Помоги проекту - поделись книгой:
— Как же тебя одного родители-то отпустили?.. Нешто непутевые!.. В дальней-то дороге мало ль приключиться что может: отстал от парохода иль потонуть можно… Еще, поди, лет десять тебе?..
Федя пожимает плечами, молчит, он не знает, что ответить тетеньке. А она и не ждет ответа, понимает: какой от него, желторотого, разговор. Продолжает, будто сама с собой:
— Всякие родители бывают, — и тяжело вздыхает по Феде.
Но Феде становится обидно и за родителей своих, и за себя, он говорит:
— В шестом я учусь…
— Ишь ты, — удивляется она, — а не подумаешь…
Тетенька укладывается, закрывает глаза. Через несколько минут она уже спит. Федя это видит по тому, как разгладились морщины на ее лице и сошла, размягчившись, суровость.
«Может, и мне спать пора?» — думает Карасик и тут до его слуха доносится голос:
— Эй, мальчишка!
Ну конечно, это опять Федина знакомая. Федя с любопытством и настороженно смотрит на маленькую цыганку Здесь, на полке, он чувствует себя хозяином положения, но эта девчонка какая-то неожиданная, не знаешь, как она поведет себя через минуту.
— Тебя зовут балда… — вспомнила девчонка, хитро посмеиваясь глазами. — А ты знаешь, как меня зовут?
— Знаю. Тебя зовут Ольга… Откуда знаю?.. Я гадать умею, — засмеялся Федя. — Хочешь погадаю?
— Гадай, гадай, — протянула Ольга ладошку. — Отгадай, в каком я классе учусь?..
— Ты, учишься? — удивился Федя.
— А что, думаешь: если цыгане, так не учатся?.. Я во втором классе училась…
— В третьем будешь? — снова удивился Федя. — А такая маленькая…
— Ах, какой великан! — взмахнула руками, как взрослая, Ольга. — Под самый потолок большой, даже до неба!
Ольга села на полку рядом с Федей и, мотая босыми ногами, хвастаясь, сообщила:
— В третьем я не буду учиться. Мамка ушла из совхоза. Нас батя позвал. Снова будем кочевать.
— На пароходе, что ли? — усмехнулся Федя.
— И на пароходе! А чем плохо!
Федя как раз тоже не видел ничего плохого в этом и согласился, что пароходом путешествовать интересно.
Разговор их был какой-то забавный. Если послушать со стороны, смешной, наверно, разговор. Вопросы да ответы. Но Федя узнал, что парень, сидевший в шлюпке с Ольгой, — ее брат Родион, а женщина с ребенком — ее мать. Узнал, что на какой-то пристани батя хочет их встретить, что он будет вожаком табора, который они соберут из цыган, не согласных жить оседло.
— Значит, ты останешься малограмотной? — спросил Федя.
— А зачем мне учиться?.. — не очень уверенно пожала плечами Ольга. — Мамка говорит: деньги считать умеешь и ладно, цыганке грамота не нужна.
Федя вспомнил тут свою бабушку, что в Выезде, добрую и ласковую, но совсем неграмотную. Когда приходит ей письмо, она отдает его кому-нибудь из дочерей, и те читают, она ни одной буквы не знает.
Федя даже не представляет, как это не уметь читать? Это же все равно как слепой человек — ничего не видит. И немой. Сказать на бумаге ничего не может. А ведь если он, Федя, умеет писать, так это равносильно тому, что он может докричать, например, до Камчатки или до Америки даже, в общем, до любой точки на земле может докричать, и его услышат. И увидеть может так же далеко…
Озяблицкая бабушка — это значит из села Озябликова, мать Фединого отца — немножко грамотная. Она умеет считать и писать, но плохо. Когда от нее приходят письма — читать их забавно. Не то, что Федя смеется над ее малограмотностью, он любит бабушку из Озябликова, но все равно забавно смотреть, как она почти все слова пишет с заставной буквы и не ставит нигде ни точек, ни запятых. Прочитать можно, но другой раз очень смешно получается.
Вот, значит, и Ольга такой малограмотной будет всю жизнь. А читать тоже будет по слогам: «Ма-ма мы-ла ра-му».
Нет, Федя не хочет оставаться малограмотным! Он уже решил, что обязательно выучится на инженера.
Карасик, конечно, про инженера не стал рассказывать Ольге, он об этом даже отцу и матери не говорил, только как-то сказал Петрику Моисеенко. А про бабушек своих он рассказал.
Но Ольга не очень-то стала слушать его разглагольствования. Она вдруг вскочила, ухватилась руками за края верхних полок, покачалась, спрыгнула на пол, в лицо Феди прошептала с издевкой:
— Федька-редька, Федька-редька, Федька-редька — грамотей! — Пританцовывая, пошла между полками, по проходу, к себе на корму — под звезды, на свежий воздух, к матери, к своим братишкам — старшему и младшему, совсем маленькому.
А Федя еще долго сидел и с удивлением думал: как это интересно, когда один и тот же человек вдруг совершенно разный бывает. Тогда на Волге видели с Петриком эту девчонку — даже за мальчишку приняли ее, и совсем она маленькой казалась, а сейчас разговаривала — другая, нормальная, обыкновенная, ну как и все девчонки, например, у них в классе… И вот снова задирой стала… «Наверное, она все-таки не хочет бросать школу, — думает Федя. — У нее просто такое положение, что ничего ей не остается делать, как ехать бродяжить с отцом». Ему становится жалко Ольгу. Он начинает думать, как бы сам поступил на ее месте. Феде очень хочется помочь Ольге, но как помочь? Ничего почему-то не придумывается.
Прислонившись щекой к стойке, на которой укреплена полка, Федя смотрит на людей, устроившихся на своих полках, потом чувствует, как тяжелеют его веки, как сами они закрываются. Подобрав ноги на полку и положив под голову портфель, засыпает.
Тут же, кажется, и минутки не прошло — Федя сквозь сон слышит:
— Билеты приготовить!
Ему снится, что он идет в кинотеатр в Песчанке. Рядом с ним Петрик. Они протискиваются с Петриком в дверях за широкой спиной какого-то мужчины. И уже прошли в зал. Но тут контролер хватает Федю за плечо, трясет, что есть мочи, так, что голова у Феди мотается из стороны в сторону, и кричит:
— Билеты приготовить!
— Пусть малый спит, чего трясешь его?.. Есть у него билет… — Это соседка. Она вынимает из кармашка его куртки билет и показывает сердитому матросу.
Глава пятая
Федя-Одиссей попадает в лапы кровожадного Циклопа
Федя вскакивает оттого, что в ухо ему кто-то закричал:
— У-у-у-у-у!
Федя ошалело смотрит вокруг. Люди спят. В четвертом классе сонное царство: храпят, сопят, вздыхают. Пароход валится, валится набок. Федя догадывается: это он делает крутой поворот, наверное, пристань. Сон снова укладывает его голову на портфель, и он опять засыпает.
— Эй! Ну-ка, встань!.. Разлегся!.. Нет чтоб взрослому полочку уступить… Вставай, вставай. — Федя чувствует, как кто-то выдергивает из-под его головы портфель, голова больно ударяется о полку. Он открывает глаза. Над ним широкое круглое лицо с маленькими глазками, треугольником на подбородке и до ушей — рыжая бородка. Человек жует, и бородка двигается — туда-сюда, туда- сюда. Глазки пронзительно, словно просверливают, смотрят на Федю. Человек огромный, а голова у него маленькая, словно приделана к большущему туловищу по ошибке. Это, наверно, Феде так кажется, потому что он смотрит на рыжебородого снизу вверх. Широколицый еле помещается в проходе между полками. Феде становится страшно. Спросонок он не сообразит, чего от него хочет великан. Тот начинает злиться, берет Федю ручищами за ногу и за руку, легко, без всякого напряжения, поднимает над верхней полкой и кладет на нее. Туда же через минуту летит портфель и узелок с Фединой провизией.
