Помоги проекту - поделись книгой:
— Берите, — вздохнул Федя. Если для сельхозвыставки, он не мог торговаться? Пусть все люди смотрят, какие вырастают арбузы в Песчанке.
Сейчас Федя так отчетливо вспомнил прошлогодний выезд с Петриком сюда, в Крутоярск, что даже услышал вдруг голос:
— Дурачок, такой арбузище за два рубля отдал.
Это бабушка Петрика сказала тогда. И еще добавила свое:
— Вот свят дух — продешевил!..
Вспоминая прошлогоднюю поездку, Карасик слышит мамин голос:
— В Горьком сойдешь, садись на трамвай — и до Канавина. А там спросишь на станции, когда поезд на Гороховец.
Маршрут мама объясняет уже десятый раз. Ей все кажется, что Федя не усвоил его, чего-то забыл. Еще когда шли по займищу мимо знакомых Фединых озер, еще когда сидели на песке, ждали переправу через Волгу, мама говорила опять и опять:
— Деньги, которые зашила, не трогай до Горького. Это на билет тебе.
К трусам Феди мама пришила изнутри тайник-кармашек, чтобы не потерял пятерку, которая предназначалась на железнодорожный билет. Федя сначала воспротивился: что-то в этой заплате на трусах было унизительное, жалкое, но мама настояла на своем. Пришлось подчиниться, а то еще раздумает и не пустит вообще никуда.
В руках Феди — портфель, обыкновенный школьный портфельчик, купленный после окончания пятого класса. Черный, еще новенький. В нем уместились белая майка, трусы, кружка, чтобы пить на пароходе чай-кипяток, много пряников домашнего печенья, пачка сахара, копченая колбаса и… бумага.
Бумагу — двадцать чистых листов, карандаш Федя положил в портфель, чтобы не видели родители. Зачем да почему, спросят. А Феде бумага может пригодиться: все-таки ехать долго, что услышишь, увидишь — можно записать. Все путешественники — и Миклухо- Маклай, и Амундсен, и даже Робинзон Крузо — вели дневники. Федя, конечно, понимает: он — не Миклухо-Маклай, он просто Карасик. Но все равно, бумага может пригодиться. Ну хотя бы и для другого: вдруг найдет вдохновение, и Федя напишет стихи про Волгу! Мало ли чего… Дома у Феди уже есть несколько стихотворений.
Начал он писать стихи весной, перед концом учебного года. А дело было так. Есть у них в 5 классе «А», вернее — теперь в 6 «А», Стаська Рыжий. Рыжим его прозвали потому, что он и на самом деле рыжий. Эдакий деловой парень. Фамилия его настоящая Забара. Посадили их в пятом классе за одну парту с Федей. И вот этот Рыжий и пошел, и пошел выдумывать! То фотоаппаратом хвастает и снимки показывает, то велосипедом… Отец у Стаськи — бухгалтер в колхозе, живут они в большом доме, у Стаськи даже комната своя: кровать, письменный стол. Этот вот самый Стаська, новый Федин дружок, как-то написал стихи, и эти стихи поместили в школьной стенгазете. Назывались они «Пастушок». Ну, про то, как пастушок пас коров, рифмы там такие были: лужок — рожок.
Обидно стало Феде: чего это Рыжий и фотографирует, и велосипед у него есть, и стихи сочинил! Пришел домой и тоже написал стихи. Но не про пастушка да про лужок, а про море и про бурю. У Феди были совсем другие рифмы: лес — небес — чудес.
То, что Федя не видел моря и бури, — это не беда, он же может и придумывать, сочинять.
Федины стихи про бурю тоже поместили в школьной стенной газете. С тех пор они со Стаськой и стали числиться в классе как штатные поэты. Они потом и вдвоем пробовали писать стихи, но вдвоем одно стихотворение писать трудней, получается, как у Крылова в басне про щуку, рака и лебедя.
Сейчас Федя стоит на пристани и думает о том, что жаль, не знает Стаська о его поездке на пароходе, вот бы от зависти лопнул. Федя и Стаська хоть и дружки, но Феде не нравится в Рыжем, что он всегда хвастает, хвастает: «Вот я, я, я…» А чего хвастать?.. Подумаешь великий человек!
Стаське Федя не смог сообщить о своем путешествии потому, что Стаськи дома не было, он уехал с матерью в Волгоград, в гости к своему дяде.
— Ну вот, кажется, и наш подходит, — сказал папа. Басовитый густой гудок оповестил пассажиров на пристани о прибытии парохода. Сразу снова все засуетились, Федя и его родители тоже придвинулись к трапу вместе с толпой. А когда пароход, пошлепав плицами колес, причалил к пристани и с него схлынула на берег лавина приехавших и тех, кто едет дальше, но торопятся на базар за помидорами, яйцами, курочками, Федю, папу и маму сначала притиснули к поручням трапа, потом увлекли на трап, в пролет парохода. По узким боковым коридорам бежали люди с мешками, чемоданами туда, где оставались незанятыми полки четвертого класса.
Федя и мама тоже побежали по коридору, потому что не бежать, оказывается, когда все бегут, нельзя. Отец куда-то пропал, толпа ли его оторвала и бросила в иную сторону или он где-то впереди — сказать было трудно.
Но вот и полки четвертого класса, самого дешевого, но самого веселого. «Словно общежитие», — мелькнуло в голове Феди. Он бывал не раз в школьном интернате, где жили ребята, чьи родители работают в хуторах, в степи. Только там — кровати, много кроватей и тумбочек, а здесь — в два этажа деревянные полки, на которых можно сидеть, лежать.
— Федя! Поля! — услышал Федя голос отца. — Идите сюда!
Отец сидел на нижней полке и махал руками. Значит, он прорвался и вот успел занять место. Федя знает, что батя у него — человек сноровистый, не то что мама или он — Федя. Федя весь в маму в этом смысле: стеснительный, «языком боится повернуть». Так его иногда характеризует отец, пытаясь разжечь в нем самолюбие.
В «общежитии» было темно, хотя на улице солнечный день сверкал всеми красками. Ровный, широкий квадрат открытых дверей-ворот на корму, ту самую корму, от которой так старалась уберечь Федю мама, напоминал о том, что на улице не ночь, не вечер, а светлый день.
Мама с тревогой погаядывала в проем на корму: слишком эта корма оказалась близко от места, где будет ехать сын.
— Ты, Феденька, не ходи по пароходу, — умоляюще попросила она.
А отец уже встал со скамейки. Почему-то держал в руке скомканную фуражку.
— Как бы и нам не уехать с тобой, два гудка было уже. — Он нагнулся, поцеловал Федю. Мама тоже принялась целовать Федю. Потом они торопливо ушли по узкому коридору, и Федя остался один. Загудел третий гудок.
— Иди, помаши отцу-то с матерью, — посоветовала старая тетенька, сидевшая на соседней с Федей скамье.
— Иди, иди…
Пароход яростно задрожал всем корпусом. Федя, оставив портфелек и узелок с продуктами, пошел на корму. Встал у чугунного кнехта- тумбы, с которой матрос уже сбросил чалку. Федя перед этим слышал откуда-то сверху команду: «Отдать швартовы!» Корма совсем вплотную притерлась к пристани. Пароход разворачивался медленномедленно на простор Волги. Вот колеса застучали плицами по воде чаще, чаще, и щель между пристанью и кормой стала быстро расширяться. И тут Федя глянул на пристань. Отец с матерью стояли у перил и махали ему руками. В руке у мамы белый платочек, лицо у нее растерянное, беспомощное, на нем столько тревоги, словно с Федей уже сейчас должна случиться беда.
У Феди что-то шевельнулось в груди, губы задрожали, но он сдержал себя и стал отчаянно махать руками.
Потом пристань была уже далеко, люди на ней стали неразличимы, Федя стал смотреть на воду за кормой. Вода бежала голубыми волнами за пароходом, крутилась яростными воронками. Над кормой кричали чайки.
Глава четвертая
Федя Карасик неожиданно встречает свою знакомую
Сливаясь в грохот водопада, шумит вода под ударами лопастей колес «Чайковского». Уплывают и уплывают назад пристанешки, выстроившиеся, как на параде вдоль берега, лодки. Их много, лодок, стоит у Крутоярска. Когда они остались позади, Федя видит, как лодки, будто по команде, раскачиваются с борта на борт, как бы танцуют какой-то непонятный танец.
С берега на пароход, проплывающий мимо, с любопытством смотрят домишки городка. Они здесь такие же деревянные, как и в Песчанке. Посверкивают на солнце окнами, и Феде кажется, что они даже слегка поворачиваются вслед за пароходом.
А вот и железная деревня нефтебазы. Совсем рядом. Эти железные баки-резервуары, расставленные на высоком берегу, видны и из Песчанки, но оттуда они кажутся маленькими, похожими на консервные банки, а рядом — это огромные железные бочки.
Прощальным маяком провожает Федю торчащая, словно палец, на лысом холме, водонапорная башня. Она потом еще долго будет маячить в сизоватом мареве у горизонта, как бы не желая расставаться с Федей.
А справа — песчаные косы, отмели, желтый теплый берег Фединых рыбалок, золотой пляж, протянувшийся на многие-многие километры. Вон одиноко среди желтого царства песка приткнулся к берегу дебаркадер, а к нему приноравливается пристать бочком белый «Москвичок».
Песчанку за лесом займища не видать. Федя смотрит вперед. «Ура!» — хочется закричать ему, потому что вдруг он узнает остров, мимо которого проходит «Чайковский». Остров называется Осиновский. Это тот самый, куда уехал сегодня на рыбалку с Василием Ивановичем Петрик.
«А что сейчас увижу их лодку!? — пронеслось в голове. — Вот бы здорово!.. И попрощались бы…»
Но желание Феди не сбылось. Пароход шел все-таки далеко от левого берега, ближе его не подпускали белые бакены, покачивающиеся на волнах. А вообще какая-то лодка стояла у самого входа из Волги в воложку. Может, и Петрика эта лодка, кто ее знает…
— Эй, мальчишка! — Кто-то бесцеремонно дернул Федю за рукав.
Карасик повернулся. Перед ним стояло чумазое существо. Черные, не то загорелые, не то грязные ноги, яркое цветастое платье, ушастая, коротко подстриженная голова. Существо улыбалось и разглядывало Федю, как будто Федя был какой-то предмет, а не живой человек.
— Чего тебе? — хмуро и со скрытым недоумением спросил он, вырвав рукав рубашки из цепких пальцев девчонки.
— Дай арбуза, — заискрились озорством черные смелые глаза девчонки. Она снова ухватила Карасика за рукав и предложила: — Или рыбки дай… А я тебе погадаю.
— Иди ты… — растерялся Федя от такой настырности. И вдруг узнал: это же та цыганка, которую они с Петриком застали возле своей палатки на берегу Волги!
— Дай рыбки! Дай рыбки! Дай рыбки! — заплясала и закривлялась вокруг Феди девчонка, чувствуя его растерянность.
— Ольга! — услышал Карасик громкий и требовательный окрик. — Иди сюда!
Возле борта на корме, прямо на железной палубе, расстелив одеяла, мешки, сидела смуглая женщина. Она кормила грудью ребенка, придерживая его одной рукой, и одновременно ела сама: брала свободной рукой с мешковины то хлеб, то вареное мясо.
Что-то сердито сказав по-цыгански, она показала девчонке кулак и продолжала свой обед.
Девчонка скорчила гримасу Карасику и, приплясывая, побежала к борту, где над водой висела шлюпка. Шлюпка слегка покачивалась. Федя смотрел, как Ольга за спиной матери шустро вскарабкалась в шлюпку, уселась там и закричала Карасику:
— Мальчишка, а ты залезешь в лодку?!
Не получив ответа, она весело запела на своем языке, то и дело повторяя единственно понятное:
Вот она обезьянкой полезла выше по лодке, подвешенной вертикально над бушующей водой за кормой парохода. «Свалится соплячка… — замерло сердце у Феди. — Чего мать-то не смотрит за ней!» А когда маленькая фигурка стала подбираться к самому верху, не выдержал — крикнул:
— Она же упадет!
В это время на корму вышли, направляясь к своим пожиткам, разложенным у борта, еще две цыганки, старик с белой бородой, в шароварах, заправленных в сапоги, пожилой цыган, сильно прихрамывающий на правую ногу, молодой курносый парень лет шестнадцати. Этот парень неожиданно захохотал, указывая пальцем на девчонку в лодке:
— Эй, Ольга, хочешь искупаться? Прыгай в Волгу!
«Храбрится… — хмыкнул Федя. — Вот сорвется, тогда не до смеха будет».
А парень ловко залез в шлюпку и попробовал ее раскачать.
Цыганка положила голенького ребенка на расстеленный мешок и встала. Что-то сказала парню. Тот отмахнулся:
— Эй, испугалась!..
Поблескивая серьгами, цыганка перешагнула через малыша и направилась к дверям четвертого класса. А те, что пришли, разместились кто где. На корточки присел белобородый старик, прямо в сапогах на тряпье возле ребенка улегся хромой, заложив руки под голову. Он спорил со старой цыганкой, то и дело вскакивая и яростно доказывал что-то. Старик сидел, задумавшись, и только изредка вступал в разговор.
Парень в шлюпке вытащил из кармана пиджака бутылку с пивом. Открыв ее, запрокинулся. Ольга смотрела, как парень пил пиво и дергала его за воротник:
— Мне оставь!
Парень оттолкнул девчонку, но пива оставил.
Допив, девчонка размахнулась и кинула бутылку в воду.
На корме, прямо на палубе, разместились — с корзинками, с мешками, с сумками — и еще люди. Это пассажиры, которые предпочли сумраку, тесноте и духоте четвертого класса вольный ветерок, шум воды, пронзительные крики чаек. Федя тоже с удовольствием перебрался бы сюда, но… за ним незримо следила — Федя это чувствовал — мама. Она была где-то рядом и, кажется, не собиралась оставлять Федю одного. А как было бы здорово пристроиться рядом с тем парнем, который сидит в шлюпке. Цыган очень похож на соседского Тольку Зубаня, парня-старшеклассника. У него такая же веселая физиономия: нос вздернут, а на щеках ямочки.
Слева от Феди на каких-то досках, сложенных штабелем, сидят две тетки, цветные платки сползли им на плечи. Тетки, разложив на коленях снедь, обедают. А вернее, ужинают… Времени-то, наверно, часов восемь… Лузгая семечки, на борт кормы облокотились три девушки. Пахнет волжской водой. Федя вдруг подумал о том, что, оказывается, обыкновенная волжская вода имеет запах. Нет, это не было знакомым ощущением сырости, вода на самом деле пахла. В ее запахе перемешалось множество других: запах свежей рыбы, прохладной Шубины, сухого тепла солнечных лучей, которых в волжской воде много. И вроде бы даже запах сена. Волга, наверное, собрала его с широких пойменных лугов зеленого верховья.
— Пацан, — вдруг донеслось до Феди, — хочешь посидеть в лодке?..
Это парень приглашает Федю. Федя смотрит, как шлюпка покачивается над кормой, а вернее — в воздухе за кормой, и отрицательно качает головой.
Ольги в лодке уже нет. Федя и не заметил, куда она исчезла.
— Сдрейфил, что ли? — подзадоривает цыган.
Федя отворачивается. Чего пристал, спрашивается!.. Тоже — герой отыскался!..
А парень уже к девчатам с разговором. Наверно, и Федя-то ему нужен был для того, чтобы потом удобней было заговорить с девчатами.
— Девчата, не хотите покачаться в лодке?.. Могу уступить.
Федя уходит от края кормы, останавливается возле огромного, выше Фединого роста, якоря. Якорь, должно быть, вытащили из воды, где он пробыл много лет, потому что весь он рыжий от ржавчины. Федя понимает, что якорь не с «Чайковского», но не понимает, зачем он на корме. И тогда категорически устанавливает: якорь этот найден в Эгейском море. Целые столетия пролежал он на морском дне. А принадлежал он кораблю Одиссея, кораблю, который потерпел крушение, возвращаясь на родину, на остров Итаку.
Матрос, откуда-то появившийся возле якоря с кистью в одной руке и с банкой черной краски в другой, конечно, не имел никакого представления об истинном значении Фединого открытия, не предполагал он и того, что мальчишка в штанах-техасах и в курточке, мальчишка с белобрысой челкой на лбу — вовсе не ученик 5-го класса «А», перешедший в 6-й класс «А». Ни о чем не догадывался и парень, забравшийся в лодку, чтобы повоображать перед девчонками, и сами девчонки, которые все еще грызли семечки. Разве все эти люди могли предположить, что плывут не на колесном пароходе «Чайковский», а на парусном корабле хитроумного Одиссея. И что плывут они не по Волге, а по Эгейскому морю и ведет их корабль…
Федя, сложив на груди руки, прищурился и, отставив вперед ногу, пристально оглядел горизонт за кормой.
Итак, Одиссей, в которого превратился Федя Карасик, дал команду матросам поднимать паруса, и его корабль отплыл на родину, в нелегкое путешествие…
Матрос в это время, ничего не подозревая, начал красить ржавый якорь черной краской. Он мурлыкал под нос какую-то песенку и не обращал на Одиссея никакого внимания. Может, он каким-то образом узнал, как Одиссея называют в школе? Но ведь Карасик — это не фамилия. Это девчонки так окрестили Федю Краснова, переиначив его фамилию. Федя был тихий мальчишка, и потому Карасик закрепилось за ним сразу и бесповоротно…
Все! Хватит! Отныне Федя Карасик — Одиссей. Он возвращается на свою Родину. Он победит все штормы и ураганы, обманет одноглазого Циклопа-Полифема. Сильный, хитрый, выносливый, он победит!
— У-у-у-у-у!!! — заорало вдруг над Федей. От неожиданности Федя вздрогнул. Храброго Одиссея испугал рев гудка. И то сказать — Одиссей плывет на паруснике, а тут какие-то гудки!
Нависая над кормой грудью, Одиссей заглянул вперед, увидел, что навстречу его кораблю идет корабль-незнакомец. Он приземист, распластался над водой, как курица, прикрывающая под крыльями цыплят. Колеса его неистово лопотят по воде, упираются. Туго, видно, буксиру тащить за собой длинный-длинный плот.
— Эй, малец, в воду захотел угодить! — услышал Одиссей окрик над собой и в ту же минуту почувствовал, как чья-то рука бесцеремонно поставила его в вертикальное положение.
«Матрос, как ты смеешь брать за шиворот самого Одиссея!» — возмутился Одиссей. Матрос не услышал возмущения Одиссея, потому что Одиссей крикнул не вслух, а мысленно. Он снова красил якорь, размахивая кисточкой.
На борту проплывающего буксира Федя прочитал название: «Алексей Петров». Кто он, Алексей Петров?.. Ученый, революционер?.. А может, полководец…
Длинной вереницей вниз по течению проплыли плоты. Вот бы пересесть с парохода на плоты… Вон там и домик деревянный, а возле, на краю плота, светится в сумерках костер… Хорошо бы сейчас у костра посидеть, подбрасывать палки в огонь, и чтобы в котелке — уха!.. Им хорошо на плоту: сиди да лови рыбу с бревен хоть целый день.
Федя завистливо вздыхает. Кто-то, вроде бы даже мальчишка, бежит по плоту, машет фуражкой пароходу, а может, ему, Феде Карасику.
— Мальчишка, ты чего ж место-то свое оставил? — слышит Федя. Это тетенька, что сидит на полке по соседству с ним. — И вещички свои бросил. Так вить и обидеть могут лихие люди…
Федя плетется с кормы в темную утробу парохода. Над полками, в потолке, уже засветились тусклым желтым светом электролампочки.
Что ж, теперь всю дорогу и сидеть на полке?.. В духотище? Федя присаживается в уголок, возле своего портфельчика, осматривается по сторонам. На каждой полке — по одному, а то и по два человека. Да и на верхних — тоже люди. Вон с соседней верхней торчат, загородив проход, чьи-то голые ноги. Слева от Феди, подложив ладонь под щеку, умостился на ночлег мужчина в полосатом мятом пиджаке. Спит безмятежно, как у себя дома, только храп летит во все стороны. На полке за ним — женщина с девчонкой пьют чай.
«Почему они в столовую не идут? — подумал Федя. — Ведь столовая на пароходе есть…».
Девчонка поймала Федин взгляд, перестала пить чай, смотрит. Федя отворачивается. Справа, положив чемодан на колени, взмахивают картами парень в косоворотке, полная пожилая женщина, такая же толстая, но молодая девушка. Ворочается, никак не устроится на жесткой полке старушка тетенька в черном платке, та, что Федю с кормы увела. Она открывает глаза, долго, словно изучает, смотрит на Федю и говорит укоризненно:
Поделиться книгой: