Помоги проекту - поделись книгой:
16 часов 46 минут.
Я только что пришел с работы, сижу на кухне — намазываю на хлеб вишневое варенье.
Мама у меня кинетист (называю неправильно, потому что никогда не мог выговорить слово «кинезиотерапевт»). У нее собственный кабинет, и в жизни она, в общем, делает, что захочет, и уже давным-давно решила, что после 15:00 никогда работать не будет.
Поэтому, хотя еще достаточно рано, а она уже дома, на кухне, рядом со мной.
И говорит, говорит без умолку. Рассказывает мне, как прошел день, о разных чудачествах своих пациентов, об их проблемах — они ей доверяют, рассчитывают на врачебное умение хранить тайны. Так что, вообще-то, она зря распространяется, хотя с другой стороны, я ее сын и никогда никому ничего не выдам. Даже если бы захотел, то не смог бы, потому что я ее не слушаю.
Маме пятьдесят три, она очень красивая, худенькая, с пышными каштановыми волосами. С первого взгляда видно, какая она слабенькая и хрупкая. Это такой женский архетип (обожаю это словечко), он привлекает мужчин, пробуждая в них инстинкт самцов-покровителей. Я на эту тему смотрел суперинтересные документалки из жизни животных. Но на самом деле мама — женщина решительная, энергичная, знает, чего хочет и что делает. Под рукавами ее воздушных блузок прячутся тонкие, но мускулистые руки, способные справиться с любыми мышечными зажимами, спазмами и узлами. Уж кому-кому, а мне эти руки точно знакомы: стоит мне не послушаться, и я получаю такую оплеуху, что, кажется, голова оторвалась. Мне уже тридцать, но для нее я по-прежнему малыш. Иногда мне хочется, чтобы она считала меня взрослее. Было бы не так больно. Щекам, я имею в виду…
Когда она, глядя на меня глазами, полными слез, меня обнимает — то кажется беззащитной принцессой. Но стоит освободиться от ее объятий, как я понимаю, что побывал в тисках мощного гидравлического пресса весом в пару тонн, и удивляюсь, что ребра у меня целы.
Примерно так же я чувствую себя, когда мама осваивает на мне, как на подопытном кролике, новые приемы массажа. Я тогда удивляюсь, как это к ней еще ходят клиенты. Неужто в Париже столько садомазохистов?
Сперва я съедаю хлеб с вареньем, потом выпиваю стакан молока. Сижу за столом. Солнце освещает кухню через застекленную дверь, ведущую в сад. Чудесный денек. Мама, по своему обыкновению, стоит. Она садится, только когда мы завтракаем или ужинаем, и еще — если ее заставляет папа. Она что-то говорит мне, потягивая морковный сок. И нисколько не интересуется, слушаю я или нет. Ей плевать. А я и не слушаю. Я читаю газету, которую папа оставил утром на столе, уходя на работу.
Однажды в этой самой газете я прочел, что моего кумира Майкла Джексона вдохновил на создание знаменитой «лунной походки» какой-то французский мим. Хлеб с вишневым вареньем выпал у меня из рук, и я даже не взглянул, какой стороной он упал на пол. Я оставил маму с морковным соком и дальше повествовать о своей жизни, а сам стремглав понесся к себе в комнату — нарыть о миме побольше информации.
Помню, что первым делом занес свое открытие в зеленую тетрадку, потому что сразу решил, что новость необычная, хотя она легонько потеснила Майкла с пьедестала — я-то считал, что он сам такое придумал.
Я включил свой комп и пустился в блуждания по интернету, как заправский детектив. Всего несколько кликов — и я наткнулся на «Ютьюбе» на фрагмент черно-белого ролика «Шаги против ветра» и увидел мужика с белым лицом Пьеро, тощего как прутик, по имени Марсель Марсо, который сражался с воображаемым шквалистым ветром.
Дальше — больше: нашлись комментаторы, которые утверждали, будто такая техника была подражанием «Ходьбе на месте» Этьена Декру — старейшины мимического искусства. Ролик за роликом, веха за вехой на пути моих изысканий, уводивших вглубь времени, и я понял, что Майкл Джексон не придумал ничего нового. Поначалу я считал его изобретателем хотя бы скользящего шага назад, потому что, в отличие от короля поп-музыки, французским мимам поневоле приходилось маршировать на месте: попробуй-ка сдвинься хоть на шаг на маленькой площадке под ослепительным светом юпитеров — сразу выпадешь из объектива телекамер, и для тех лет (1961 год) их мастерство само по себе уже было нехилым достижением. Но потом я наткнулся на видео 1932 года (!!!), где один афроамериканец по имени Кэб Кэллоуэй идеально двигался «лунной походкой», какую пятьдесят лет спустя повторит Майкл Джексон во время первого исполнения «Билли Джин», и окончательно убедился, что не король поп-музыки ее выдумал. Вот, как оно бывает: иногда уверен, что знаешь все доподлинно, а потом оказывается, что на самом деле все было совсем по-другому.
Видео 1932 года выложил некто castorkavlinsky27 — я решил, что поляк: и по фамилии и по тому, что в комментарии слова на «-ски» и «-вич» так и кишели; он же давал интернет-ссылку на обучающую программу, подробно объяснявшую, как самому научиться ходить «лунной походкой».
Еще пять минут назад, или за сто пятьдесят ударов сердца до этого, я знать не знал ни о Кэбе Кэллоуэе, ни о миме Марсо, а сейчас — уверен, что точно так же поступили все 34 890 256 жителей Земли, успевшие до меня посмотреть этот ролик, — я стою перед зеркалом и стараюсь пройтись «по-лунному», вырабатывая свою персональную и современную версию. Про себя я окрестил ее «походкой мудака, наступившего на собачью какашку и пытающегося ее стереть».
И правда, войди ко мне в эту минуту родители — они бы точно подумали, что по дороге с работы я вляпался в дерьмо и теперь старательно оттираю микропористую подошву о палас.
Немного подергавшись стоя на месте, я понял, глядя на себя в зеркало, что мне с моим-то весом никогда не скользить так воздушно, как мой кумир.
Вес у меня не чрезмерный, даром что шея и некоторые другие части моего тела развиты хорошо, и все же долго стоять на цыпочках с моим весом я не могу, а это условие sine qua non[2] — без него никакой лунной походки не получится.
Я расстроился и в то же время заинтересовался, снова уселся за компьютер и загуглил слово «вес». Методично, как генерал, готовящийся к неизбежной войне, я изучил одну за другой все статьи, выскочившие на первой странице. Историю борьбы с излишним весом в «Википедии», диеты Дюкана, Монтиньяка и других, питание тяжелоатлетов на Олимпийских играх… Слово «вес» обрастало значениями, присутствовало в различных реальностях.
Я бы мог ввести в поисковик ключевые слова «дополнительная хромосома вес норма», но родители — а они послеживают за моими интернет-изысканиями, хоть я и удаляю большинство из них — меня бы не одобрили. Просто вес — нейтральное понятие, оно не привлечет излишнего внимания.
И я сделал второе наиважнейшее открытие в этот день: наш вес меняется в зависимости от нашего географического положения на Земле.
Ошарашенный, я немедленно записал свое открытие в зеленую тетрадь.
А нашел я это на сороковой странице. Большинство людей ограничиваются результатами первой страницы, но они очень удивились бы тому, что можно прочесть на остальных. Чем дальше — тем интереснее: находишь такое, чего никто не знает. И, как видно, не хочет знать. А ты роешься, как старьевщик, который раньше всех пришел на блошиный рынок и нашел сокровище.
Попавшимся мне сокровищем оказалась научная статья некого Пола Райта, переведенная на французский. В ней рассказывалось об удивительном эксперименте. Несколько месяцев назад три американских физика отправились в кругосветное путешествие, взяв с собой садового гномика, примерно такого, как в фильме «Амели», чтобы доказать, что сила земного притяжения меняется в зависимости от местонахождения на земном шаре. На каждой остановке физики взвешивали садового гнома на одних и тех же ручных весах — и каждый раз, против всяких ожиданий, оказывалось, что вес значительно различался. 308,66 в Лондоне; 308,54 в Париже; 308,23 в Сан-Франциско; 307,8 в Сиднее и 309,82 на Южном полюсе.
Я быстренько прикинул в уме и сообразил, что легче всего гном был в Австралии, — а затем сделал вывод, что мне непременно нужно переехать в Сидней, где мне было бы легче, чем в Париже, научиться «лунной походке» или «шагать против ветра».
Помнится, я стал тогда мечтать, что найду на Земле местечко, где лишняя хромосома будет не так заметна. И представлял, что заживу там с нормальным телом и головой и буду счастлив до самой смерти, которая наступит совсем не скоро.
Вечером мы сели ужинать, и я объяснил, почему мне хочется, чтобы мы переселились в Австралию. Мама улыбнулась мне по-матерински ласково, как имела обыкновение улыбаться, когда я сморозил глупость. А папа вонзил вилку в дымящуюся картофелину и резко мотнул головой в знак решительного отказа. Но мама послала ему убийственный взгляд, он вздохнул и сказал, что как государственный служащий имеет право просить о должности за границей. Я заставил его пообещать, что он подумает об Австралии. Мама поцеловала папу, и я догадался, что его обещание не стоит воспринимать всерьез.
Вдруг я заметил, что в кухне тихо. Поднимаю взгляд от газеты и вижу: мама допила морковный сок и ушла, а плитка на стенах стала оранжевой в последних лучах закатного солнца.
Сегодня в газете ничего интересного — во всяком случае, такого, что стоило бы записать в зеленую или красную тетрадку.
Слышу, мама разговаривает в гостиной. Но она еще не совсем сошла с ума — значит, с работы вернулся папа.
Все хотят стать миллионерами
Пройдет всего несколько часов — и моя жизнь круто изменится, но я еще не знаю об этом. Лежу, развалясь, на софе. Папа с мамой рядом и заняты разговором. Я их не слушаю. Я доволен, можно даже сказать, счастлив, потому что по дороге домой:
а) обнаружил еще одного пришельца, сложенного из шестидесяти белых плиток, двадцати красных и восьми — синих. Я сфотографировал его трижды и даже уговорил попозировать мне одну прелестную туристку-испанку — вот она, показывает пальчиком на произведение искусства;
б) я решил загадку Эйнштейна. Решил ее меньше чем за час — а столько времени я добираюсь на метро от лаборатории до Латинского квартала. Сомневаюсь, что эту головоломку способны разгадать только два процента населения, если я ее разгадал. И я не почувствовал себя умнее, после того как понял, что воду пьет норвежский дипломат, а зебру держит исландец, живущий в зеленом домике.
Я уже говорил, что мой отец — преподаватель рисования. Тридцать лет преподает в престижном столичном коллеже. Он единственный из всех, кого я знаю, может нарисовать от руки абсолютно правильный круг. Иногда я прошу кого-нибудь из случайных знакомых нарисовать круг карандашом в моей оранжевой тетрадке. У меня собралась уже целая коллекция, которая занимает тридцать страниц, — но лучше круга, какой на первой странице нарисовал папа, нет! Когда я показываю этот образцовый круг, все думают, что он нарисован при помощи циркуля. Из-за одного этого папа для меня герой — пусть он никогда не был на войне и не спас никому жизнь во время землетрясения.
Я единственный ребенок. Иногда жалею, что у меня нет братишки или сестренки, но родители никогда не хотели еще ребенка. Почему?
Я понятия не имею, чего они хотели, никогда их не спрашивал и не буду, но сам всегда склонялся к последнему варианту. Родители любят меня больше всех на свете, и я знаю, что они бы ответили именно так. Им хотелось, чтобы я был единственным, они хотели любить только одного меня. Ответ D. Да, это мой окончательный ответ, Жан-Пьер[3].
Мне нравится думать, что я не похож на других, но в хорошем смысле. А раз я один такой на свете, то я и придумываю иногда что-нибудь только для себя и ни с кем этим не делюсь — ни с друзьями, ни с родителями.
Я придумываю новые единицы длины, веса, расстояния. В моем мире они иные. Пусть я мечтатель, но от этого не перестаю быть реалистом и изобретаю собственные законы физики с высоты собственных фантазий.
Например, у меня самая маленькая единица времени — это удар сердца, что соответствует примерно двум секундам. И вот, например, я могу оставаться под водой не дыша двадцать сокращений сердечной мышцы (Ссм), то есть сорок секунд. Или еще: чтобы сварить яйцо вкрутую, требуется двести сорок Ссм. Идем дальше: расстояние от Лиона до Валанса поезд или автомобиль проезжают за час. Значит, фильм в кинотеатре длится в среднем два Лион-Валанс (единицы измерения не склоняем). Переходим теперь к завтраку: завтрак у меня — это день. Я работаю пять завтраков в неделю. А потом у меня два завтрака свободных. Иногда, желая избежать повторов, я называю день «оборот земли». Три оборота земли тому назад была суббота. И, наконец, для обозначения проходящих лет тоже нашлась особая единица — «налоговая декларация», ведь сказал же мне папа, что ее подают раз в год. Он сам заполняет мою налоговую декларацию, хотя однажды мне придется научиться делать это самому.
Я появился на свет тому назад тридцать налоговых деклараций, пятнадцать завтраков (иначе — пятнадцать оборотов земли), три Лион-Валанс и девять сокращений сердечной мышцы. Это знаменательное событие произошло в роддоме педиатрической больницы Робера Дебре, в девятнадцатом округе города Парижа.
Когда меня помыли, измерили, взвесили и вернули в палату, акушерка, кажется, весело сообщила родителям, что я «замечательный малыш, вешу как пятнадцать багетов — 3 кило 750 грамм». Багет — моя минимальная единица измерения веса.
Поужинав, я сразу отправляюсь к себе в комнату. Устал, долго не засижусь. На тумбочке меня ждет «Гамлет», карманное издание. Я читаю его уже в четвертый раз. Но сейчас я на него едва взглянул, и Лоуренс Оливье с обложки ответил мне странным, печальным взглядом. Сегодня вечером я буду читать «Тинтина и храм Солнца» — эту историю я читал уже двадцать раз, над ней и заснуть не стыдно.
Однажды я сделал открытие: рожица Тинтина, какую ни возьми про него книжку, всегда нарисована шестью штрихами. Шестью штрихами карандаша, и всё. Две маленькие дужки — брови, две точечки — глаза, закорючка — нос, запятая — рот. Всю свою жизнь Эрже играл с этими шестью штрихами, изображая ими на рожице своего персонажа всю гамму человеческих переживаний: радость, гнев, удивление, печаль…
Через несколько стрипов голова у меня падает, и я засыпаю, не подозревая, что спустя один оборот земли моя жизнь совершенно переменится…
Тысяча обезьян
Я гашу лампу у изголовья, и «Гамлет» — последнее, что я вижу. Неудивительно, что мой сон не обошелся без Шекспира. Во сне я вижу тысячу обезьян, они с бешеной скоростью стучат на пишущих машинках. Все происходит в подпольной мастерской в кипучем центре Лондона. Человек в старинных одеждах — я узнал тебя, Вильям Шекспир! — ходит по рядам и проверяет работу мартышек. Он разрешил им стучать по клавишам как хотят. На другое ему и рассчитывать не приходится: обезьяны по определению не имеют понятия о грамоте. И вдруг английский драматург поскальзывается на банановой кожуре, беспечно брошенной на пол одной из обезьян после завтрака. И Шекспир — самым первым в мире — пытается изобразить «лунную походку».
Я просыпаюсь. Два часа ночи.
Сгорая от жгучего любопытства, я включаю компьютер.
Так вот кто это был — Феликс Эмиль Борель! Французский математик в 1913 году в работе «Статистическая механика и необратимость» сослался на теорему о бесконечных обезьянах, напомнив об итоге их работы.
Суть этой теоремы сводится к следующему: если тысячи обезьян будут произвольно колотить по клавишам тысяч пишущих машинок неопределенно долгое время, то в конце концов они обязательно напишут «Гамлета».
Мысль Бореля наводит меня на мысль (потому что я и сам так нередко думал), что жизнь — это набор случайностей, что-то вроде колоды карт, которую тасует воображаемый крупье — некоторые называют его Господом Богом — и выкладывает одну за другой на протяжении нашей жизни. Кстати, недавно я узнал одну потрясающую вещь: тасуя карточную колоду в пятьдесят две карты, получаешь единственный в своем роде порядок, который, вероятнее всего, еще ни разу не встречался в истории человечества! Колода в пятьдесят две карты может лечь 8,06 × 1067 способами, то есть количество этих способов выражается числом из шестидесяти восьми цифр.
А создатель обезьяньей теоремы мог бы выбрать в качестве результата не обязательно Шекспира. Точно так же обезьяны могли бы написать и Библию, хоть это и звучит кощунственно, или любую другую книгу, или еще какую-нибудь литературную продукцию. Однако по причине, известной лишь ему самому, математик выбрал «Гамлета» — ту самую книгу, что сейчас меня захватила. Это что, какой-то знак? Знамение? Без изъяна? «Без изъяна — обезьяна» — вроде даже рифмуется…
Люди, кладущие жизнь на пустые теории вроде этой, на которые всем остальным наплевать, — моя страсть. Сна уже ни в одном глазу, и я несколько часов, несколько Лион-Валанс, глотаю все, что человек придумал по поводу теоремы о бесконечных обезьянах.
На сайте под названием «Имитатор шекспировской обезьяны» я прочитал, что один человек в 2003 году проделал эксперимент, имитируя мартышек, стучащих по клавишам пишущих машинок как им заблагорассудится. В том же 2003-м году американские студенты поставили эксперимент с настоящими обезьянами — горными макаками с острова Сулавеси. Им на целый месяц в их клетке предоставили в полное и свободное пользование компьютерную клавиатуру. И выяснилось, что за этот месяц обезьяны заполнили только пять страниц и почти исключительно буквой «Ш». («Шекспир»? А может, «шимпанзе»?) Еще приматы долбили клавиатуру камнями, мочились на нее и какали. Далековато от шекспировского романтизма!
Я закрываю глаза и начинаю вслепую стучать по клавиатуре. Через пять минут, расквасив все пальцы, прекращаю опыт, решив, что это и скучно, и небезопасно.
С нетерпением открываю глаза и вижу результат — он сияет во мраке спальни подобно тысяче звезд:
vjqvnavvaegfqywterowuwgffvbndvbajhvsapqfigiuyufreqsfgahsjdofiuytredxcvbnmklpoiuytrewasdfghjkjm nbvcxzsdfghjkloiuytresdfghjkmnbvcxsedrtyuioo9876 trfds2cfvghjuygtfdsxcvbnmjk2lkjhbvfgtyhujkijhgfdsx cvbnjkloiuytrdew278oiuygtfvbnjkoliuytrfghjkjhgrezgb bùaqegjeihbjtrhnbretvaohlofehbtoabovbbebrewcacbcaqufqfpvdbcbbcdvgcdcbdccfqeyrfgeruguqfvjhasdjhvcbcxns
cwchwegcbscxnsasplkmnjiuy236ryfeuhfbjkavfberqfewvydhjkhcsbdspc,qw`ñlmqnwdvcuvccnwcwycqwcwchshvwroibuirbutwtrojvhbwjvbemvwpev`wtgwghvbnkmvmmproiuytresdfghjklsjnbvcdfghjiduytchjhvsperq0fjfnfc1n4f9 8fvuervbenewpverhvuryrpvjjvjakbvvbmnk3456yghjklkjnhbgvfcdswertyuiopolkmjnbvcxdsdrtreghgfghgvbvcbnmklpoilklñkjhgfdsfsaswqertgyhujikop`+´.,mjuioiuytfgvbhnjklñ`´ñplokjhytgrfghiuytr56ytrewsdfgwefobebrewcacbcaqufqfpvdbcbbcdvgcdcbdccfqeyrfgeruguqfvjhasdjhvcbcxnssaqwsrtyuiokjhgfdxcvbnjhgfrtyuikjhgfvdbncocwchwegcbscxnsasplkmnjiuy236ryfewq´vjnvndc,mbsvasvhqpvq`vjqvnavvaegfqywterowuwgffvbndvbajhvsapqfigiegwdfshsfhgsytuyolei
saqwsrtyuiokjhgfdxcvbnjhgfrtyuikjhgfvdbncocwchwe gcbscxnsasplkmnjiuy236ryfeuhfbjkavfberqfewvydhjkhcsb dspc,qw`ñlmqnwdvcuvccnwcwycqwcwchshvwroibuirbutwtrqsfgahsjdofiuytredxcvbnmklpoiuytrewasdfghjkjm nbvcxzsdfghjkloiuytresdfghjkmnbvcxsedrtyuioo9876tr fecgqerhjbpqùbnqùrobvnfvifqqruqbuvbqmvubqurvbqqwsdfgqeehbmoqjhvqoihvhqvqnqoihhqrevvhdhvfhvfvnqziehnùairnbvnbebrztyejuiiordbvqfqdgvqezharehbakfbnqdp’aauijf<qvoqsjvgqpidfbgùfdqnqgbjwjklbjrtjhezjnxjnkxnoja^*rezgbnsoifbisthjbùaqegjeihbjtrhnbretvaohbobohbtoabovbbebrewcacbcaqufqfpvdbcbbcdvgcdcbdccfqeyrfgeruguqfvjhasdjhvcbcxnssaqwsrtyuiokjhgfdxcvbnjhgfrtyuikjhgfvdbncocwchwegcbscxnsasplkmnjiuyhqqfwvdcwvwchjabhqwsdrftuqihdgvsxbabcvwedqo pwdhqwdjwqd093287ydhjkhcsbdspc,qw`ñlmqnwdvcuvcc nwcwycqwcwchshvwroibuirbutwpanneaujvhbwjvbemvwpev`wtgwghvbnkmvmmproiuytresdfghjklsjnbvcdfghjiduyt chjhvsperq0fjfnfc1n4f98fvuervbenewpverhvuryrpvjjvjakbv vbmnk<ad`f`ñmcdmmvcn.nsvwofpwjfv`wq´vjnvndc,mbsvasvhqpvq`vjqvnavvaegfqywterowuwgffvbndvbajhvsapqfigiuyufreqsfgahsjdofiuytredxcvbnmklpoiuytrewasdfghjkjmnbvcxzsdfghjkloiuytresdfghjkmnbvcxsedrtyuioo robot876trfds2cfvghjuygtfdsxcvbnmjk2lkjhbvfgtyhu jkijhgfdsxcvbnjkloiuytrdew278oiuygtfvbnjkoliuytr fghjkjhgrezgbbùaqegjeihbjtrhnbretvaohhbtoabovbbebrewcacbcaqufqfpvdbcbbcdvgcdcbdccfqeyrfgeruguqfvjhasdjhvcbcxnssaqwsrtyuiokjhgfdxcvbnjhgfrtyuikjhgfvdbnco
cwchwegcbscxnsasplkmnjiuy236ryfeuhfbjkavfberqfewvyd hjkhcsbdspc,qw`ñlmqnwdvcuvccnwcwycqwcwchshvwroibuirbutwtrojvhbwjvbemvwpev`wtgwghvbnkmvmmp roiuytresdfghjklsjnbvcdfghjiduytchjhvsperq0fjfnfc1n4f9 8fvuervbenewpverhvuryrpvjjvjakbvvbmnk3456yghjklkjn hbgvfcdswertyuiopolkmjnbvcxdsdrtreghgfghgvbvcbnmklpoilklñkjhgfdsfsaswqertgyhujikop`+´.,mjuioiuytfgvbh njklñ`´ñplokjhytgrfghiuytr56ytrewsdfgwefobebrewcacbcaq ufqfpvdbcbbcdvgcdcbdccfqeyrfgeruguqfvjhasdjhvcbcxnssaqwsrtyuiokjhgfdxcvbnjhgfrtyuikjhgfvdbncocwchwegcbs cxnsasplkmnjiuy236ryfewq´vjnvndc,mbsvasvhqpvq`vjqvna vvaegfqywterowuwgffvbndvbajhvsapqfigiegwdfshsfhgsytuyolei
Из произвольно набранных мною 2 273 знаков (я узнал их количество в тексте, воспользовавшись в программе Word опциями «Рецензирование» и «Статистика») мне удалось выловить только три слова: «панель», «робот», «шерсть». Сомневаюсь, что хотя бы одно из этих слов присутствует в подлиннике «Гамлета».
Если бы Феликс Эмиль Борель не умер 3 февраля 1956 года в Париже, а оказался сейчас в моей комнате — я бы ему сказал: «Обезьяны не могут писать как Шекспир, они всегда пишут черт знает что!».
И все же вероятность того, что обезьяна в точности воспроизведет пьесу вроде «Гамлета», хотя и ничтожна, но не равна нулю.
И я задаю себе вопрос: какова же вероятность того, что оба моих начальника в один и тот же миг станут жертвами одной и той же катастрофы?
Одна десятитысячная? Или стотысячная?
Умножьте сто тысяч еще на тысячу, и вы получите вероятность их гибели в одной и той же катастрофе.
Я бы ни за что не поверил в такое, если бы в утренних одиннадцатичасовых новостях не увидел собственными глазами после экстренного сообщения фотографии — а на них и Рашид, и мсье Здоровьяк…
Точка пересечения
Рашид Хеллауш и мсье Здоровьяк рядом, в одной фразе диктора?! Да быть такого не может! И все-таки диктор экстренного выпуска новостей только что произнес именно их имена, и именно их фотографии я вижу на экране нашего телевизора.
Я один дома, как в том фильме, где играет Маколей Калкин, самый высокооплачиваемый ребенок-актер за всю историю кино, ставший крестным кого-то из детей Майкла Джексона, — правда, никто не пытается ограбить меня в рождественские каникулы. Слишком рано: на дворе еще только осень.
Делаю звук телика громче.
Вчера вечером самолет «Эйр Франс», летевший в Рио-де-Жанейро, разбился на линии А1 через несколько минут после взлета в аэропорте Шарль-де-Голль. Рашид Хеллауш сидел за рулем своего семейного внедорожника и ехал по окружной к себе в Трамбле-ан-Франс, когда получил в ветровое стекло, то есть прямо в лицо, удар левого двигателя IAEV2500-А1 весом в две тонны от рухнувшего аэробуса А320.
Теперь я понимаю, почему сегодня утром, явившись в магазин, я увидел на окнах металлические жалюзи. Теперь я понимаю, почему в 10:00 утра, когда тысячи туристов уже штурмуют улочки Монмартра, мне пришлось ждать Рашида на террасе кафе. Теперь я понимаю, почему все мои эсэмэски и звонки остались без ответа. Теперь-то я понимаю, почему я очень долго ждал, но, как в песне Джо Дассена, «он так и не пришел».
Я ошарашенно уставился в телевизор.
За несколько секунд я потерял Рашида и лишился мсье Жана Здоровьяка — я предпочел бы узнать его имя при более благоприятных обстоятельствах.
Мне не по себе от того, что я больше никогда их не увижу. Я не думаю о себе, о работе, о будущем, только что полетевшем к чертям собачьим; я думаю о двух этих людях, о том, что я совсем их не знал, — как ни парадоксально, смерть придала им в моих глазах весомости, какой они не имели, пока были рядом. До меня вдруг доходит, что у мсье Здоровьяка и у Рашида наверняка был дети, жены, родители, которые любили их и которых любили они. Нетрудно представить, каково им сейчас: весть раздавила их, уничтожила, они выплакали все глаза.
Я фотографирую телеэкран с сообщением крупными буквами — хочу остановить, обессмертить мгновение. И правильно делаю: диктор уже перешел к прогнозу погоды.
Выключаю телик и поднимаю глаза к потолку. Мой взгляд, как у Супермена, проникает сквозь бетон потолка, потом через мою комнату, крышу дома — и наконец, он в облаках. В этот миг пятьсот тысяч человек находятся в небе на высоте одиннадцать тысяч километров, летят со скоростью более восьмисот километров в час внутри металлической конструкции весом около сорока пяти тонн.
Самолет — самое надежное транспортное средство в мире. Вероятность разбиться в самолете — одна миллионная. К тому же в девяносто процентах авиакатастроф находятся выжившие. То, что произошло с моими начальниками, в высшей степени невероятно. Но ведь и невероятная вероятность не равна нулю — как в случае обезьян и Шекспира.
Точно чертик на пружинке, который выскакивает из коробки, стоит лишь поднять крышку, я соскакиваю с софы и несусь вверх по лестнице. У себя в комнате открываю шкаф и вынимаю толстую папку, полную тетрадок. Пять минут — и вот она, информация, какую я искал. Запись сделана 18 апреля 2011 года. Я записал в одну из зеленых тетрадей, чт
Я никогда не летал на самолете — но если вдруг случится, обязательно возьму пуховую куртку, и пусть все смеются себе на здоровье, потому что летим-то мы в Марракеш.
Пересечение судеб моих двух начальников наводит меня на мысль об авиадиспетчерах. Диспетчеры военных самолетов отличаются от гражданских. Задача военных — свести два истребителя в одной точке, задача гражданских — избежать столкновений во что бы то ни стало и следить, чтобы воздушные суда никогда не пересекались друг с другом.
Но тут они ни при чем: никаких авиадиспетчеров — ни военных, ни гражданских — не учат разводить на максимально далекое расстояние аэробусы А320 и семейные внедорожники.
Шестьдесят восемь
12 часов 55 минут.
На сей раз я прихожу на работу вовремя, даже чуть-чуть раньше.
В лаборатории царит возбуждение, какого я никогда не видел в этой тихой заводи.
— Ты уже в курсе? — встречает меня Элен. — Теперь, раз мсье Здоровьяк нас покинул, новым шефом будет Голуа — и, кажется, после обеда он собирается всех уволить.
Из глаз Элен катятся слезы. Не потому, что она боится увольнения, и не потому, что новым директором предприятия стал Голуа и наша жизнь превратится в кромешный ад, — нет, ей жалко мсье Здоровьяка, хорошего человека.
Глядя на нее, я тоже плачу. Бывший наш патрон столько для меня сделал! Считал меня таким же сотрудником, как остальные, видел во мне мужчину, взрослого человека. Скверно устроена жизнь. Всегда первыми уходят лучшие. Может, потому, что после смерти наступает чудесная жизнь и они заслужили ее раньше нас? Но даже если так, то и мсье Голуа следовало бы хоть немножко подкоптиться в огне пылающего самолета или огрести по зубам мотором от А320. Ему бы это пошло на пользу — так я думаю.
Спустя полчаса нас всех собрали в зале, где мы обнюхиваем подмышки разных красавчиков. Построили в два ряда, будто мы расстрельная команда. Но скорее расстреляют сейчас нас.
Второй ряд, наверное, не видит Голуа, потому что он очень маленький, а Голуа разворачивает лист бумаги и читает торжественную речь. Он сожалеет о безвременном уходе нашего президента, обещает продолжать начинания своего предшественника и придерживаться в управлении предприятием той же линии, что и раньше, как будто прежний хозяин не покидал нас. Ради этого он, видите ли, обязан некоторых людей уволить, ибо лично ему кажется, что в таком количестве обнюхивателей необходимости нет.
Первое названное имя оглушает меня словно пушечный выстрел. Потому что оно мое. Затем следуют Мирей, Бернадетта, Мишлин и… Элен, то есть все те, кого Голуа на дух не выносил. Вот так совпаденьице!
Элен опять в слезы. Я терплю, стиснув зубы. Папа всегда говорит: если сильно нервничаешь — стисни зубы и считай до шестидесяти восьми. И я начинаю считать.
Поделиться книгой: