоящий лес. Конечно, это был не лес, а парк, но такой густой, что Феде показалось: он в лесу.

Вышли из парка, и на углу улицы Федя увидел мороженщицу в белом халате. Но к ней выстроилась очередь. Что ж, придется постоять.

Последним в очереди стоял мальчишка, краснощекий и толстый. Когда очередь подвинулась, мальчишка девчоночьим голосом сказал:

— Три мороженых.

— Осталось только два: тебе одно и вот мальчику.

— Извините, товарищ продавец, но очередь моя, — вдруг по- взрослому сказал толстяк.

Мороженщица осуждающе покачала головой, но отдала оба мороженых краснощекому, а Карасику сказала:

— Ты подожди, сейчас свеженького привезу.

— Да ничего, я еще где-нибудь найду.

Путеводных голубых бантиков теперь впереди не было, и Карасик шел безо всяких ориентиров из улицы в улицу Мороженого, однако, больше не попадалось. Тогда он решил сесть в трамвай — пешком много ли пройдешь. Проехав четыре остановки, Федя вышел возле большущего здания. Магазинов что-то нигде не было видно, и людей стало меньше. На здании он прочитал: «Саратовский государственный университет имени А. Г. Чернышевского», Здания, похожие на то, возле которого стоял Карасик, возвышались в отдалении за высокими оградами. Мимо группами в разных направлениях шли парни и девушки.

«Студенты, — предположил Федя и решил: — Кончу десятый — поступлю в университет».

Федя знал, что в Саратове есть музей Чернышевского и театр имени Чернышевского. Это потому что Чернышевский жил в Саратове. Как, например, в Горьком все имени Горького, потому что Горький жил в Нижнем Новгороде. Это объяснил ему Владимир Сергеевич.

И еще одно умозаключение сделал Федя, он сравнил Саратов и Волгоград, и установил, что они совершенно не похожи. В Саратове зеленые уютные улочки со старинными домами, а в Волгограде широкие, сквозные, и дома все новые. И понятно, ведь Волгоград весь заново после войны построили.

«Интересно, Владимир Сергеевич в университете учился или еще где?» — наметил Карасик спросить по возвращении на «Чайковский». И как только вспомнил про пароход, сел в трамвай и поехал обратно, а то и на самом деле прогулять можно отправление.

Когда ровно через четыре остановки он вышел из трамвая, увидел возле «Булочной» надпись «Мороженое». Но кафе «Мороженое» оказалось закрытым.

Нет, не везет Карасику с мороженым. Федя вздохнул и в этот момент до его слуха донеслось:

— Ту-у-у! Ту-ту-ту-у!

Федя снова вспомнил, что он в незнакомом городе, что ему надо на пароход и, может, это «Чайковский» дает гудок. Сердце его тревожно забилось. Он огляделся вокруг, словно хотел кого позвать на помощь. Улицы какие-то одинаковые, по какой идти, чтобы попасть к Волге, не разберешь.

Но откуда же раздался гудок — с той стороны или с этой? Вроде бы с этой. Федя припустился, что было сил. Нет, не туда бежал, не в ту сторону!.. Перед Карасиком развернулась широкая площадь, в нее впадали, как в озеро реки, улицы. Обрадовался, увидев тот самый парк, через который шел с пристани. Но в какой стороне парка — Волга? Федя с тоской оглядывается по сторонам, соображая. «Если здесь, с этой стороны парка, город, — сосредоточенно думает он, — значит, в противоположном его конце — Волга, ведь в парк я попал сразу с набережной. Для верности неплохо бы спросить вот у этого дяди в шляпе с тросточкой». Но Федя молча пропустил гражданина в шляпе мимо себя. Чего тут страшного, взял бы да спросил, так нет — стесняется. Ведь знает же поговорку: «Язык до Киева доведет», а не пользуется языком. Увидел бы сейчас отец — засмеял за такое поведение.

Ему, Феде, до Киева не надо, ему бы до пристани и чтобы пароход не отошел…

Федя бежал по аллеям, и ему казалось, что парку не будет конца. Бежал, и ему вспоминались слова мамы: «Смотри, Федя, на пристанях не выходи, не дай бог — отстанешь от парохода».

Ясно, так и случилось. Вот тебе и приключение…

Парк кончился. По булыжной улице Федя понесся вниз к Волге, к причалу.

Он смотрел на причал и не верил своим глазам, парохода не было.

Говорила же мама, предупреждала… Эх, раззява!.. Что же теперь делать?.. Тут бы Феде что-то предпринять, а он и не знает — что. Пароход-то не вернешь… Уплыли без него на верхней полке портфель с бумагами, с трусами и майкой, кружка с кипятком.

Федя сел на скамью возле камеры хранения багажа, уперся локтями в колени, голову — на ладони и загоревал. Съездил к бабушке в гости! Попутешествовал! Возвращаться домой?.. А как?.. Кто его посадит на пароход без билета?.. Придется идти пешком. А что? Пойдет по берегу Волги, и — прямо до Крутоярска. А там как-нибудь на трамвайчике переберется. В крайнем случае, если не удастся без билета, можно и переплыть Волгу… Тут локоть Фединой правой руки соскочил с ноги, о которую опирался, и Федя нащупал на ноге под штанами твердый квадратик. Деньги!.. «Как же это я забыл про пять рублей!? — ликовал Федя. — В трусах-то у меня пять рублей зашиты!»

Это открытие приободрило Федю, но ненадолго. Ведь главная беда в том, что теперь надо возвращаться домой. Что скажет отец?.. Скажет: «Эх ты, лапша недоваренная. А я на тебя надеялся…». И Федя снова пригорюнился. Откуда-то приплыло: «Корабль Одиссея терпел крушение. Одиссей остался один… И тут он…» Но игра в Одиссея почему-то не получалась. Видно, теперь Феде было не до Одиссея.

Федя представил, как на палубе первого класса, облокотившись на перила, стоит длинноногая девчонка с голубыми бантиками в коротких косичках, как она пытается заглянуть вниз, туда, где, как она думает, едет Федя. Она и не предполагает, что Федя сидит сейчас на пристани и не знает, что же теперь ему делать… И все из-за нее… «А мы идем в город», — мысленно передразнил Федя девчонку. Если бы не она, Федя и не пошел бы к трапу и тогда бы его не вытолкнула толпа пассажиров на пристань и он не пошел на берег. В общем, «если бы да кабы».

— Эй, малец! — вдруг услышал Федя над собой. — Когда наш корабль прибудет?.. Посмотри-ка на свои золотые…

Перед Федей стоял Родион, брат Ольги. Федя даже обрадовался. Он встал со скамьи, но ответить на вопрос не мог, а потому только пожал плечами.

— А ты, парень, однако, разговорчивый, — продолжал Родион.

Он был благодушно настроен, этот цыган.

В руках у него полная охапка пакетов и пакетиков, которые он, наверное, накупил в магазинах. Из-под фуражки — черный чуб, веселые черные глаза…

— На-ка, подержи вот эту штуку, — позвал он Федю, показывая подбородком на пакет, который так и норовил выскочить из рук.

Федя принял пакет, взял другой. Родион сложил в руки Феди все кульки и спросил у проходившего матроса:

— Слушай, матрос, «Чайковский» скоро с грузового причала придет?

— Уже пришел, — ответил матрос. — Только вы здесь его не дождетесь. Он со второго причала отходит.

Федино сердце радостно забилось. Оказывается, «Чайковский» никуда не ушел, просто он был на погрузке и теперь стоит на каком-то втором причале! Ура! Федя ликовал.

Но Федя был мужчиной. Если он и ликовал, то окружающие не видели этого. Настоящий мужчина не должен показывать свои чувства.

— Ну вот, — весело сказал Родион, — а ты, значит, сидишь — ждешь у моря погоды?.. Потопали на второй причал, а то будешь тут загорать весь день.

— Вот он, второй причал! — сообщил Федя, увидев у одной из пристаней знакомый осадистый корпус парохода. Сейчас он для Феди был самым родным домом.

Родион, насвистывая, шел впереди, а Карасик следом за ним нес его кульки и пакеты, боясь их растерять.

На пристани Карасик поотстал от цыгана.

Родион уже пробежал трап, спущенный на палубу парохода, и свернул в длинный боковой коридор, когда Федя только ступил на перекладины трапа. Но дальше идти ему не пришлось. Он почему-то, помимо своей воли, попятился назад. Тяжелая рука, крепко ухватив его за плечо, возвратила Федю на пристань.

— Ты куда направился! — не спрашивая, а скорее осуждая, пророкотал усатый, как Тарас Бульба, матрос. Он стоял у трапа на контроле. Увидев растерянное лицо Феди, снизошел до вопроса: — Может, ты скажешь, что ты не заяц?.. Тогда предъяви билет.

Федя обрадованно засуетился. Пакеты, порученные ему Родионом, мешали. Он засунул пальцы в карман. Однако там, где должен был находиться билет, его не оказалось. Значит, он переложил его в другой карман. Но и в другом билета не было. Федя чувствовал, как лицо его медленно краснеет под насмешливым взглядом усатого матроса.

— Потерял? — иронически, с издевкой спросил усатый. — У мамки билет?.. В чемодане?.. — Вдруг голос матроса потвердел, сделался суровым: — Иди отсюда, малец, подобру-поздорову.

Да как же так: на его собственный, Федин пароход, и не пускают?! Куда же запропастился билет?.. Потерял. Наверное, потерял. Феде стало так тоскливо, что захотелось зареветь. Подбородок его как-то сам по себе задрожал от обиды. Но он же мужчина, и, сцепив зубы, Федя переборол минутную слабость.

— Да я из Крутоярска еду, дяденька…

И хотя на фразу эту было потрачено немало усилий, прозвучала она довольно жалобно, совсем нетребовательно, как этого хотел бы Федя. Но иначе, наверное, за него не вступились бы пассажиры- первоклассники, наблюдавшие сверху сцену Фединого позора.

— Пустите мальчика, видно, он на самом деле не обманывает.

Это сказала тетенька в очках, с седыми волосами.

— Безобразие, я наказывал бы родителей, которые не следят за своими детьми!

Это сказал пузатый гражданин в соломенной шляпе.

Вот еще окажется среди них та девчонка с бантиками — тогда совсем — лучше сквозь землю провалиться!

— Мальчик, а где твои родители? — спросил толстый в соломенной шляпе.

— Я один еду, — еле слышно сообщил Карасик.

Толстый понимающе усмехнулся седой женщине в очках и продолжал допрос:

— И куда же ты едешь?

— К бабушке, — совсем по-шупому, будто ему пять лет, а не все двенадцать, брякнул Федин язык.

— Как же тебя родители отпустили?

Федя не знал, как же его отпустили родители, и поэтому пожал в недоумении плечами.

— Все-таки, куда же ты едешь к бабушке? — не унимался толстый.

— В Горький, — выдавил Федя.

В этот момент Карасик и услышал знакомый голос:

— Эй, парень, где ты запропал?

Родион, моментально оценив обстановку, властно скомандовал Феде, взяв его за руку:

— А ну, за мной!.. Там мать ждет-волнуется, а он…

Матрос у трапа почему-то беспрекословно уступил им дорогу.

— Ты без билета не рыпайся на берег, — шагая позади Феди, весело выговаривал ему цыган. — Зайцем едешь?

— Никаким не зайцем, билет я потерял…

— Рассказывай! — хлопнул его по плечу Родион. — Неси все это за мной.

Парень свернул к Фединой полке. Положив руки на живот, как после сытного обеда, внизу лежал рыжебородый Циклоп.

«Если бы знал, что ему, ни за что бы не понес, — свалил Карасик кульки на полку Полифему. — Нашел раба!»

Полифем сложил покупки в сумку. Молча вынул из кармана рублевую бумажку:

— На, — сунул он ее Родиону и коротко бросил: — Иди.

Родион повернулся и пошел. Карасик видел, как обиженно и зло скривил он губы, когда шел между полками.