Федя потирает ногу, где только что, словно клещами, держали пальцы великана, робко прислушивается к тому, что делается внизу. Вся полка скрипит, двигается.
Спать уже не хочется. Федя смотрит, как фиолетовым квадратом синеет окно, чувствует утреннюю знобкую свежесть, которая врывается с кормы, слушает однообразный ритмичный гул машины, вращающей колеса парохода, поплескивание волжской воды. Скоро утро, скоро взойдет солнце. Скорей бы. Днем все-таки веселее, интересней.
Упершись локтем о жесткую полку, Федя заглядывает вниз, чуть свесив голову: что там за чудище сидит, которое так бесцеремонно перебросило его наверх? Может, это и есть «лихие люди»?.. Или это — «чужие люди»? Надо бы тетеньку предупредить, а то спит и ничего не слышит… И вдруг Федя чуть не срывается с локтя, на который упирался: «Ну ясное дело! Это же Циклоп-Полифем, тот самый, который закрыл Одиссея и его товарищей в пещере!»
Полифем сидел на нижней полке, широченной спиной в серой, натянутой на плечах рубахе — вполоборота к Феде. Но вот он чуть повернулся: в руках у него большущий кусок мяса с костью. Циклоп жадно объедал мясо с кости, и Феде даже показалось, что он урчит от удовольствия, как его, Федин, Шарик, когда ему под крыльцо бросят кость. Жерновами двигались челюсти великана, заросшие рыжей бородкой. Ну точно, это — Полифем! Придумывай теперь, Одиссей, как тебе спастись, иначе вот закончит он обгладывать кость и примется за тебя, возьмет за руку и за ногу, как давеча…
Федя-Одиссей даже стихи вспомнил из учебника истории, он еще «пятак» заработал за то, что выучил и рассказал историчке эти стихи наизусть.
Как же теперь удрать Одиссею, чтобы Циклоп не заметил? Федя оттянулся вокруг и только тут обратил внимание на то, что здесь, наверху, — все по-другому: и люди другие, и занимаются они другим.
На верхних полках — те, у кого нет мешков, корзинок, сумок. Девушка проснулась вон на той полке, встряхнула густыми золотистыми волосами, падающими ей на плечи, гтянула на Одиссея и, вытащив из-под подушки книгу, стала читать. И в том, что, не успев «продрать глаза», девушка уткнулась в книгу, Федя угадал в ней что- то общее с собой. Захотелось узнать, что за книгу читает девушка.
А вон и еще человек из «верхнего общества» пассажиров, в солдатской гимнастерке. Сел, вытащил из брюк портсигар, взял папиросу, постучав ею о крышку, сунул в рот. Но прикуривать не стал — рядом девушка читает книгу! Накинув на плечо полотенце, вытащил из чемоданчика мыльницу и — раз! — по-спортсменски, как на брусьях, опершись о края двух полок, соскочил вниз.
Федя уже давно питает слабость к военным. С тех пор, как приезжал его двоюродный брат Николай — матрос Черноморского флота. Тельняшка, бескозырка с лентами, брюки клеш, застегивающиеся где-то на боку. А как он чечетку отбивал! Или еще очень здорово у него получалось, когда он, выбивая ногами, изображал движение паровоза. Сначала медленно, враскачку, потом все быстрее, и вот уже не уследишь за движением ног, а они ритмично выстукивают по полу, и кажется, на самом деле это перестукивают колеса паровоза на стыках рельс. Федя тоже пробовал научиться так, и немного у него даже получалось. Но чтобы как у Николая — где там!..
