Девушка и Ворон

— Светские беседы вести и томить вас неведением я не стану, — говорила графиня Загорская. — У вас, Михаил Платонович, набралось пятнадцать тысяч долга. Что намерены делать, позвольте полюбопытствовать?

Миша был сам не свой, впору стреляться. Старый долг, уже и тогда немаленький, значительно умножился после того, как Лиза уехала из Москвы, так и не дав согласия на брак с ним, а он с досады пустился во все тяжкие.

— Ставлю вас в известность, что все ваши векселя и долговые расписки выкуплены мною, и я собираюсь в самом ближайшем будущем предъявить их ко взысканию.

Миша поднял на графиню невинные голубые глаза, полные недоумении и обиды.

— За что вы ненавидите меня, Зинаида Сергеевна? Мы же с вами едва только познакомились.

— Ненавижу вас? — Зина пожала плечами. — С чего бы? Просто держу в руках, вот и все.

— Я должен что-то сделать? — догадался Сокольский.

— Ну наконец-то… — графиня засмеялась. — Всего лишь удовлетворить живейшее желание вашего сердца — жениться на госпоже Измайловой.

— Жениться на Лизе? — изумился Миша. — Но, ваше сиятельство, вам-то что до… Ах! Кажется, понимаю.

— Вы понимаете, — сдержанно отозвалась Зинаида. Все ее знакомые понимали. Шепотом передавали друг другу, как обезумевший князь Александр собрался бросить все и мчаться в Яблоньки, с каким трудом уговорила его мать остаться в Москве, напирая на долг чести, на срочные дела. Но тот все равно упорствует… Нет, Зина не намерена была это терпеть.

— Итак, в тот день, когда Елизавета Измайлова станет госпожой Сокольской, все ваши долговые обязательства будут уничтожены, Михаил Платонович.

— Но как же я… Лиза ведь не согласна.

— А вот это уже не моя забота, — Зинаида чуть усмехнулась, заметив, что Миша невольно засматривается на ее красивую шею, изысканно облегаемую золотым ожерельем с топазами. — Мне ли учить мужчину, как разрешать любовные затруднения… Постарайтесь, сударь. Да не медлите. А ежели соберетесь действовать решительно, вам в том может помочь мой поверенный, он порекомендует верных людей. Но учтите — ждать бесконечно я не намерена.

Миша чувствовал стеснение в груди. Жар приливал к голове. Эта женщина поставила его в ужасное положение, собиралась вертеть им, как куклой, — а он не сводил с нее глаз. И понимал, что не так уже и любит Лизу, как ему казалось. Да он вообще никогда ее не любил. Она была для него самой удобной невестой — дочь соседа-помещика, небедного, имения рядом, опять же, денежные дела поправить можно… Но как сравнить милую провинциалочку с этой роскошной светской львицей? Какой же глупец великий князь Александр Константинович, как можно променять такую женщину на Лизу?

Прощаясь с графиней, Мишенька задержал у своих губ ее лилейную руку дольше, чем то позволяли приличия. Думал, что она недовольно нахмурится, но увидел в золотистых глазах озорные искры. И вознесся в надеждах в заоблачные дали.

Уходил Миша от Зинаиды Сергеевны глубоко и бесповоротно влюбленным. От нее, конечно, это не укрылось. Она вздохнула, отгоняя воспоминания о безмятежном счастье с мужчиной, которого любила. Зина не верила в то, что приворотная магия действует на тех, кто любит по-настоящему. А значит, если ее догадки верны и все дело в малахитовом перстне, то Александр никогда ее, Зинаиду, и не любил. И уж тем более, если дело обошлось безо всяких чар… Нет, она не намерена была хранить ему верность. И даже если он захочет к ней вернуться… между ними все кончено.

Миша Сокольский… в нем не было мягкого обаяния Александра Константиновича, не было странного аристократизма и жгучей красоты Федора Воронова, но его отличала почти девичья прелесть — большие голубые глаза, длинные темные кудри, нежный румянец… пастушок из пасторалей. Так почему бы и ей не сделаться на время пастушкой, раз уж не вышло стать великой княгиней? И Зинаида окончательно решила: перед тем, как Сокольский отправится в Яблоньки выполнять ее поручение, она подарит ему небольшой задаток… и привяжет к себе надолго. Если не навсегда.

Глава 8. Яблоневый сад

Царевна-Лебедь, вспоминала Лиза, была женой одного из царевичей московских, Георгия. Царевич рано умер, и супруга его исчезла, но их сын на Москве все-таки поцарствовал. А стало быть, в нынешних правителях российских течет лебединая кровь… Интересно, умеют ли они превращаться в лебедей? Почему-то Лизе сложно было представить в образе дивной птицы великого князя Александра Константиновича. Думать о нем сейчас было неприятно, она надеялась только, что он забудет о ней, если еще не забыл. Перстень, как советовал Воронов, спрятала подальше. Поначалу, правда, долго приглядывалась, где ж тут чародейство? Ничего, конечно, не увидела, но Федору Ивановичу она поверила.

Воронов… пока ехали в Яблоньки, Лиза все высматривала его из окна кареты, и очень скоро научилась отличать — он был крупнее обычных птиц и как-то… чернее? Он летел за ними. Весь путь… неустанно. А в нем ведь тоже царская кровь, только другая… На море-океане, на острове Буяне, на семи дубах… Это тоже поди в Запределье. Вот ведь как душа теперь томится!

Она ничего никому не рассказывала — умела держать в себе сокровенное. Теперь Лиза другими глазами смотрела на поля, леса, деревеньки, мимо которых они проезжали… А вдруг где-то среди них есть место особое, потаенное? Откуда можно в волшебный мир попасть… вот бы туда снова хоть на пять минут!

А сейчас Лиза гуляла по яблоневому саду поместья Измайловых. Погода стояла теплая, но уже вечерело, и девушка накинула шаль поверх шерстяного платья. Она глядела на нежную поросль травы, на развернувшиеся из почек листочки — и вспоминала Лебединый край и Хрустальное озеро. А Воронов говорил что-то о том, что бабушки ее не простые… неужели и правда ведьмы? Этого Лиза не хотела, она не любила темного колдовства. Волшебство ведь совсем другое… Может быть, в ее саду — уж точно самом красивом яблоневом саду во всем свете! — тоже есть волшебство?

Почему не летит Воронов? Он бы так много мог ей рассказать. Она его совсем не боится. Может, зря? В Москве Лизе доводилось слышать о нем дурное, но при встрече показалось, что он человек чести. Сейчас бы они могли поговорить…

Алексей Никитич уехал по делам в Чудногорск, оставив дочь на старую свою няньку, до сих пор живущую в их доме из милости. Впрочем, на смиренную приживалку Кузминична ничуть не похожа, сама ключница ее боится. Если отец вдруг задержится в городе, то и к ее, Лизы, дню рождения чего доброго, не поспеет. Хоть и не зовут они гостей, но все же… Вон и пироги уже замесили для праздничного обеда. Что-то тревожит отца, но что — Лиза не могла понять.

— О чем задумались, барышня? — спросила Тая, входя в садовую калитку. — Вечереет, не замерзли бы.

— Ничего, не замерзну… Тая, ты так много сказок знаешь и древних историй, скажи, может ли наш сад быть волшебным?

— Помню-помню, вы здесь птицу Сирин и птицу Алконост встречать собрались, — Тая улыбнулась. — Как по мне, все что хочешь волшебным может оказаться. Не угадаешь заранее.

— А что ты знаешь про Царя-Ворона?

— Ветров внук который? Так вы сами все знаете. Ветрами повелевает, с семи сторон дуют они с острова Буяна и достигают до наших земель.

— Из Запределья приходят?

— Говорят, что так.

— А сын его, Ворон Воронович?

— У того в голове ветер. Девиц похищает, а иные и сами к нему идут. Женится, а жены его не старятся, долго живут, молодыми умирают. А он едва схоронит, уже другую берет.

— А сам живет до сих пор?

— А что ему сделается? Его-то век бесконечный, и сколько девиц у него уже побывало… Ах, незадача!.. — Тая, нахмурившись, смотрела на рукав своей рубахи. — Порвала, за гвоздь в калитке зацепила. Ох, как же..

— А зашить по-прежнему боишься? Машу попроси, скажи, что я велела.

— Смеются девушки надо мной.

— Ну и глупые, что смеются. Я читала, бывают разные непонятные страхи у людей. Кто чего боится. Ты вот иголок… ладно, я тебе новую рубашку подарю.

— Да я попрошу зашить… как прикажете, — Таисья вымученно улыбнулась и перевела разговор на другое. — А что это вы, Лизавета Алексеевна, сказками про воронов интересоваться изволите?

— Да так… Ветер в них, говоришь?.. Против ветра силы нет.

— Ну как же нет. Это мы, люди, не можем обуздать могучий ветер и птицу достать с неба, а с волшебством-то все можно.

— Расскажи!

— Камень есть, самый-самый сильный, Алатырь, из-под него Синь-река течет и, незримая, впадает во все моря, что есть на свете. И вот Алатырь, белый камень, хоть ветер притянет, хоть облако или птицу, или там пчелу с мошкой… да все что по небу летает. Притянет и не отпустит. Не просто так, конечно, слова особые знать нужно.

— Так где он, тот Алатырь…

— До него добраться и правда непросто, но ходят по миру осколки… вот над ними-то и ворожат.

— Откуда ты все знаешь, Тая?

— Старух люблю слушать. Так что, барышня, идете в дом? Кузминична гневается.

— Отец свою нянюшку словно маленький боится, — звонко засмеялась Лиза. — Ладно, пойду уж, не стану сердить старушку. Да и книгу нашла интересную у папеньки в шкафу. Так что и правда, идем, Таичка.

Проводив барышню в ее комнату, Таисья принесла ей малинового чая с крендельками, а потом, уже по темноте, вернулась в яблоневый сад и прошла в примыкавшую к нему дубовую рощицу.

Когда вышел к ней навстречу высокий человек в мужицкой одежде, Таисья запричитала:

— Да что ж житья от вас нет, окаянных, уж думала все, оставили Москву, так не увижу больше рожу твою пакостную… А вы и сюда добрались!

— Тихо, девка, — цыкнул на нее Шатун. — Скажи спасибо, что с тобой мы еще по-хорошему. Слушай, короче. Надо нам, чтобы барышня твоя через час была на этом вот самом месте, а в доме о том чтоб ни-ни! Как ты это уладишь — твоя забота. Не сумеешь — хуже будет обеим.

В темноте глаза Таисьи блеснули зло, не по-человечьи.

— А знаешь что, медведь-шатун. Не исполню я твоего приказа. Довольно и того, что я тебе в Москве про Лизу лишнее болтала. Она девушка добрая. А добра я мало от кого видала.

— Так больше и не увидишь, — усмехнулся Шатун, степенно поглаживая бороду. — Нешто она при себе держать тебя станет, когда узнает, кто таковская ее дворовая девка? А ежели все узнают? Дом господ Измайловых за версту обходить станут!

— Не докажешь!

— А доказать немудрено. Так что? Никто твою барышню обидеть не хочет, замуж по чести берут. А иначе кому она нужна будет, коли еще и слух пустим, какого она рода… Молчишь? Вот то-то и оно.

— Чтоб тебе провалиться, проклятый…

— Не кидайся проклятьями, самой бы туда не провалится, где давно тебя нечистый дожидается. Ну как?

— Ступай. Сделаю как говоришь. Но смотри — как бы тебе самому голову не потерять.

— Штучки твои эти… не пужай, знаю я от них защиту. Через час, не забудь.

И Шатун ушел, посмеиваясь.

Глава 9. Дракон и монастырь

Катю Вересову Алексей Никитич встретил на монастырским крыльце, она выходила из дома, где жили сестры, прижимая к груди огромную охапку красных лоскутных роз. Темная, тонкая до хрупкости фигурка на фоне сахарно-белых стен… Впрочем, на Кате было не монашеское одеяние, а строгое платье и косынка — траур по отцу.

И несмотря на это, ее лицо — утонченное, почти иконописное — просияло, едва она увидела Измайлова. Катя застенчиво улыбнулась, щуря от яркого солнца синие глаза, и поправила выбившуюся из-под косынки прядь каштановых волос, едва не выронив при этом розы. Алексей помог ей придержать букет.

— Спасибо, Алексей Никитич. Матушке Аркадии несу, сестры сделали из лоскутов. К празднику храм украсим. А скоро и за настоящими ухаживать начну.

— В саду работать станете?

— Пока что да. Отец… вы ведь знаете?

Конечно же… В Чудногорске, близ которого и находился Ивановский монастырь, Алексей заходил проведать старого приятеля и узнал, что тот скончался несколько месяцев назад. Сердце не выдержало многолетних бурных возлияний. Как и сам Измайлов, старина Вересов вдовел уже много лет. И теперь его дочь, за которой Алексей Никитич ухаживал перед своим отъездом в Москву, осталась совсем одна без гроша за душой. Монастырь принял ее на первое время.

— Постриг думаете принимать?

— Нет, что вы. Я тихая, но не монашка, — Катя светло улыбнулась. — Но пока поживу тут, пускай душа успокоится. Больно за отца. Помолюсь. А потом… работать пойду, наверное.

Странно, думал Алексей Никитич, ведь она, бесприданница двадцати семи лет, никогда не воспринимала всерьез его галантные заигрывания. Да и сам он не знал, что за чувства вызывает у него эта серьезная тихая девица. А сейчас нахлынули волнение и тоска. Как он прожил в Москве все это время и не стремился назад, к ее лицу, улыбке, взгляду, голосу? И почему именно сейчас… когда это стало никак невозможно…

— Знаете, вспомнилось, — сказала Катя, глядя на розы. — Мне ваша дочка сказку рассказывала про аленький цветочек, краше которого нет на белом свете. И вот делала я с сестрами эти розы и думала про Лизонькины слова, что волшебный алый цветок — он ведь тот самый, райский, что приносит птица Алконост, желая подарить человеку счастье. Взглянуть бы на него… Как она, Лиза?

— Невеста, — Измайлов вымучил улыбку. — Упрямая Лизка моя и разборчивая, Сокольскому отказала и, чувствую, женихов не раз еще отвадит.

— Так хорошо, что разборчивая. Жить-то с человеком ей, не с фамилией, не с положением… Простите, что задерживаю вас болтовней. Вы ведь к матушке Аркадии?

— Да, но сначала вы… Ее уже предупредили, наверное, что я приехал.

Он вежливо пропустил Катю на выложенную светлым камнем дорожку, что вела к домику игуменьи, а сам рад был хоть на чуть-чуть отложить разговор, с которым он шел к настоятельнице, доводившейся ему родной теткой.

…Честное слово, Катя не хотела подслушивать. И не терпела ее прямая скромная натура ничего подобного. Просто сестрам срочно понадобилось по некому вопросу решение игуменьи, а ее келейница куда-то запропастилась. Вот Катю и отправили как знакомицу прибывшего гостя спросить — не пожелает ли матушка ненадолго прервать беседу и выслушать их.

Катя вошла в домик, приблизилась к двери матушкиной кельи и только хотела по правилам вместо того, чтобы постучаться, произнести положенное монашеское приветствие: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас», как вдруг…

— Да, Алеша, ты дракон, — голос матери-настоятельницы был жестким и решительным. — Да, оборотничество унаследованное, но матерью твоей было приобретено недобрым путем, стало быть, проклятье. Но бояться тебе нечего, стань достойным христианином, зла людям не делай, добрее к ним будь. Тогда твоя душа не пострадает. Это как болезнь, Алешенька, придется терпеть.

— Терпеть? — голос Алексея Никитича дрожал и срывался. — Да как же терпеть такое, тетушка? Я вот девушку сейчас встретил на вашем дворе. Я жениться хочу на ней! А как мне теперь жениться?

— Девушку? Катю, что ли? Хорошая была бы пара. Но захочет ли…

— За чудище, за оборотня замуж идти? И слова ей теперь не скажу. Я ведь себя не помнил… человеком себя не ощущал. Только ярость, мощь, разрывающая грудь, готовность всех врагов подавить, хвостом, крыльями забить… и упоение этой силой. Змей крылатый… Ах, тетушка…

Кате, в страхе замершей у закрытой двери, показалось, что Алексей мучительно всхлипнул.

— Плохо, если так, — в голосе матери Аркадии слышалась озадаченность. — Если себя не помнишь, в гневе, в напасти какой можешь обернуться против своей воли.

— Вот в том-то и беда. И Катю такой опасности подвергать… если женюсь… дети…

Долгое молчание. А потом вопрос, заданный Алексеем почти с ужасом:

— А Лиза-то?

— Лиза… Сестра моя, когда открывала душу, рассказывала, что очень непростое было колдовство. По его условиям оборотничество передается из поколения в поколение, но только если родитель будет жив к тому времени, когда чаду исполнится девятнадцать. Именно в этом возрасте Варвара, мать твоя, и стала драконом. А тебе, дорогой, девятнадцать когда уж было… Я давно и думать забыла об этом, решила, что все, не сбылось… А вон оно как. А с Лизой… никто и не скажет наверняка.

— Я… пожалуй, поеду, тетушка, — сдавленно проговорил Алексей. — Прощайте, милая.

— Как? Только ж вошел. И на трапезу не останешься?

— Не до того мне, простите великодушно.

— Ладно, что уж там… поезжай. Отдохни, успокойся, подумай. Возвращайся тогда с Лизой. Маленькой-то ей нравилось у нас — светло, красиво, сестры добрые. Поцелуй ее за меня. И дай-ка благословлю тебя, Алеша. Не падай духом, Христос с нами.

Катя едва успела, отойдя от двери, укрыться в темном уголке. Но Алексей Никитич и в лоб столкнувшись с ней, быть может, ее бы не заметил. Мысли его сейчас были только об одном — девятнадцать Лизе исполнится завтра после полуночи. И он должен ее увидеть. Непременно увидеть любимую дочь в последний раз, перед тем как пустит себе пулю в лоб, избавляя ее от страшного проклятья.

Глава 10. Ночная песня

— Ты почему одна? — строго спросил Шатун, недобро зыркнув на Таю. Он ждал, поглаживая шею лошади, которую привел в дубовую рощу.

— Поклянись! — потребовала Таисья. — Страшной клятвой поклянись, что не причинишь барышне зла. Не то попомнишь эту ночь.