«Отец еще называется!» — посочувствовал про себя Родиону Федя. Теперь Федю тревожила одна-единственная мысль — билеты. Он порылся на всякий случай в портфельчике, еще раз проверил карманы — билета не было. С этой минуты он понял, что превратился из Одиссея в самого обыкновенного безбилетника, «зайца». Федя даже почувствовал, как сердце его тоже превратилось в заячье и сразу ушло в пятки от одной мысли о контролере, которому вдруг захочется проверить билеты у пассажиров… Что-то его ждет завтра…

Глава одиннадцатая

О том, как «заяц» снова стал Одиссеем

Завтра наступило, как только Федя открыл глаза. После вчерашних треволнений выспался он хорошо. На уровне его полки двигалась взад-вперед черная беретка, изредка слышалось:

— Ноги!.. Вещи, тетка, убери…

Это дежурный матрос мыл шваброй полы. Слышались мокрые шлепки с размаху, шум передвигаемых чемоданов… Дома Федя иногда мыл полы, помогая маме, делал это с удовольствием, хотя тряпкой мыть полы неудобно. Надо ползать по полу на коленях или постоянно быть согнутым пополам. Особенно трудно мыть пол под столом или под кроватью. И чего дома не придумают мыть полы шваброй? Это же очень просто: привязал к палке тряпку и мой себе на здоровье! К тому же сразу таким образом мытье полов превращается из девчоночьего дела в чисто мужское.

«Вот бы попробовать», — подумал Федя, слезая со своей полки вниз. Он так следил за работой матроса, что тот даже на него тянул раза два. А потом остановился и сказал, обращаясь к Феде:

— На-ка, подержи швабру, я на минуту в камбуз схожу.

«Словно в сказке, — удивился Карасик. — Только подумал и — пожалуйста!» Он взял швабру из рук матроса и попробовал ею двинуть по полу. У матроса это получалось легко и даже как-то лихо. А Федя весь натужился, чтобы сдвинуть с места мокрый, насыщенный водой хвост швабры. И палка была великовата для Карасика.

Видно, он задел ей Циклопа, Он догадался об этом, когда услышал, как тот рявкнул:

— Эй, ты! Уши вырву и сопли красные пушу!

Чего он возненавидел Федю, этот рыжебородый? Место его занял, а еще кричит!.. Наверно, злой он человек: цыгане-то сюда к нему ни разу не подходили. И даже Ольга — дочь ни разу не была. Наверно, запретил. Странно это! Карасик отвел конец палки в другую сторону и провез хвостом швабры вдоль прохода между полками. Получилась мокрая длинная полоса чистого пола. Теперь еще усилие, чуть в сторону и назад, и снова вперед.

— Во, молодец! — похвалил, увидев со своей верхней полки бывший солдат. — Слушай, дай-ка я попробую.

У Владимира Сергеевича куда ловчее получалось, ему, наверно, приходилось и раньше иметь дело со шваброй.

Но вернулся матрос.

— Ну, помощники, отдавайте швабру, — сказал он. — Побаловались — хватит.

Тут до Фединого слуха и донеслось:

— Приготовьте билеты, граждане.

А Федя-то забыл, что он теперь безбилетник!.. Что делать?

Схватив с полки полотенце, Федя, не спеша, солидно, чтобы не разгадали его умысла, направился в противоположную от контролера сторону. В умывальнике он пробыл минут десять, а когда решил, что контролер уже прошел, направился обратно. Однако на свое место Федя сразу не попал. Оказалась открытой железная дверь в машинное отделение, и он, конечно, прирос к ней, как завороженный.

Машинное отделение — это, как если бы — пароход в разрезе. Где- то, в какой-то книге или журнале, он видел похожее… Вообще все, когда в разрезе, открывается неожиданно сложной картиной… И теперь: сколько разных ручек, колес, котлов, цилиндров! Все огромное пространство машинного отделения занимали «внутренности» парохода. Особенно Федю поражали большущие, словно руки, шатуны. Они были, как живые существа, или, вернее, принадлежали живому существу: двигали локтями с такой грозной силой, так серьезно, надежно, что забывалось их стальное происхождение. Это они, захватив накрепко в кулаки широченный вал, крутили его и крутили, заставляя вращаться колеса. Постоянный гул, которым наполнен весь корпус парохода, это от них, от этих рабочих рук- шатунов. Смазанные щедро маслом, они трудились, толкая пароход, на котором ехал Федя, вперед, против течения, к городу Горькому.