Помоги проекту - поделись книгой:
— Не поймешь ты, — с сожалением вздохнул Владимир Сергеевич. — Такое понимается только на своем опыте, нужно самому жизнь прожить… Видишь ли, Федор, слобода-то четыреста лет на этом месте стояла… Я вот и не так уж стар, а тоже жалко было прощаться — у меня тут жизнь начиналась.
— Как же вы в степи-то жили, без воды?
— Почему же без воды. Мало ее было, но нам, мальчишкам, хватало. И на Волгу рыбу ловить ходили — семь километров не расстояние.
— Это как у нас, значит! — обрадовался Федя. — От нашего села Волга тоже семь километров…
— Ну вот видишь, ты это как бы я в детстве.
— А вы это — я в будущем?
— Ишь какой сообразительный, — поворошил Владимир Сергеевич Федину шевелюру. — Я думаю ты будешь в мои годы моложе меня и красивее… Книги читать любишь?.. Вот есть такой писатель — Горький. У него в рассказе говорится, и, по-моему, очень это хорошо там у него говорится: наши дети будут лучше нас.
— А я вчера видел, как цыгане в ресторане сидели, — почему-то вдруг вспомнил Федя. — А ту девчонку Ольгой звать. Я ее знаю.
— Вот как? — удивился Владимир Сергеевич. — Жалко девчушку. Оторвали от учебы, разгуливают по белу свету. Что-то сделать бы надо, а что — ума не приложу. Да, Федор, — вдруг спохватился бывший солдат, — ты в Волгограде не видел этого мужчину в полосатой пижаме? С нами на пароходе едет?..
— Нет, не видел… — ответил Федя. — А какой это — в полосатой пижаме?
— Да, это я что-то не так сказал, — засмеялся Владимир Сергеевич, — в Волгограде он не мог быть в пижаме, конечно…
Карасик пожал плечами. Его, в обгцем-то, сейчас интересовал не кто-то там в пижаме, занимало другое: почему солдат не захотел побывать в родной слободе. Она ведь хоть и новая, но все равно родная? Федя на его месте обязательно бы…
— Здравствуйте, мальчик, — услышал Карасик из окна каюты сзади.
Обернулся — Наташа.
— Здравствуй, — смущенно буркнул Федя, словно его разоблачили в чем-то.
— О, да у тебя все пассажиры — подруги и друзья! — воскликнул Владимир Сергеевич.
— Владимир Сергеевич, — наверное, из-за Наташки осмелился Федя, — а потом вы из слободы насовсем уехали?
Бывший солдат посмотрел на Федю, пытаясь понять, что кроется за вопросом, и ответил:
— В Саратов уехал, учиться. А потом, уже в войну, в Вольск попал — опять учиться, только уже солдатским наукам… Интересно получается! — Словно сам для себя впервые открывая, воскликнул Владимир Сергеевич: — У меня, можно сказать, вся жизнь по Волге прошла, только не по течению, а против течения: до Горького добрался, а после — до Москвы. И ведь кроме нигде особенно не бывал.
— Значит, вы — настоящий волгарь, — утвердил Федя. — Я вот тоже только на Волге жил…
Когда Федя и Владимир Сергеевич разговаривали, они повернулись вполоборота к окну каюты, в котором, как в рамке, стояла Наташа. Они словно бы приглашали и ее принять участие, поскольку уж она объявила о себе.
Федя видел одним глазом, как девочка заплетала себе косу и одновременно слушала, их. Потом он увидел: дверь в каюту открылась из коридора и в ней показался человек. Карасик не сразу сообразил, кто этот человек. Наверное, потому, что ожидал увидеть бритоголового.
— Дяди нет, он вышел, — ответила человеку Наташа и снова повернулась к окну.
Человек закрыл за собой дверь.
Бывший солдат и Федя переглянулись. Да, конечно, в каюте они видели рыжебородого Полифема. Опять он встретился им на пути, этот загадочный человек.
— Девочка, — Владимир Сергеевич подошел к окну каюты, — кто это заходил к вам в каюту?.. Наверное, матрос?
— Ну что вы, — удивилась Наташа, — это не матрос. Он сел на пароход вместе с нами в Светлом Яру. Только он едет внизу, — Наташка перевела взгляд на Федю и добавила: — Где вот этот мальчик.
— Мы с Федей оба едем в четвертом классе… Ну и кто же этот мужчина?
— Это который с рыжей бородой?.. Он дядин помощник. Дядя фотографирует, а он его помощник… Скажите, а вы и есть тот самый пограничник, о котором мне Федя рассказывал?
Карасик готов был провалиться сквозь землю. Он, конечно, помнил, как хвастал тем, что познакомился с пограничником. А теперь вот рассчитывайся за вранье. Порозовев от стыда, Федя уставился в одну точку — на гвоздь, торчащий шляпкой из стены.
— Я не пограничник, видимо, Федор предположил, что я пограничник, видимо, он очень хотел, чтобы я оказался пограничником, — внимательно посмотрел Владимир Сергеевич на Федю. — Но я, между прочим, не простой солдат, я воевал в Сталинграде. Вчера мы с Федором были на поле боя, где я получил тяжелое ранение.
— Ой, как интересно! — хлопнула в ладоши Наташа. — Расскажите, пожалуйста!
Карасик, пережив трудные минуты стыда, тоже с интересом посмотрел на Владимира Сергеевича: может, и правда расскажет.
— Расскажите про войну, — еще раз попросила Наташа.
— А ты завтракала?
— Нет еще… — недоуменно посмотрела она на Владимира Сергеевича.
— Про войну долго рассказывать, можно с голоду умереть. Ну, один эпизод разве… Это уже в дни наступления нашего произошло. Во взводе нашем половина солдат — сталинградцы. И справа, и слева соседи вперед ушли, а наш батальон залег и ни с места: за дома уличные бои, собственно, вели. А тут поле открытое, степь-матушка. Высунемся — а он лупит почем зря. Командир батальона лейтенант Липягин и говорит: «Надо что-то делать, стыдно перед соседями. Давай, комиссар».
А комиссаром был у нас земляк Вася Гомонов, из Дмитровки парень, мой, между прочим, дружок. — Владимир Сергеевич замолчал, словно собираясь с мыслями. — Серьезный такой парень, дисциплинированный. Лет нам тогда было по восемнадцать всего, а он уже замполит в батальоне… Ну, в общем, решил он один взвод в атаку поднять — сталинградцев много. И я, говорит, как сталинградец, тоже с вами пойду.
Побежали мы, пока автоматы молчали. И уж до половины поля добежали. Радовался я. Ну, думаю, ушли фрицы, если не стреляют. А они, видно, подпускали поближе. Поле ровное, они и начали из автоматов строчить. Попадали и те, кто уцелел, и кого очередью подкосило. А только что толку: саперной лопатой не очень-то зароешься, да под огнем. — Владимир Сергеевич замолчал, посмотрел на Федю, на Наташу и спросил: — Может, потом дорасскажу, после завтрака?..
Наташа протестующе замахала руками. Оттянулась на дверь и — в окно. Выкинула ноги из окна и сама на палубу.
— Рассказывайте, пожалуйста, — взмолилась она, задвигая окно решеткой жалюзи.
Солнце уже грело хорошо, даже в тень хотелось от него спрятаться. Владимир Сергеевич сел в камышовое кресло под окном каюты и продолжал:
— Был у нас во взводе один солдат, не то Малеев, не то Матвеев, немолодой уже. Перед тем, как в атаку идти, рассказывал, что работал где-то здесь на ремонтном заводе. И показывал даже, где их цех стоял… Когда хлестнули оттуда автоматы, залегли мы, а Вася Гомонов и говорит тому солдату: «Ты перекатись, вон правее тебя лощинка, помаленьку пробирайся к той стене, может, не заметят одного-то. А там и нам поможешь — тебе же тут каждый угол родной». Не больно с охотой, но приказ, есть приказ, скатился в лощинку солдат и пополз. Уж так медленно полз, что и нам не заметно движений — не то что фашистам. А лупят из автоматов: то одного достанут, то другого. Видим, солдат наш уже под защитой стены и за угол юркнул. Ну сейчас поднимемся. Но пять минут, десять проходит — не дает он никаких знаков о себе. Или струсил, или убили там его. Делать нечего, надо подниматься в атаку, а то ведь постреляют всех. Передал Вася Гомонов по цепи: «Приготовиться в атаку». Лежим — голову поднять нельзя. Трудно от земли отрываться. Но видим: вскочил наш комиссар, «вперед!» кричит. Поднялись и мы, побежали под огнем, как под дождем. Кто успел добежать, кто нет. Многие не успели. Но автоматчиков вышибли… Это уже без меня автоматчиков-то вышибали… и без Васи Гомонова.
— Погиб он? — тихо спросил Карасик.
Владимир Сергеевич не ответил, а заговорил вроде о другом:
— Нужно быть человеком высокого долга, чтобы в смертельно опасную минуту встать и повести за собой людей. Если в человеке живет крепко чувство этого долга — он и страх в себе переборет, и на смерть пойдет.
— А Малеев как же? — не очень слушал Федя рассуждения о долге.
— Малеев-то? — поднялся с кресла Владимир Сергеевич. — Малеев, оказалось потом, не ранен был — просто струсил и отсиделся в каменных стенах. Уже потом узнал я, а тогда в госпиталь попал, да так и не встретил предателя.
— Малеевы — это наша фамилия, а у того солдата фамилия Матвеев. Вы сами говорили, — поправила Наташа.
— Ну какая разница! — сердито сказал Федя.
— Нет, разница! — обиженно возразила Наташа. — Ведь это же понятно: комиссар и другие солдаты погибли из-за Матвеева.
— Ну хватит, молодые люди, спорить, пошли, как говорится, по домам. — Владимир Сергеевич, легонько подталкивая Карасика, повел его вниз. — До скорой встречи, девочка, после завтрака.
Глава девятая
Разноцветные стеклышки, и что можно через них увидеть!
Федя и Ольга стояли на корме и пытались поймать в рот мелкие дождинки, падавшие с неба, затянутого тучами.
— Смотри, смотри, Федя!.. Какая красная вода! — вдруг закричала Ольга.
— Сама ты красная! — удивился Карасик. Он не сразу увидел, что Ольга что-то поднесла к глазам и через это что-то рассматривала воду. — Чего там у тебя?..
— Вот, — девочка протянула Феде стеклышко.
— А! — понял Карасик, вспомнив тут же, что у его сестренки тоже есть разноцветные стекляшки, через которые как-то и Федя смотрел на все вокруг. И хотя он тогда притворился, что ничего особенного в этих обыкновенных стеклах нет, сам с любопытством разглядывал небо, дом, дерево под окном, сначала через красное стеклышко, потом через зеленое, через синее, через сиреневое… Все вокруг становилось, как в волшебной сказке или как в книжке с яркими разноцветными картинками. И даже лучше, таинственней. Деревья, если Федя смотрел в красное стекло, вдруг словно расцветали каждым кустиком, листочком, были красными, и синее небо розовело, как утром, перед тем, когда восходит на востоке солнце, и серые доски старых ворот будто обновлялись, превращались в красивые сказочные ворота теремка мышки-норушки.
— А у тебя еще какие есть? — любуясь небом, сразу ставшим солнечным, спросил Федя.
Ольга выгребла из кармашка горсть стекляшек и протянула Карасику. В ладони у нее переливалась разными цветами добрая дюжина стекол, каждое из которых было окошком в новый сказочный мир.
Федя прикладывал стеклышки то к одному, то к другому глазу, Ольга — тоже, и оба смеялись!
— Посмотри, какая ты вся голубая! — восхищался Карасик. — То у тебя были голубыми цветы на платье, а сейчас ты вся голубая: и платье, и волосы, и руки…
— А ты — зеленый, как листья дерева! — вторила Ольга, заливаясь смехом, и добавляла, как взрослая, наверное, слышанное от взрослых: — Тебе идет быть зеленым! Ты как гусеница!
— Я не хочу быть гусеницей, — отвечал Карасик, — возьми вот это темно-красное стекло. Я — Одиссей, и моя кожа темно-коричневая от загара и долгих странствий.
— И правда, — через секунду соглашалась Ольга, — ты смуглый, как цыган.
Федя и Ольга забыли о том, что идет дождь, что над Волгой — пасмурный день.
— Вы посмотрите через свои стеклышки на берег, — услышал Федя сзади себя голос Владимира Сергеевича.
— Ну и что?.. — не увидев ничего особенного и ожидая разъяснений, спросил Федя.
И на самом деле: пароход проплывал мимо ничем непримечательного берега. Берег изрезан глубокими оврагами, и даже леска нет, совершенно голая земля… И утес среди оврагов возвышается.
— Эх вы, не видите ничего, а еще в школе учитесь, а еще на Волге живете!
Владимир Сергеевич упрекнул необидно, а скорее, просто так, чтобы подчеркнуть, что, мол, а он вот знает такое интересное об этом утесе.
— Мы с мальчишками еще до войны приходили сюда на лодках из Дмитровки, — похвалился бывший солдат. — Все здесь облазили.
— А зачем? — спросила Ольга.
— Как зачем?.. Клад искали!
— Клад?.. А чего это здесь клад должен быть?
Вместо ответа Владимир Сергеевич запел тихонько:
— Знаю, знаю! — прервала Ольга. — Это про Степана Разина песня.
— Как дальше песня поется? — спросил солдат.
Ольга, с горящими огоньками в глазах, довольная, что угадала про утес, так бы хотела рассказать песню дальше! Но… дальше она не знала слов.
Зато Федя предложение подхватил сразу:
— Дяденька, — бесцеремонно затормошила Ольга за рукав Владимира Сергеевича, — а вы тогда нашли клад?
— Нашли… Только в то время мы и сами этого не знали.
— Как это? — не понял Карасик.
— Ночевали мы на одном из уступов утеса. Костер развели… И почти всю ночь не спали. Представляешь, Федя, какая это была ночь для нас: Волга внизу, а мы возле пещеры у костра.
Бывший солдат обратился с последними словами только к Карасику, видимо, рассчитывал, что лишь ему будет понятно сказанное, потому что Ольга еще мала.
Федя и Ольга смотрели на проплывающий мимо утес Степана Разина без стеклышек, а потом через стеклышки, солдат рассказывал, они слушали, и им казалось, что сейчас выйдет на утес Степан Разин, махнет рукой «Чайковскому», чтобы он выслал ему дань. А Федя даже видел, как он, Федя, на лодке подъехал к утесу и встретил Степана Разина возле пещеры, обитой внутри алым бархатом и украшенной дорогим оружием, золотом и самоцветными камнями.
Глава десятая,
в которой Федя переживает минуты трагических событий, и все из-за какого-то мороженого!
Днем, когда «Чайковский» приближался к Саратову, а Федя захотел попить горячей воды, вместо чая, и потому с кружкой дожидался своей очереди за кипятком у титана, он неожиданно увидал Наташу. Она стояла в толпе пассажиров у пролета, куда стаскивают трап с пристани. Бритоголовый, уже не в пижаме, а в темном костюме, увешанный теперь даже двумя фотоаппаратами, держал ее за руку.
«С дядечкой на заработки пошли, — ехидно подумал Федя. — Ухватил за руку, как арестованную». И тут он вспомнил, как Владимир Сергеевич спрашивал про этого в пижаме, не видел ли Карасик его в Волгограде. Конечно, видел! На Мамаевом кургане. Федя решил, что сейчас пойдет и скажет бывшему солдату об этом. Но… С кружкой в руке направляясь в четвертый класс, Федя чуть не налетел на какого-то парня, что устроился в пролете прямо на полу.
— Куда прешь! — заорал парень, словно Федя был лошадь.
На Федю стали все смотреть. Осуждающе покачал головой и бритоголовый. А сама девчонка, увидев Федю, пропела обрадованно, будто Федя уж такой ее старый знакомый:
— А мы в город идем, в Саратов…
Наверное, ей хотелось досадить Феде за то, что он едет четвертым классом, что он сам себе хозяин. Федя ничего не ответил, ему было не до разговоров, — того и гляди, на кого-нибудь еще налетишь с кружкой кипятка.
Пройдя к своей полке, Федя поставил кружку наверх, но пароход уже причаливал к пристани, и интересно было посмотреть, какой же он, этот город Саратов. Карасик побежал к трапу, туда, где толпились пассажиры. Тот молодой матрос, что шваброй мыл верхнюю палубу, сейчас стоял у трапа и проверял билеты.
Поделиться книгой: