Детектив и политика. Выпуск №4 (1989)

Карвальо с уважением смотрит на прислуживающую им молодую монахиню.

— Это вы приготовили, сестра?

Монахиня краснеет и старается не встретиться с Карвальо взглядом.

— Я? Да что вы! Это сестра Сальвадора, у нее просто золотые руки.

— Мои поздравления шеф-повару, говорит Карвальо, и монахиня несколько терпится.

— Поздравьте сестру Сальвадору, — поправляет священник. и девушка, улыбаясь, уходит.

Он был такой заносчивый, что ему даже дышать нашим воздухом было противно. Я шучу, конечно, но это вполне могло бы сойти за объяснение. Своей надменностью он напоминал баскетболиста, из тех, что показывают по телевизору даже если ты был выше его на полголовы, он все равно смотрел на тебя через плечо. Мне он сильно не нравился, и, кого ни спросите, вам любой скажет то же самое. Он даже не здоровался ни с кем. Строил из себя маркиза, оставленного в корзинке у дверей этого дерьмового приюта.

— А вам не нравится этот дом для престарелых?

— Дом для престарелых? Вы шутите? Это же приют для бедных.

— А монахини?

— Вы с ними заодно, так ведь? Я сразу понял, видел, как вы обедали со священником в столовой. Но если вы не из их компании, то я вам скажу, а я никого не хочу понапрасну обижать, что самая лучшая из них — распустеха, а самая плохая вечно говорит о моей невестке как о святой, а та на самом деле просто злыдня, даже не дает мне видеться с внуками.

— Да не обращайте вы на него внимания, с нами тут обращаются хорошо.

— Это с вами обращаются хорошо, потому что вы святошу из себя строите, целый день только и знаете, что бить себя кулаком в грудь да каяться. Мой отец, царствие ему небесное, всегда говорил: «Не доверяй тому, кто все время твердит о своем раскаянии, и тому, от кого шума много». Уж вы простите за сравнение, но вы-то тут проездом, уедете, а нам оставаться. И если вас спросят, что мы вам понарассказывали, вы скажите этим святошам, что мы их очень любим и что они просто ангелы.

Сидящие рядом старики кивают головами, соглашаясь с высоким нервным мужчиной, который, когда говорит, раскачивается всем телом и сильно жестикулирует.

— Значит, дон Гонсало был надменный.

— Гордец.

— Да уж, гордости хватало, — говорит старик в берете, опершись высохшими руками на палку.

— Хватало, хватало, — хором подхватывают остальные.

— Если ты такой гордый, то и держи свою гордость при себе. Здесь у всех все одинаковое — одинокая старость, я хочу сказать.

— Вот именно, — хором подтверждают остальные.

— Он был не из наших, — подводит итог один из стариков.

— Что вы этим хотите сказать?

Мужчина шамкает беззубым ртом и раздраженно смотрит на Карвальо.

— А что, так уж трудно понять? Слишком много воображал о себе, словно разорившийся аристократ, который не может примириться со своей бедностью. А это заведение не для аристократов, а для тех, кто, вроде нас, подыхает с голоду.

— Верно, — поддерживает старческий хор.

— Потому что все мы — живое подтверждение, понимаете, сеньор, живое подтверждение того, что один отец может прокормить и вырастить двенадцать детей, но двенадцать детей не могут дать своему отцу комнату, чтобы он умер в родных стенах.

— Да, с этим не поспоришь, — снова подтягивает хор.

Кажется, они хорошо отрепетировали сцену, и Карвальо, помахав им рукой, идет дальше по саду. Усевшись на скамью, он достает из кармана красную тетрадь и принимается читать, украдкой наблюдая за тем, как старики отреагируют на появление тетради. Он тут же замечает, что двое при виде ее обмениваются настороженными взглядами. Затем он принимается читать, и кажется, что со страниц встает молодой дон Гонсало.

«Когда я был на Теруэльском фронте, меня вызвали в штаб дивизии и приказали отправляться со специальным заданием в Картахену. Газеты некоторых стран опубликовали сообщения об убийстве республиканским патрулем без всякого суда или следствия нескольких арестованных, оказавших неповиновение, и это событие было покрыто завесой молчания. Командующий мне говорит:

— Вам, Гонсало, мы доверяем, вы сумеете разобраться в этой истории. У нас мало политкомиссаров с такими способностями и на которых можно было бы до такой степени и с полным основанием положиться. Поэтому расследование этого дела поручено вам.

В тот же вечер я рассказал обо всем „братьям“, Моцартам. Оказывается, какие-то слухи до них уже дошли, и они говорили, что доказать незапятнанность репутации Республики очень важно. Моцарт-один заверил меня, что они на моей стороне и что я должен до конца разобраться в этом деле, не обращая внимания на местные власти.

А то пораженческие настроения сейчас что угодно покроют.

В тот же вечер я уезжал в Картахену. Моцарт-один пришел проводить меня; с ним были Моцарт-два и Моцарт-пять.

— Мы поймем, если тебя заставят отступить, но не простим, если ты струсишь.

И то ли оттого, как он на меня посмотрел, то ли что-то было в его интонации, но с этой минуты я уже точно знал: убьют меня мои революционные братья…»

Карвальо представил себе, как юноша выполнял это задание, как он свысока разговаривал с политическими руководителями и офицерами, но ощущение неудачи, в котором он не признавался и самому себе, мучило его. Иначе разве бы он написал:

«Жизнь идет своим чередом, мертвым — покой, живым — живое, ничего не поделаешь. В Альтеа я сел на рыболовецкий катер и добрался до Алжира. У меня было одно желание — бежать из этого сумасшедшего дома, который мы зовем Испанией…»

Настоятельница в присутствии двух монахинь выслушивает объяснения Карвальо, и внимательнее всего — его последний вопрос, при котором что-то неуловимо меняется в ее невозмутимом лице.

— Не замечали ли вы в последнее время за ним чего-нибудь странного, какого-нибудь пустяка, мелочи?

— Наша жизнь протекает среди постоянных странностей, больших или маленьких. Ведь нас окружают старики, многие из которых страдают далеко зашедшим склерозом. Было бы удивительно, если бы у них не было странностей.

Одна из монахинь хочет что-то сказать, но сдерживается.

— Мать-настоятельница, я…

— Вы что-то хотели сказать, сестра Сусанна?

— Может быть, это мелочь, но та история с бумажкой…

— Какой бумажкой? Я не понимаю, сестра Сусанна.

Монахиня собирается с духом.

— Сестра Селия, та, что убирает в общей спальне, нашла на полу бумажку. Обычно мы все бумажки читаем, потому что это могут быть записки, которые старики передают в женское отделение, или наоборот… Ну, вы меня понимаете.

От смущения монахиня замолкает.

— Продолжайте, сестра.

Слова настоятельницы прозвучали как приказ.

— Короче говоря, обычно смысл таких записок вполне ясен. Но в тот раз на листке было написано: «Встретимся в Праге». Не знаю, поможет ли это вам чем-нибудь.

— В Праге?

В глазах настоятельницы, Карвальо, священника — одинаковое недоумение.

— Думаю, в этом что-то есть, — замечает Карвальо.

— Может, это просто название книги, — говорит священник.

— Ну, книг у нас немного, — вмешивается настоятельница. — Наши пациенты, как правило, не приучены к чтению, а те, кому это нравится, пользуются монастырской библиотекой. Сестра Консуэло у нас библиотекарь. Вам говорит что-нибудь это название?

— Нет, — молчавшая до сих пор монахиня отвечает с такой поспешностью, словно от слов настоятельницы попахивает дьявольщиной. — Коммунистических книг у нас нет, — решительно подтверждает она свои слова, — ведь Прага — столица коммунистической страны.

— Она не всегда была столицей коммунистической страны.

— Но сейчас-то это так, и, наверное, не без оснований, как я думаю, — добавляет монахиня. — Простите меня, мать-настоятельница, что я высказываю свое мнение, но вот, например, Мадрид. Книга о Мадриде у нас, может, и есть, потому что Мадрид вовсе не коммунистическая столица. А почему Мадрид не коммунистическая столица, вы можете сказать?

— Русским сюда не добраться, слишком далеко.

— Да нет, потому что в Испании коммунисты проиграли войну. Бог оказался сильнее дьявола, а вот в Праге, там, наоборот, выиграли коммунисты.

Поняв, что с сестрой Консуэло разговаривать бессмысленно, Карвальо в поисках логики обратился за помощью к настоятельнице.

— Я лично не вижу смысла в этой записке. Честно говоря, ничего не понимаю. Господь послал нам это испытание, и мы должны пройти через него, но я буду молиться, чтобы в следующий раз испытание было менее суровым, но более понятным.

Выйдя из кабинета матери-настоятельницы вместе со священником, Карвальо наконец разразился долго сдерживаемым смехом, чем вызвал замешательство своего друга.

— Мне смешно оттого, что времена меняются. Теперь даже монахини просят Бога ниспослать им испытание полегче. Человечество вырождается. Послушай, а ты всерьез веришь во все это?

— Во что, в религию, в Бога, в монахинь?

— Да.

— Я не задаюсь этим вопросом. Раньше верил, и с тех пор уже больше двадцати лет я веду себя так, словно верю. Это глубоко личная проблема.

— Испания переживает сейчас период, когда решения приходится принимать не только тем, кто стоит у власти, но и простым гражданам. Возьмем хотя бы референдум о том, оставаться ли стране в НАТО. Как сторонники, так и противники НАТО взывают главным образом к этическим принципам. Для сторонников такой точки зрения оставаться в НАТО этично потому, что это совпадает с задачами государства, с всеобщим благополучием, которое государство призвано, по его собственному утверждению, защищать. А противники НАТО, к которым отношусь и я, с этим не согласны. Мы считаем, что этику надо понимать серьезнее: нельзя бороться за мир, используя военные методы.

Профессор Арангурен, как вы объясните тот факт, что интеллигенции предложили высказаться «за» или «против». Априори кажется, что мнение человека просвещенного ценнее мнения рядового человека, но на практике…

Карвальо повернул ручку приемника.

— Слово «мазохизм» происходит от Мазоха, автора безобидного романа об удовольствии, получаемом вследствие морального и физического подавления другого человека. По нашим сегодняшним меркам, когда газеты то и дело пишут о разных извращениях, это просто безобидный рассказ для монахинь, не так ли, Беатрис?

— Я не столь безоговорочно разделяю мнение Хосе Луиса Гарсиа Берланги о безобидности этого романа Мазоха.

Объективно оценить его можно, только исходя из моральных представлений того времени, когда он был написан.

— Это само собой разумеется, тут ты права. Это все равно что запретить «Фортунату и Хасинту»[3] на том основании, будто книга прославляет супружескую неверность.

Так, рассеянно слушая радио, Карвальо ведет машину обратно в Барселону. Время от времени он крутит ручку настройки, и обрывки различных радиопередач образуют бессмысленную мешанину. Иногда он вслушивается в голос диктора, иногда сосредоточивается на дороге и время от времени бурчит себе под нос: «Встретимся в Праге».

После разъяснений профессора Лопеса Арангурена мы перенесемся на другой берег Атлантического океана, чтобы взять интервью у одного из тех эмигрантов, кто по-прежнему хранит Испанию в своем сердце. Мехико, где нашли приют немало испанцев, цель которых обеспечить себе безбедную старость, или тех, кто бежал от ужасов гражданской войны. Алло, алло, Барселона на проводе. Дон Рикардо Ардеволь? Алло, я очень плохо вас слышу…

Наконец голос дона Рикардо Ардеволя пробивается через расстояние. Карвальо сосредоточивается на передаче, но все больше и больше хмурится от своих мыслей.

— Дон Рикардо, вы меня хорошо слышите? Мы знаем, что те, кто живет в эмиграции, внимательно следят за событиями в Испании. Вы, конечно, знаете о приближающемся референдуме?

— Да, естественно. Референдум о членстве страны в НАТО.

— Как человек, сражавшийся за Республику, какой точки зрения вы придерживаетесь: должна Испания оставаться в НАТО или нет?

Карвальо крутит ручку настройки.

— Беатрис Пеккер, как вы, наверное, догадались по голосу, гораздо моложе меня. Это поколение лучше нас разбирается во всем, что касается секса, мы были более романтичными, любили пофантазировать.

— Не скромничай, Хосе Луис. Радиоконсультация по вопросам секса была бы невозможна без твоих знаний.

— Я к этому и веду, Беатрис. Есть два вида мазохизма: один, очень распространенный, поведенческий — во всех нас есть мазохистское начало. И совсем другое дело, когда мазохизм проявляется у человека в том, что он получает наслаждение, причиняя боль своему партнеру, а в некоторых случаях — угрожая тому смертью.

— Эрос и Танатос.

— Совершенно верно. Любовь и смерть.

Карвальо снова крутит ручку.

— Дон Рикардо, ваши слова или слишком жестоки, или выстраданы — с какой стороны посмотреть. Вы бы взялись снова за оружие, чтобы защитить Республику?

— Да, в тех исторических условиях — да. Но о нынешнем короле я ничего не могу сказать, кроме того, что он, как и его дед, Альфонсо XIII, принадлежит к династии Бурбонов, однако не такой изворотливый.

Ту часть передачи, где старый эмигрант высказывал свое отношение к НАТО, Карвальо пропустил.

— Вспомните последнюю сцену из «Империи чувств» Мисимы: наивысшее наслаждение достигается в тот момент, когда партнера душат.

— Но кто испытывает это наслаждение: женщина, которая душит своего любовника, или он?

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо попробовать самим.

— Бискутер, что бы ты сделал для установления личности покойного, у которого документы были подложные и которого, как полагают, не сможет опознать ни один находящийся в твердой памяти и здравом рассудке испанец, потому что последние сорок лет тот прожил в Мексике?

Бискутер сосредоточенно морщит лоб, не забывая в то же время трясти шейкер для коктейлей.