Девушка и Ворон

— Не к добру это, — нахмурилась Таисья.

— Да что такое? — грусть как рукой сняло, Лиза — олицетворенное непостоянство — смеялась опять. — Ты боишься, что ли? Думаешь, несчастье принесет? Вот уж чему не верю. Птица как птица… а, поняла! Опасаешься — а вдруг это сам Ворон Воронович, ветров внук, что девиц похищает? Ох нет, это все древние истории, и в Москве он тоже не появится.

— Ой, не скажите.

— Таичка… — пригляделась Лиза к Таисье. — Что-то мне кажется, ты больше знаешь, чем говоришь. Я права?

— Да ничего я такого не знаю, барышня. То же, что и все. Просто побереглась бы я на вашем месте, всякое же бывает. И спать ложились бы. Хотите или нет, а к балу-то вам готовиться.

— Ох уж этот бал… Но твоя правда.

Лиза неохотно соскользнула с подоконника…

Таисья помогла барышне переодеться и оставила ее помолиться перед сном. Сама тихо спустилась по лестнице на первый этаж, прошла к себе, приоткрыла окно… И, обернувшись пушистой серой кошкой, скользнула в ночную мглу…

Глава 3. Ночной извозчик

— Что же, Алексей Никитич… — заговорил Миша, когда они в крытом экипаже неспешно продвигались по ночной Москве к ее восточной окраине, где жил Измайлов с дочерью. — Раз уж так сложилось, стало быть, могу я с вами поговорить начистоту?

Измайлов улыбнулся в темноте.

— Отчего же нет. Со мной, Миша, ты всегда можешь быть откровенен.

— Да… отец покойный уважал вас, а матушка…

— Что же?

— Она всегда говорила, что чудесно было бы породниться Сокольским с Измайловыми. Если я… если Воронов вдруг не убьет меня на дуэли… могу я просить у вас руки Елизаветы Алексеевны?

Измайлов ничуть не удивился.

— Мне известно желание твоей матушки, Миша, и не буду скрывать, что оно вполне согласуется с моим. Но вопрос — согласится ли Лиза?

— О! — пылко воскликнул Сокольский. — Я приложу все усилия, чтобы понравиться Елизавете Алексеевне.

— Это будет не так-то просто, друг мой. Дочь моя росла без матери и, признаюсь, я немного ее избаловал. Лиза — своенравное дитя. Впрочем, я поговорю с ней. Однако… Сдается мне, что-то долго мы едем. — Измайлов бросил взгляд в окно экипажа. — Эй… — крикнул он извозчику. — Пьян ты, что ли? Куда ты нас завез? Поворачивай назад.

Но в ответ извозчик остановил лошадей. Предчувствуя недоброе и сдерживаясь, чтобы не выдать ругательство, да покрепче, Алексей Никитич открыл дверцу и поспешил выбраться наружу. Под каблуками хрустнула мерзлая грязь. Впереди — овраг, деревья обступают… Лебяжья роща?!

— Ты что это, — начал Измайлов — и осекся. На него смотрела не ожидаемо пьяная рожа извозчика, а залитая лунным светом медвежья морда. Алексей Никитич и слова не успел вымолвить, как за его спиной раздался волчий вой. Он резко обернулся, сжимая в руках трость — единственное свое оружие. Миша, не выходя из кареты, выстрелил, на что тут же откликнулся один из волков жутким воем… неожиданно переходящим в человеческий стон. Второй волк прыгнул на Сокольского — но упал замертво, сраженный наповал выстрелом со спины. Когда дым развеялся, Миша увидел вместо зверей два мертвых человеческих тела — и потерял сознание. Алексей Никитич, стиснув трость так, что пальцам стало больно, сам едва удерживаясь на краю реальности, смотрел как слезший с козел медведь медленно идет на Федора Воронова, невесть откуда появившегося. Тот спокойно достал из-под плаща второй пистолет и наставил на зверя.

Медленно, шаг за шагом продвигаясь на задних лапах, наступал медведь на неподвижную фигуру в черном плаще. Федор ждал, рука его с пистолетом не дрогнула ни разу. Наконец зверь остановился.

— Прекращай, Шатун, — сказал Воронов негромко. — Не выгорело ваше дело.