Этот солдат свое отслужил — на плечах только петельки от погон, и лет ему уже, наверно, за сорок, волосы-то с серебром, и орденские колодки на груди… Вот если бы познакомиться!..
Федя поспешно вытаскивает из портфеля полотенце, мыло, нацеливается спрыгнуть в проход, но вовремя вспоминает, что внизу Циклоп, поднимает уже опущенную было ногу. Соображает, оглядываясь: «Ага! Через ту полку, на которой никого нет, на ту сторону, и Одиссей обманет кровожадного людоеда, который рассчитывает пообедать им…».
Федя спрыгивает с полки, бежит по узкому пролету к умывальнику, где десять минут назад скрылся в дверях статный, широкоплечий, в аккуратно заправленной гимнастерке человек.
Но знакомство с солдатом происходит несколько раньше, чем предполагал Федя, и совсем не так, как он хотел бы. В полутемном пролете Федя на всей своей скорости ткнулся головой кому-то в живот, и тут же этот кто-то резко встряхнул его, крепко ухватив за плечи.
— Ты чего это, орел, протаранить меня решил?
Сверху на Федю галдело сердитое лицо. Видно, крепко саданул его Федя в солнечное сплетение, если солдат даже рассердился.
Видя сконфуженную физиономию Феди, солдат отпустил его плечи:
— Так и угробить человека можно. А ну как на моем месте старушка какая оказалась бы?.. Давай, герой, топай, умывайся…
Хорошо отделался Федя, солдат-то добрый. Но — позор! Вот тебе и познакомился! Вечно не везет ему!
Умывшись под краном, Федя вышел в коридор и направился не в свой четвертый класс, а в противоположную сторону, туда, откуда вчера по трапу спускался он на пароход.
И тут он сразу забыл о происшествии, которое с ним только что произошло. Когда он вышел в пролет, вдруг понял, что пароход-то стоит на месте. Но не у пристани, а посреди Волги. В открытые двери пролета ватными клочьями влетали клубы тумана. Туман был такой густой, что воды за бортом не было видно совсем. Вот это да! Наконец-то хоть одно приключение! А что если подняться наверх, туда, где первый и второй классы?… Вот откуда интересно посмотреть на туман! Федя еще ни разу не видел такого густого тумана, чтобы даже пароход не мог двигаться.
«Чайковский» изредка начинал сопеть и словно простуженным голосом давать гудки: «Осторожней, я стою, не налетите на меня нечаянно!»
Федя пробрался наверх, вышел никем не замеченный на палубу. Вот уж сони, эти первоклассники, закрылись в своих каютах и спят, а тут такое!..
Даже когда идешь по палубе, за три шага уже ничего не видно. Федя остановился, облокотившись на перила. И тут увидел совсем необычайное: туман вдруг окрасился легким-легким розоватым цветом, так, если бы в молоко добавить чуть-чуть красных чернил. Розовый туман! Федя не сразу сообразил, что же это за явление такое, лишь потом понял: взошло солнце. Это оно так окрасило туман, пробиваясь лучами сквозь его молочную толщу.
— Вы чего здесь делаете? — услышал Федя и повернул голову на голос. Рядом с ним стояла девочка, его, Фединого, возраста. Обыкновенная девчонка с голубыми бантиками в белобрысых косичках.
Федя хмыкнул неопределенно и счел возможным не отвечать на вопрос бантиков. А может, и засмущался: вечно эти девчонки лезут, куда их не просят… Но бантики не обратили внимания на такое поведение мальчишки, наверное, уже привыкли к тому, что мальчишки — задаваки. Неожиданная собеседница продолжала разговаривать, словно бы сама с собой, но, конечно же, чтобы Федя принял участие в разговоре.
— Вот бы в таком тумане в прятки поиграть!
Высказалась! Тоже, поди, в шестой перешла, а все прятки! А еще первым классом едет!
Девочка не думала оставлять Федю.
— Вы в какой каюте едете? — вежливо и как-то растягивая слова, спросила она, подойдя к Феде совсем близко и облокотившись рядом с ним на перила.
Федя повернулся к девчонке, чтобы еще раз хмыкнуть, но на него смотрели голубые-голубые глаза, словно два василька, в глазах этих ничего обидного для себя Федя не увидел. Пожав плечами, он снизошел:
— Я еду не в каюте, а четвертым классом.
«Подумаешь — воображала! Она едет в каюте! С мамочкой да с папочкой… Скукота…»
— Наверно, это здорово — ехать в четвертом классе! — позавидовала девочка.
— Конечно, не то, что у вас! — пренебрежительно согласился Федя и начал перечислять преимущества езды в четвертом классе. — Народу вокруг сколько… интересно. Солдат там со мной едет, пограничник. Я с ним уже познакомился… И на корме… может, видела: шлюпка висит над водой. Я в ней сидел. А следующую ночь, захочу, буду ночевать в ней… И машинное отделение…
Девочка вежливо слушала хвастовство Феди. Она, наверное, понимала, что Федя привирает, но не хотела сразу вступать в конфликт с мальчишкой. Ей на самом деле наскучило ехать в каюте. С места в карьер она предложила:
— Пойдемте вниз, там так интересно!
Чего она «выкает»? Тоже… культурная! Не будет же Федя и ее на «вы» называть?.. Смешно!
— Немножко посмотрим здесь, а потом… — остановил Федя пыл своей новой знакомой. Ему интересно было смотреть на Волгу, которая постепенно начинала проявляться, как на фотобумаге. Солнце словно разъедало туман, и он становился все жиже и жиже. Вот уже и стеклянно-неподвижная вода Волги видна, вот в стороне белый бакен вынырнул из тумана. Солнцу стало легче пробиваться сквозь легкую дымку тумана к Феде, и оно уже гтадило своими ладонями по его лицу, по рукам. Последние клочья тумана, как живые, двигались над водой, таяли, улетали. Сверху донеслось:
— Полный вперед!
Сразу «Чайковский» словно напрягся, загудел, задрожал всем корпусом, забурлила вода по бокам.
— Наташа!.. Наталья, это безобразие! Кто тебе разрешил уходить? Неужели так трудно спросить разрешения? — Высокий, полный и уже в годах мужчина с круглой наголо обритой головой, в полосатой пижаме вышел на палубу. Через плечо у него висел на ремешке фотоаппарат. — А ну-ка, немедленно завтракать!
«Как Фантомас, — восхитился Федя. — Только не зеленый».
Девочка с бантиками сообщнически переглянулась с Федей, вот, мол, не было печали, вздохнула и пошла вслед за мужчиной. А Федя подумал: «Зато каюта и первый класс!.. Папочка, мамочка!.. А я чего хочу, то и делаю, куда хочу, туда и иду!..»
С мокрой шваброй, которая волочилась по палубе, появился матрос. Остановившись недалеко от Феди, он начал возить шваброй. Получалось у него быстро и чисто. Когда в швабре иссякал запас воды, матрос перекидывал ее через перила и на веревке опускал прямо в Волгу. Подхваченная течением, усиленным встречным движением парохода, швабра взбивала снопы брызг, подпрыгивала, окуналась «с головкой» в зеленоватую утреннюю Волгу.
— А ну, малец, не мешайся, — подозрительно глянув на Федю, скомандовал матрос и добавил: — И вообще, пассажирам третьего и четвертого сюда заходить не положено.
Матрос был молодой, работал на пароходе, наверное, первый сезон и потому относился к своим обязанностям сверхревниво.
Подумаешь, нужен он кому, ваш первый класс! Пожалуйста, можно и уйти. Засунув руки в карманы, — жест для Феди совершенно непривычный, — гордый Одиссей независимой походкой, не торопясь, пошел восвояси.
Отец говорил, что раньше таблички висели такие:
Поделиться книгой: