Помоги проекту - поделись книгой:
— Все, кого я не называл, могут вернуться к работе, — сообщает эта свинья, хлопнув в ладоши. Он чувствует себя пашой, отдающим приказ рабам.
В конце концов, может, не так уж и плохо избавиться от измывательств мелкого кровопийцы, который не заслуживает ни любви, ни доверия…
Вчера я был инвалидом с двумя зарплатами. Сегодня я опять просто инвалид. Инвалид, который не работает и не может себя прокормить. Но это, в конце концов, нормально для такого инвалида, как я. Я снова становлюсь нормальным, а ненормальным я был скорее до этого. Так что есть с чем себя поздравить.
Ненавижу терпеть.
Элен поглаживает меня по плечу. Странно — меня больше заботит ее положение, чем мое собственное. Ей уже много лет. Я-то знаю, что как-нибудь выкручусь. К тому же магазинчик Рашида никуда не делся. Хотел бы я знать, кто теперь его перехватит.
Я разжимаю зубы и покидаю зал, выкрикивая в лицо новому начальнику все известные мне нецензурные ругательства. Четыре женщины, выходящие вместе со мной, покатываются со смеху. Остальные прыскают в кулачок. Раз уж меня увольняют по причине моего дебилизма, этим я и воспользуюсь.
Береты отправляются в Марокко
Прости-прощай и работа в сувенирной лавке покойного Рашида.
Владелец магазинчика теперь его брат, сегодня утром он нагрянул с друзьями — я как раз сидел на террасе бара напротив и пил кофе. Они все упаковали и погрузили в большой грузовик. Когда я поинтересовался, что он собирается делать с сувенирами, он ответил, что заберет их с собой в родные края и там раздаст самым бедным, а магазин продаст, — ему тяжело продолжать бизнес без брата, а мне он желает удачи.
Поглядев, как грузовичок исчез за углом улицы Мулен-де-ла-Галетт, я невольно представил себе ватагу марокканской детворы в глухой деревушке, сплошь одетую в футболки с надписью «I love Paris» и вышитые береты.
Пойду-ка я домой.
Больше меня все равно нигде не ждут.
Вчера вечером за ужином я сообщил новость папе с мамой. Если бы мама не поднялась из-за стола, не включила телевизор и не увидела на экране крупным планом фотографии обоих моих погибших начальников, она бы ни за что мне не поверила. Она говорит, что я вечно что-то выдумываю и однажды со мной случится то же, что с Пьером из сказки «Пьер и волк». Как раз вчера вечером так и случилось. Ненавижу, когда я говорю правду, а мама не верит. Ненавижу сильней, чем когда она не верит, а я вру.
Я прокручиваю в памяти вчерашнюю сцену.
Мама сразу задергалась и принялась грызть ногти, как в детских мультиках. Топчется на месте и приговаривает: «Как же ты теперь, мой Гаспар, бедняжка?»
Папа спокойно сидит за столом и ест, иногда поглядывая в телевизор. Прожует и повторяет: «Да сядь ты, Мари, наш сын справится, эту проблему он должен решить сам».
Услышав папины последние слова, она чуть не подпрыгнула.
— Сам? Мой малыш? Никогда!
— Мари, если я говорю «сам», это не значит, что ему не надо помогать, что его не нужно поддерживать.
Папа старается не обострять ситуацию, он знает: схлопотав от жены пощечину, будет долго вертеться волчком внутри брюк. Выражение — супер, я его обожаю.
Тут я вмешиваюсь.
— А что, если и я вставлю свое словечко? Как-никак, речь идет о моем будущем.
Я излагаю им свой план: на протяжении месяца я ищу себе новую работу. А если не нахожу, мы все вместе уезжаем в Австралию — там я буду меньше весить и смогу освоить «лунную походку». Но этого я им не говорю. А то папа опять рассердится.
Старски
Уже несколько дней я сижу без дела, разве что посуду мою.
Целыми днями и добрую половину ночи залипаю в интернете, и красные и зеленые тетрадки заполняются самыми разными сведениями одна за другой.
На исходе шестого дня я совершаю открытие.
Меня осеняет, когда я смотрю по кабельному телевидению «Старски и Хатч». В эпизоде Хатч высмеивает Старски за благоговение перед своим автомобилем. Свой «форд гэлакси» Хатч считает всего лишь средством передвижения, а «торино» напарника называет «помидор и сбоку бантик». «Торино», говорит он, привлекает к себе внимание не хуже пожарной машины — ему только лестницы сбоку не хватает! И за всю серию Хатч сядет за руль пресловутого автомобиля всего трижды и всего на несколько секунд.