Медведь еще постоял немного, чуть раскачиваясь, а потом воздух вокруг него сгустился, заколебался, и он обернулся бородатым крепким детиной в овчинном тулупе. Лицо неопределенного возраста было суровым и не лишенным своеобразной привлекательности.

— Вот и правду люди говорят — встретить ворона не к добру. — Он сплюнул. — Чего не дал попировать? Сегодня наша ночь.

— Так сошлось, не повезло вам, — не повышая голоса, ответил Федор, опуская пистолет. — Не захотелось вот мне, чтобы вы этих господ трогали.

— Не слишком ли много берешь на себя, Черный Ворон? Ребят вон порешили…

— Уж по этим-то бродягам никто плакать не станет. Ступай-ка отсюда подальше, Шатун. Я так хочу.

Тот перевел тяжелый взгляд на Измайлова, застывшего у кареты, и Алексей Никитич невольно поежился. Но Шатун развернулся и не оглядываясь пошел прочь, вглубь Лебяжьей рощи, огибая овраг.

Воронов убрал пистолеты под плащ. Потом, обращаясь к Измайлову и уже пришедшему в себя Сокольскому, вздохнул:

— Вот поди ж ты, распоясались, нечисть. Сладу с ними нет.

— Что это значит, Федор Иванович? — Миша не узнал своего голоса, прозвучавшего сдавленно и хрипло.

— Да то и значит, что первая черная ночь в году. Вам бы, господа, слушать бабушкины сказки да сидеть бы дома в такое время…

— А вы-то как ко всему этому причастны? — спросил Измайлов. — Как вы вообще здесь оказались? Не вижу ни лошади, ни экипажа…

— Не стоило мне тут быть? — спросил с улыбкой Воронов.

— Нет, я… — Алексей Дмитриевич почувствовал себя неловко. — Позвольте вас поблагодарить, Федор Иванович.

— Не стоит. Кстати, Сокольский… — Федор кивком головы указал на трупы. — По выстрелу мы с вами уже сделали, может, довольствуемся этим? Я, право, уже и думать забыл о том, что там на вечере было…

Миша промолчал. Сказать в ответ «нет» он просто не смог. И за это возненавидел Воронова еще сильнее.

Глава 4. После бала

Графиня Зинаида Сергеевна Загорская не выходила из своих покоев. В красном кружевном пеньюаре и мягких домашних туфельках, она то слонялась по просторной, роскошно обставленной в лиловых тонах спальне, то опускалась в мягкое кресло, о чем-то невесело размышляя.

Хорошо еще, что можно было не лгать, желая одиночества, не ссылаться на головную боль. Молодая вдова жила одна и была рада тому, что сама себе хозяйка. Хотя недостатка в женихах у красивой великосветской женщины не было, но отказы от выгодных партий следовали один за другим. Говорили, что «прекрасная Зинаида», больше всего на свете ценит свободу. А потом уже называли и другую причину…

В Москве в то время проживала великая княгиня Вера Павловна, близкая родственница царя, к ней приехал погостить из Петербурга сын, юный великий князь Александр Константинович. Этот романтичный красавец в одно мгновение влюбил в себя восторженных москвичек. И уезжать он не спешил. Скоро все поняли — почему. Зинаида хотя и была старше великого князя, но смотрелись они вместе великолепно. Говорили, что дело серьезно, хотя никто ничего не смог бы доказать. Великая княгиня Вера Павловна делала вид, что ничего не замечает. Зинаида Сергеевна считалась ее подругой, вместе они занимались делами благотворительного комитета. Устраивая роскошный бал по случаю своего дня рождения, графиня пригласила, конечно, и великую княгиню с сыном, и та ответила милостивым согласием.

На балу не должно было случиться ничего непредвиденного. В списке гостей не было ни одной дамы, которая могла бы затмить Загорскую. Зинаида Сергеевна была не то чтобы безупречной красавицей, но умела так себя подать, так изящно подчеркнуть нарядами стройность фигуры, так оттенить украшениями красивый медовый оттенок светлых волос, что все взоры обращались в первую очередь именно на нее. Графиня царила, была уверена, что равных ей нет, и не боялась соперниц.

Елизавета Измайлова оказалась в списке гостей едва ли не случайно. Ее отец был представлен Зинаиде одним из уважаемых членов благотворительного комитета, и такую рекомендацию нельзя было игнорировать. Дочка Измайлова, провинциалка, меньше года жившая в Москве, по мнению графини ровным счетом ничего из себя не представляла. Пусть порадуется девочка, решила Зинаида, ничего страшного не случится. А на деле…

Зинаида Сергеевна любила роскошь, любила окружать ею и своих гостей — золото огней, блеск драгоценностей, переливы хрусталя, аромат живых цветов, бархат и шелк, а еще — лучшие музыканты и самые модные вальсы… И гости были, как на подбор — грация и важность, нежность и величие, благородство и утонченность, и самый интересный из них, конечно же, великий князь в парадном мундире — само очарование. Мягкий взгляд его карих глаз заставлял трепетать не одно женское сердечко — в этом Зина была уверена. Как и в том, что для этого юноши она одна — царица. Царица бала и его души.

Непредвиденное началось с самого начала — с первого танца, на который великий князь Александр, согласно этикету, пригласил хозяйку. Графиня ждала красноречивых взглядов, особых, мимолетных, но так много значащих прикосновений, нежных слов — лишь для ее чуткого слуха… И ничего. Александр Константинович был рассеян, взгляд его блуждал, рука спокойно и уверенно лежала на талии Зинаиды — ни одного движения сверх дозволенного приличиями.

Что случилось? Объяснение нашлось очень скоро. На второй танец — вальс — Александр пригласил эту девчонку… Лизу Измайлову.

Когда гости только собирались, Зинаида, поприветствовав ее в числе прочих приглашенных, тут же о ней забыла. Лишь мимолетно отметила, что юной Измайловой недостает вкуса — тяжеловесные малахитовые украшения не особо шли ей, по мнению графини. Недостаток лоска — это понятно, но Зине не понравилось и прохладное спокойствие гостьи, она почему-то ожидала увидеть застенчивость и волнение. Глаза у девочки, правда, красивые, но она никак это не подчеркивает. И не может же быть, чтобы Александр кроме этих глаз ничего не увидел!

Танцуя с великим князем, Лиза оживилась. Щеки раскраснелись, глаза теперь смеялись. И даже малахиты заиграли как-то иначе, словно тоже ожили… теперь уже даже придирчивая Зина нашла, что камни сочетаются не только с бледно-зелеными оборками, украшавшими подол и вырез светлого платья Лизы, но и как будто… с самой Лизой. А князь Александр смотрел на нее. Касался ее бережно и нежно. Он шептал ей что-то! И весь вечер потом за ней увивался…

Общество, конечно, все увидело, оценило и успело обсудить. И графиня Зинаида Сергеевна Загорская в глазах общества оказалась достойной сожаления. Зина что угодно могла стерпеть — только не это.

Графиня наконец присела за маленький столик и написала записку. Переодеваться не стала, накинула легкую шаль поверх пеньюара, прошла в светлую, с золотом, гостиную. И отворила окно…

Ждать он себя не заставил. Довольно скоро черный ворон опустился на подоконник. Сидевшая с книгой на софе Зинаида отложила чтение и кивнула в знак приветствия. Птица влетела в комнату, исчезла в мареве, а на ее месте появился Федор Иванович Воронов и сдержанно поцеловал холеную руку графини.

— Давно мы не виделись, Феденька, — Зинаида улыбнулась, по-прежнему не вставая с места.

— Да, Зина, порядочно. Но ведь ты и сейчас позвала меня по какому-то делу?

— Иногда выпадают в жизни испытания, когда рассчитывать приходится только на помощь старых друзей.

Зина приглядывалась к Воронову, и улыбка ее становилась все более натянутой. Федор пугал ее. Его черные глаза холодно поблескивали, тонкие черты прекрасного лица застыли, словно маска. Он всегда был таким после превращения, графиня знала. Первые минуты оставался отстраненным и чужим, продолжая воспринимать мир людей с его глупой суетой с высоты птичьего полета. Вот сейчас… его бледное лицо порозовеет, взгляд прояснится… и все-таки — он был чужим. «Не надо с ним связываться», — мелькнула запоздалая мысль. Не прислушавшись к ней, Зинаида пригласила Федора присесть.

Он сел в кресло напротив, и графиня устремила на него пытливый взгляд из-под ресниц. Элегантный фрак, шейный галстук, булавка с брильянтом — все безукоризненно. Как всегда. Но в нем не было ленивой грации франта, скорее — затаенная напряженность сжатой пружины, готовность в любой миг сорваться с места… и улететь. И чувствуя, как в душе нарастает то ли страх, то ли неприязнь, Зинаида Сергеевна перешла сразу к делу.

— Федя, ты слышал, о чем сейчас сплетничают? Это касается великого князя Александра Константиновича.

— Дела великого князя не слишком-то мне интересны, Зина.

— Да, я знаю, — ответила она, скрывая нетерпение. — И сейчас ты подумал, что родовитей всех князей будешь… Но спустись к нам на землю хотя бы ненадолго, Федя. Могу я пожаловаться другу? Александр бросил меня.

— Бедная Зина! Я бы посочувствовал, если бы не знал, как ты этого не любишь.

— Мне не сочувствие нужно! — пылко ответила графиня. — Александр влюбился на балу в глупую провинциалку. Великая княгиня Вера Павловна встревожена, говорит, ее сын совсем сошел с ума, дело принимает нешуточный оборот.

— Так что способен, чего доброго, и жениться, отмахнувшись от мнения родни? Это, конечно, прискорбно, но чего ты хочешь от меня?

— Федя… — светло-карие глаза Зинаиды гневно блеснули. — Можешь похитить молодую Измайлову?

— Похитить? — удивился Федор. — Твоя предприимчивость просто пугает. Что мне с ней делать?

— Что угодно. Только опорочь ее репутацию так, чтобы никакая любовь не устояла перед слухами, которые мгновенно разнесутся по Москве.

— Мне кажется, — холодно ответил Воронов, — вы меня, Зинаида Сергеевна, с вашим слугой Чаловым перепутали. Это ему такие дела подстать. Никогда ничем подобным не занимался, и впредь не стану.

Зинаида, насмешливо прищурившись, посмотрела на Воронова, стараясь, чтобы взгляд не выдавал ее истинных чувств. Она на самом деле боялась его.

— Мне казалось, Черный Ворон на многое способен. Хочешь поторговаться?

— Не надо, Зина. То, что я тебя когда-то от твоего унылого мужа избавил, еще не повод считать меня мальчиком на посылках. Да и то — поединок был отменный, граф, мир его праху, шпагой владел как никто, недаром он так упорно искал со мной ссоры.

— Но тогда он на пустом месте ревновал, — тихо сказала Зинаида, отводя взгляд. — Все считают, Федя, что я тебе от дома отказала, но ведь ты всегда ко мне вхож… днем и ночью. Я не столь уж щепетильна, ты знаешь, и память супруга никогда чтить не собиралась.

— Милая моя Зинаида Сергеевна, то, что могло быть тогда, да не случилось, теперь, спустя годы, ворошить не стоит. Я что угодно для тебя сделаю, лишь бы ты была счастлива, но всему же есть предел. Давай считать, что этого разговора и вовсе не было.

— Ах вот оно как. Хорошо, Федор Иванович. Тогда прошу вас и в самом деле дорогу в мой дом забыть.

— И я бы уже это сделал, Зинаида Сергеевна, если бы вы столь горячо не возжелали обратного.

— Мне бы стоило навсегда разорвать с тобой, Федя, — с горечью произнесла графиня.

— И правда, стоило, — негромко ответил Воронов. — Поверь, я уже давно не вспоминаю, что Зина Калинина была моей невестой. Пока не появился граф Загорский…

— Но ты же понимаешь — влияние графа, давление семьи…

— Не повторяйся, Зина. Все это я уже слышал, и ни в чем тебя не упрекаю. Я и правда хочу, чтобы ты не грустила, но губить ни в чем неповинную девочку ради твоего каприза не стану.

— И это твое последнее слово?

— Да.

Зинаида Сергеевна поднялась с софы, Воронов тоже встал с кресла.

— Прощай, Федор.

— Прощай, Зина.

Даже не поцеловав ручку графини на прощанье, Федор Иванович обернулся вороном. Посмотрев, как скрывается в небе черная птица, Зинаида со злостью захлопнула окно.

— Проклятый оборотень… — прошептала она. Потом позвала слугу и приказала:

— Чалого ко мне.

Ожидая своего поверенного, Зина старалась успокоиться, не дать досаде прорваться, даже наедине с собой она считала это недостойным. Интересно, понимает ли Феденька, почему она предпочла ему тогда графа Загорского? Конечно же, правдой было и то, что влюбленность в нее графа всем казалось счастливой звездой, просиявшей для Зины, и отец не потерпел бы от дочери «капризов». Но главное… Воронов не скрыл от невесты своей истинной природы, не хотел, чтобы между ними были тайны. А она… испугалась. Не решилась выйти замуж за того, кто не совсем человек. Наверное, Федор все-таки понял… конечно, понял, потому и зла на нее не держал. И сейчас Зина была уязвлена, она-то не сомневалась, что Воронов влюблен по-прежнему и самоотверженно готов для нее на все. Какая глупая иллюзия!

Но разрушение этой иллюзии и вполовину не причинило столько боли, сколько предательство Александра. Внутри все кипело и кровоточило, и Зинаиде невольно представлялось, как она задушит Измайлову голыми руками… Нет, это невозможно! Приворожила она, что ли, великого князя?

Неожиданная догадка заставила Зинаиду прикусить указательный палец, как она всегда делала в сильном волнении. Перстень! Бабка у девчонки, кажется, родом с Урала. Уральские малахиты… ох, непростые камни. Может быть, ни в одном другом нет столько волшебства… Неужели Елизавета Измайлова…

Вошедший слуга доложил о прибытии Петра Матвеевича Чалого.

Глава 5. Лебяжья роща

Несмотря на воскресный день и позднюю литургию, в Преображенском храме, что в Лебяжьей роще, прихожан было немного. Этот храм был самым удаленным от сердца столицы, и только жители ее восточной окраины собирались в нем по воскресениям и праздникам.

Лиза эту церковь очень любила. Маленькая, деревянная без позолоты, со скромным иконостасом… Икон здесь немного, но все большие, старинные и совершенно неотмирные. Лиза любила молиться, глядя на потемневшие от времени и при этом такие светлые лики… Но сегодня молитва не шла. Совсем.

Да и как тут молиться, когда в самом темном углу храма стоит великий князь — и глаз с нее не сводит? Лиза зарекалась, что ни разу больше не обернется. Но оборачивалась — и видела его взгляд… отводила глаза, и все равно его чувствовала. Но разве так можно? Разве за этим ходят в храм? Как он только может…

Она была сама не своя с того бала. Вообще-то неприятности начались еще раньше, когда, удобно устроившись рядом с дочерью в выездном экипаже, Алексей Никитич негромко поинтересовался, как в ее ушках и на пальчике оказались украшения его матери, хранившиеся запертыми в столе.

Лизе стало досадно. Сам однажды при ней убрал шкатулку в потайной ящик, и теперь считает, что дочь глупая, не могла до нее добраться? И почему вообще прячет все эти прелестные вещицы, они же ее, Лизины, по праву! Из-за этой, возможно, несправедливой досады, а еще чтобы не выдавать Яшку, познакомившего ее с отмычками, Лиза и ответила, придавая голосу как можно больше загадочности:

— Может быть, малахиты сами нашли меня…

К ее большому удивлению, отец слова в ответ не произнес, но задумался и как будто помрачнел. А она огорчилась.

Но на балу Лиза забыла об этом разговоре. Все произошло как в цветном, раззолоченном воображением сне. Бальная зала сверкала, музыка, казалось, благоухала — такой она была цветочно-воздушной. Великий князь вел Лизу в вальсе, а в ней что-то взыграло, как от вина, — словно даже чужое, не ее… а он смотрел… смотрел… вот как сейчас. Тогда ей было весело, светло, словно в сказке с придуманными чудесами. У князя Александра глаза такие… бархатные, и он был так мил с ней! Но Лиза думала, что все это останется там, в сказке, а за порогом графского дома — развеется как дым.