Телевизор иной раз действует не хуже прустовской «мадленки»[4]. Вновь увидев любимых героев детства, длинноволосых, в брюках клеш, бодро колесящих на красно-белом «форде торино» по улицам Бэй-сити — выдуманного города, за которым угадывается Лос-Анджелес (да еще как угадывается: в одной из серий Хатч так прямо и заявляет, что служит в полиции Лос-Анджелеса!), я переношусь в те времена, когда на своей родной улице играл с приятелями в серии, увиденные накануне. Я был Дэвидом Майклом Старски, потому что я темноволосый. А Рафаэль с шапкой светлых волос — у него отец-швед, — обожавший Джонни Холлидея, изображал Хатчинсона. После обеда мы всегда играли в выслеживание близнецов. Немного воображения, и наш квартал становился местом охоты, подвалы — борделями, хотя мы не очень-то понимали, что это такое, а подъезд моего дома — полицейским комиссариатом, где мы допрашивали подозреваемых, извлекая фамилии из телефонного справочника. Револьвером мне служил банан — я затыкал его за брючный ремень под курткой, и, когда выхватывал, он превращался в грозное оружие Старски.
Словом, сегодня, когда я снова смотрю сериал своего детства, я открыл для себя, что все еще мечтаю стать сыщиком и раскрывать крупные преступления.
Голубые горечавки
Никогда не понимал смысла — называть свое предприятие «ААА» только для того, чтобы твои данные стояли на первой странице телефонного справочника. В итоге там стоит великое множество предприятий с одинаковыми названиями, а ты-то хотел выделиться среди других, хотел, чтобы тебе звонили в первую очередь.
Имей я частное агентство, назвал бы его «Агентство „Шекспир и компания“». Вот это впечатляет! А то — «ААА такси», «ААА зубной врач», «ААА страховое общество»… Мне такая колбаса из АААА не по вкусу. По мне, так незачем колбасить так много ААААА.
Ну да ладно, прежде чем заводить собственное дельце, мне надо набраться опыта и поработать у настоящего детектива. И я в поисках внушающего доверие агентства исключаю все «ААА детективные агентства», какие вижу первыми на желтых страницах. Исключаю и «ХХХ детективное агентство» — мне кажется, это отдает порнушкой. Останавливаю выбор на агентстве «Услуги детектива: service & versa». Люблю игру слов, и лигатуру тоже (то есть значок & вместо простого союза «и»).
Несколько кликов — и нахожу в «Гугле» точное местонахождение этого агентства. Опция «Поиск улицы на карте» выдает мне фотографии улицы и дверей.
Это в девятнадцатом округе, второй этаж дома номер пять по улице де Фет, маленькой тихой улочке, соединяющей улицу Бельвиль с площадью де Фет. Кликаю верхнюю точку. На втором этаже, на свежевыкрашенном балконе, видны горшки с голубой горечавкой и геранью, за цветами явно отлично ухаживают.
Важно самое первое впечатление — следующее не бывает таким же благоприятным. «Услуги детектива: service & versa» прекрасно это поняли и сделали ставку на балкон!
Еще немного пошарив по интернету в поисках сведений о профессии сыщика на случай возможного собеседования, я вешаю на шею фотоаппарат, надеваю шляпу сафари и выхожу на улицу, полный решимости стать самым великим столичным детективом.
Искусство маскировки
Преимущество сверхчувствительного обоняния — в том, что оно позволяет узнавать станции метро по запаху: каждая пахнет по-своему. Они как отпечатки пальцев — все на одной руке, но каждый особенный. «Насьон» пахнет свежеиспеченным круассаном, «Лионский вокзал» — мочой, «Конкорд» — грязным голубем, а «Шатле-лез-Алль» — горячим кофе. Однажды я славно развлекся, составив целую опись всех этих запахов в своей зеленой тетрадке, и пришел к заключению, что в Париже больше станций с неприятным запахом, чем с приятным. Если бы меня избрали мэром столицы — я бы начал с того, что распорядился опрыскать станции духами: пусть каждая пахнет каким-нибудь цветком. Париж заблагоухал бы как летний луг. И люди стали бы повеселее, уж это точно.
Мой пункт назначения — «Площадь де Фет» — пахнет жавелевой водой и лимоном. И это логично: я вижу уборщицу с ведром и щеткой.
Я быстро нахожу угол улицы с цветущим балконом. Единственная разница между реальностью и фотографией из «Гугла» — это лысый человечек, который поливает цветы и капает водой сверху на тротуар. Ныряю под козырек и нажимаю кнопку домофона: она расположена в аккурат под чуть отклеившейся бумажкой с надписью «Услуги детектива: service & versa».
Через несколько секунд мужской голос интересуется, кто я такой. Отвечаю: «Гаспар». К моему великому удивлению, этого достаточно, чтобы дверь открылась.
Этажом выше человечек встречает меня в дверях. Я узнаю лысого, что только что поливал цветы.
Широко улыбаясь, он приглашает меня войти, широко улыбаясь, проводит к себе в кабинет, широко улыбаясь, наливает кофе и, широко улыбаясь, указывает на стул.
Но вот незадача — от широкой улыбки не остается и следа, когда на его вопрос, чем он может мне помочь, я отвечаю: «Ищу работу».
Клиент с лишней хромосомой для него не проблема, а вот служащий с лишней хромосомой совсем другое дело. Скрестив руки на груди, он окидывает меня сумрачным взором.
— А диплом у вас есть? — наконец спрашивает он.
— Вы хотите сказать «удостоверение профессиональной квалификации, дающее право работать частным сыскным агентом»?
«Частным детективом» — так говорят только в кино.
Лысый человечек качает головой. Он впечатлен.
— Я и сам не сформулировал бы точнее.
— Нет, диплома у меня нет.
— В таком случае приходите, когда получите. Не стану вас провожать — вы знаете, где выход.
Полагая, что разговор окончен, человечек снова старательно изображает самую прекраснодушную улыбку и встает. Дверь на балкон за его спиной открыта. Он жадно хватает маленькую желтую лейку и собирается туда выйти.
— Чтобы стать частным детективом во Франции, — говорю я, — надо быть совершеннолетним, иметь чистое досье, бакалавриат плюс два года учебы в вузе, хорошую физическую подготовку, водительские права и свою машину. Ну что же делать, если я не учился в университете, у меня нет прав, и вы прекрасно понимаете, что на трудовом рынке есть парни гораздо крепче меня.
Человечек оборачивается. Лейка у него в руке наклонилась.
— В таком случае, молодой человек, позвольте вам сказать, что вы никогда не станете детективом. И еще — если хотите, дам совет: боюсь, вы слишком бросаетесь в глаза в полосатой шляпе сафари и с фотоаппаратом на груди. В джунглях вас бы, может быть, и не заметили, но в Париже… позвольте мне усомниться.
— Вы не правы. Шляпа и фотоаппарат — два непременных атрибута настоящего туриста. Я отлично вписываюсь в парижский пейзаж. И мне, хоть сам я никогда не путешествовал, до тонкости известна психология туриста.
— Это вам только кажется.
— Да видел я передачи по телевизору про ваших профессионалов! Вязаные шапочки, подставные пары, униформы почтальонов. Ради слежки рядитесь в кого угодно, ломаете комедию, и все это видят. А я не маскируюсь. Я такой, какой есть. Все по правде — вот мне и верят. Вы наверняка думаете, что нет лучше маскировки, чем прикинуться слепым? Уверен, надевали черные очки, брали палку-поводырь — и все о’кей! Не так, что ли?
— Да, действительно, я нередко использовал такую стратегию, — согласился он, весьма довольный собой.
— Удобное прикрытие, если только срабатывает. Закавыка в том, что кто-нибудь да подумает, что слепым вы прикинулись. А вот чтобы кто-то дауном прикинулся, такое точно в голову не придет. Потому что так не бывает. Потрогайте мое лицо — оно мое и есть. И в этом мое преимущество.
С минуту тип обдумывает мой контрдовод. Покачивает яйцевидной головой и сквозь зубы цедит: «Верно». На палас проливается несколько капелек воды. Я готовлюсь нанести последний удар.
— Я решил загадку Эйнштейна меньше чем за час.
— Ту, где зебра и стакан воды?
— Ту самую.
— А я ее решил за двадцать минут.
— При всем уважении, мсье, но вы-то не даун.
Услышав мое замечание, он не может не улыбнуться. И это первая искренняя улыбка за наш разговор. Он выходит на балкон и начинает поливать герани.
— Мне очень жаль, но у меня нет для вас работы.
Встаю и кладу свою визитную карточку на стол. Кусочек бумаги с моим именем, адресом и домашним номером телефона. Я и логотип сделал — вырезал на картофелине лупу, залил синими чернилами и впечатал рядом с моим рекламным слоганом: «Гаспар, очень-очень-очень особенный детектив».
Мои бури
По дороге домой в метро прозвучал через громкоговоритель металлический голос машиниста: «Дамы и господа, прошу вас подождать две минуты по той простой и очевидной причине, что меня самого попросили подождать на этой станции две минуты».
Невольно улыбнувшись, записываю фразу в зеленую тетрадку.
Еще немного — и я дома. Мама сидит на софе. Листает журнал.
Я присаживаюсь рядом. До чего же мама красивая! Не представляю, как такую красавицу угораздило произвести на свет такое чудовище. И думаю: а что, если она сердится на меня за то, что я родился таким?
Она оборачивается ко мне, прежде чем снова уткнуться в журнал, и ласково мне улыбается. Ее улыбки для меня — маяки во время бурь. Ее улыбки — доказательство, что она любит меня всем сердцем. И от этого я чувствую себя счастливым.
Я смотрю в окно. Пошел дождь. И я сразу думаю о детективе: напрасно, значит, он так старательно поливал цветы — это все равно как намывать до блеска машину перед самой грозой. Я вот думаю о детективе, а он никогда мне не позвонит, и я никогда не буду на него работать. Потом я думаю обо всех детективах, у которых мне никогда не суждено работать.
А ведь совсем недавно я продавал китайцам Эйфелевы башенки, а русским — музыкальные шкатулки с песней «Жизнь в розовом цвете» Эдит Пиаф, я обнюхивал подмышки юных красавчиков, и меня собирались перевести в женский отдел. Совсем недавно я был счастлив, ведь я был не таким инвалидом, как другие. Потому что я и не был вовсе инвалидом. Совсем-совсем недавно.
Настоящее дело
Через три недели после встречи с детективом, то есть ровно накануне того дня, когда я проиграю пари, которое заключил с папой и мамой — что я-де устроюсь на новую работу за месяц, — дома вдруг звонит телефон. На часах 14 часов 30 минут. Я лежу на софе в гостиной и смотрю невероятно пошлый американский сериал. У меня в руках пластиковый стакан с попкорном, и я нащупываю на дне последние зернышки, какие еще не успел съесть. Я ем только те, что надулись и лопнули, простые безжалостно отбрасываю. Подсчитаю и предъявлю в супермаркете претензию — пусть вернут деньги за нелопнувшие кукурузные зерна.
— Гаспар Дж. Ш.?
Я мгновенно узнаю тоненький голосок лысого человечка из агентства частных расследований. Наверняка сейчас у него на лице одна из тех самых улыбок, широких и натужных. А может, даже и лейка в руке.
— Анри Босси из агентства «Услуги детектива: service & versa». Несколько дней назад вы приходили к нам и предлагали свои услуги.
Обожаю манеру говорить «нам», чтобы все думали, будто у него целый штат, хотя он там только один и есть. Выдерживаю небольшую паузу — даю понять, что я человек занятой и уже успел про него забыть.
— Ах да, мсье Босси! Это ведь вы сказали мне, что я никогда не стану частным детективом?
Человечек пускается в объяснения: спустя несколько дней после моего прихода ему предложили довольно необычное дело, и он сперва от него отказался. Один богатый бизнесмен только что потерял единственного сына, пообещал заплатить кругленькую сумму в миллион евро, если детектив сумеет найти доказательства, что его сына убили. Сын был слабоумным инвалидом и с пятнадцатилетнего возраста находился в специальном интернате под Парижем. Полиция подтвердила заключение, что смерть наступила в силу естественных причин, однако отец в это не верил.
Анри Босси объясняет мне, что, хотя вознаграждение очень соблазнительное и оно именно сейчас было бы ему очень кстати, он отказался, так как не может работать в совершенно неизвестной ему среде, где он не сможет остаться незамеченным. А потом он наткнулся на мою визитку — выбрасывая мусорное ведро, — вспомнил обо мне и о нашей небольшой дискуссии относительно искусства маскировки. И рассудил следующим образом: кто в интернате для умственно отсталых заподозрит человека с синдромом Дауна?
Я нахожу его вывод неуместным, оскорбительным, неполиткорректным, обывательским. Но, как ни парадоксально, считаю, что впервые за время нашего знакомства этот господин говорит что-то дельное.
Спрашиваю, почему его больше не смущает отсутствие у меня диплома. Он пеняет мне за злопамятство, приносит извинения за все, чем мог меня задеть, и просит как можно скорее зайти к нему в агентство.
15 530
Маятник Фуко — тот, что в парижском Пантеоне, — единственная и уникальная неподвижная точка Вселенной. Я часто слышу, что папа так называет нашу маму. Красиво. Он говорит, что мама для него — единственная неподвижная точка Вселенной. И я говорю то же самое, когда мне хочется отогнать мысль, что в нашем мире нет ничего постоянного: все течет и все изменяется.
Вот и доказательство — станция метро «Площадь де Фет», еще недавно так приятно пахнувшая жавелевой водой с лимоном, сейчас пахнет рыбой. Если уже невозможно доверять собственному носу, чтобы опознать станцию метро, к чему же мы все придем?
Разгадка ждет меня на выходе. Сегодня тут базарный день. Среди разложенного на прилавках мяса, устриц, камамбера я иду как инопланетянин. Черный смокинг, белая сорочка и черный галстук — я надел свой самый лучший костюм. Джеймс Бонд обычно поддевает вниз еще гидрокостюм, но я решил, что при данных обстоятельствах в нем нет необходимости. Поглядываю на всех этих людей, которые смотрят на меня и которым даже в голову не приходит, что вот-вот я стану величайшим частным детективом всех времен. Первым в мире частным детективом-трисомиком.
Поделиться книгой: