Помоги проекту - поделись книгой:
Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации детективного и политического романа
ББК 94.3
Д 38
Редактор Морозов С.А.
Художники Бегак А.Д., Прохоров В.Г.
Художественный редактор Хисиминдинов А.И.
Корректор Агафонова Л.П.
Технический редактор Денисова А.С.
Технолог Егорова В.Ф.
Наборщики Благова Т.В., Орешенкова Р.Е.
Сдано в набор 20.06.89. Подписано в печать 16.11.89, А 11034
Формат издания 84x108/32. Бумага офсетная 70 г/м2.
Гарнитура универс. Офсетная печать.
Усл. печ. л. 17,64. Уч. — изд. л. 23,7.
Тираж 500 000 экз. (5-й завод 400 001–500 000 экз).
Заказ N2 2367. Изд. N9 8559. Цена 5 р. 90 к.
Издательство Агентства печати Новости 107082, Москва, Б. Почтовая ул., 7
Типография Издательства Агентства печати Новости 107005, Москва, ул. Ф. Энгельса, 46.
Детектив и политика. — Вып. 4 — М.: Изд-во АПН, 1989. — с. 336
ISSN 0235–6686
© Московская штаб-квартира Международной ассоциации детективного и политического романа, Издательство Агентства печати Новости, 1989
СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ
Мануэль Васкес Монтальбан
ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ПРИЮТЕ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ
(Гражданская война ещё не кончилась)
Мануэль Васкес Монтальбан (1939 гр.) — ведущий испанский журналист, автор нескольких публицистических книг, повестей и романов детективного жанра. Повесть «Преступление в приюте для престарелых» вышла в свет в 1987 году.
С головой уйдя в свои мысли, старик словно застыл, равнодушный и безучастный ко всему окружающему; он окоченел, но не замечает холода. Снова и снова возвращаясь к давнишней истории, он пристально вглядывается в собственные воспоминания и закрывает глаза, чтобы совладать с поднимающимся изнутри и сковывающим все его существо страхом. Чего он боится? Смерти? Да, хотя бы, а почему бы и нет, черт побери? Разве я не могу бояться смерти?
— С самого детства тебе промывают мозги: «смерть — одно из явлений жизни», говорят они. Смерть — явление жизни! Жулики проклятые, чтоб им пусто было!
Кто же они, эти жулики? Учителя, священники, писатели, родители, при одном лишь воспоминании о которых у него увлажняются глаза и он с трудом проглатывает подступивший к горлу ком.
— Я должен выбраться отсюда!
Старик повторяет это трижды, но сидящие неподалеку люди привыкли к тому, что он частенько разговаривает сам с собой, и не обращают на него ни малейшего внимания.
— Раньше чем меня вынесут вперед ногами, теперь, пока я еще могу двигаться, пока не поздно! Но сначала я должен исполнить свой долг, и пусть случится то, что должно случиться.
Но его желание ничего не значит. Он давно подозревал об этом. Всю жизнь он видел, как умело направляемые логика и случай оказываются сильнее человеческой воли: случай оборачивается давлением внешних сил других людей, общества; а логика сводится к усилиям, предпринимаемым личностью, чтобы не быть раздавленной случаем.
— Жребий брошен.
Он вздрагивает, и от этого словно усиливается ощущение холода, рождаемое погруженными в зимнюю спячку заснеженными деревьями и паром от дыхания закутанных в шарфы стариков, неспешно прогуливающихся по гравию дорожек или сидящих на скамейках. Утренние разговоры и покашливание стихают, и сквозь этот коридор молчания, гордо выпрямившись, проходит старик в галстуке и без шарфа; в одной руке у него зонт, другую он заложил за спину. Вслед ему несутся замечания, чаще всего иронические. Но тут звонит колокол, и в патио появляются монахини, приглашая всех в столовую. Молоденькая монашка бежит за одиноким стариком.
— Дон Гонсало, вам тоже надо в столовую.
Старик оборачивается и неприязненно смотрит на нее.
— От этого стада никуда не денешься, все делается только по звонку.
— По удару колокола, дон Гонсало. Ну давайте же, будьте умницей и пойдемте в столовую. А то потом жалуетесь, что на вас не обращают внимания, а сами такой непослушный и упрямый.
— Я не жалуюсь, что на меня не обращают внимания, я жалуюсь на то, что вынужден терпеть общество этих выживших из ума стариков. Меня тошнит от того, что нужно садиться за один стол с этой компанией посредственностей, и уж с этим я ничего не могу поделать.
— Господи Иисусе, ну и гонор! Господь вас накажет за вашу гордыню.
— Не надо меня пугать, сестра. У Господа достаточно проблем с нынешним папой римским, чтобы он вспоминал обо мне.
Господи, этого я не слышала! Вы начинаете богохульствовать, дон Гонсало. Да вы просто дьявол!
Мужчина пожимает плечами и покорно плетется в столовую. Когда он входит, сидящие переглядываются, на минуту замолкают, а потом снова начинают говорить о своем. Дон Гонсало садится на скамью, стараясь при этом так положить локти, чтобы не коснуться соседей по столу. Монахиня читает благодарственную молитву, а дон Гонсало тем временем медленно обводит взглядом собравшихся, и глаза ему застилает глубокая грусть, даже навертываются слезы; но они не падают в тарелку с дымящимся супом — дон Гонсало сглатывает их в тот момент, когда к нему подходит монахиня, снедаемая неблагочестивыми мыслями, которые внушил ей старик.
— Дон Гонсало, мне так не понравилось то, как вы отозвались о Святом отце. Чем вам не угодил такой добропорядочный человек?
— Он совсем не похож на папу римского, сестра.
— А на кого же он похож, по-вашему?
— На атлета. Достаточно посмотреть, как он бросается на землю в аэропортах, чтобы поцеловать асфальт.
— Он хочет сразу же показать свою любовь ко всем странам и ко всем народам.
— Все аэропорты мира одинаковы.
Монахиня отходит как раз вовремя, чтобы не слышать, как старик раздраженно ворчит:
— Клоуны!
Сестра Лусия плохо провела ночь, и отчасти это объясняется сном, обрывки которого постепенно всплывают в ее сознании на следующий день. Ей снился папа римский, одетый как супермен, который пролетал над их домом для престарелых. Когда он, словно птица, опустился в патио, чтобы поцеловать землю, сестра Лусия увидела дона Гонсало, приближавшегося к Святому отцу с гарротой в руках, и только вмешательство трех монахинь воспрепятствовало готовому свершиться злодеянию. С безопасного расстояния папа римский благословил дона Гонсало, но из уст последнего вылетали лишь ругательства, одно чудовищнее другого. Сестра Лусия решила, что она не может начинать день в таком состоянии духа, и пошла к матери-настоятельнице поделиться своим смятением. Она не собиралась подводить старика, ей хотелось лишь снять с души груз ответственности за богохульственные высказывания дона Гонсало о Его Святейшестве.
— В таких случаях надо действовать осторожно, но решительно, сестра Лусия. Мы не можем никого осуждать за то, что его душе или сердцу недоступна истина, но мы можем и должны требовать уважения к нашей вере.
— Но они же такие старые, матушка.
— Старики тоже могут оскорбить Бога, и возраст их не извиняет. Если дон Гонсало отвечает за свои поступки во всем остальном, то пусть считается и с чувствами верующих. Если он еще раз так неуважительно, чтобы не сказать оскорбительно, отзовется о Его Святейшестве, придите ко мне, а уж я найду способ поставить этого типа на место.
Сестра Лусия почувствовала угрызения совести: она не сомневалась в правоте настоятельницы, но боялась — не столько за себя, сколько за бедного дона Гонсало. Старик казался ей хотя и гордой, но очень хрупкой птахой, которой угрожал не только преклонный возраст, но и всемогущество матери-настоятельницы. Однако таков уж был порядок в этом доме — обо всем откровенно рассказывать настоятельнице, не таить своих сомнений, и она поступила согласно правилам. Ее отношение к дону Гонсало было тут ни при чем, и сестра Лусия подавила угрызения совести, успокоив себя тем, что, в конце концов, она заботилась о спасении его души: ведь грешников нужно спасать даже вопреки их воле. Особенно тех, кто вообще отрицает идею божественного, потому что в своем отчуждении от Бога они не признают или не знают, что являются грешниками. Отец Климент говорил об этом очень ясно: худший из грешников тот, кто не ведает о своем грехе, потому что тот, кто грешит сознательно, живет в постоянном страхе, а значит, он всегда может обрести дорогу в Дамаск[1]. Интересно, на что он похож, этот Дамаск? Наверное, на тот город, что много лет назад она видела в понравившейся картине «Волшебная лампа Аладдина».
В столовой звонит колокол — в доме для престарелых начинается жизнь. Сестра Лусия благодарит небо за то, что ей дарована возможность еще один день быть полезной этим старикам, и медленной поступью упоенного счастьем ангела, за спиной которого развеваются крылья, направляется в общую спальню. Монахиня распахивает двери настежь и звонит колокольчиком.
— Сеньоры, сеньоры, вставать, умываться и на прогулочку.
Хриплые спросонья голоса раздраженных стариков явно не соответствуют ее приподнятому тону.
— Черт бы ее задрал!
— Пусть сама умывается и идет на прогулочку.
— А мне такой сон снился!
Тем не менее, кряхтя, они вылезают из постелей и вяло бредут в ванную. Все — кроме одного, и кто этот единственный непокорный, легко угадать по лицу монахини, одновременно раздраженному и смиренному.
— Дон Гонсало! Ну разве так можно! Давайте, давайте, все уже встали.
Но тот не обращает на нее никакого внимания и неподвижно лежит на своей кровати в углу комнаты. Наступающий день так противен ему, что дон Гонсало даже голову засунул под подушку.
— Дон Гонсало, не заставляйте меня повторять! А то мне придется позвать мать-настоятельницу, а она позвонит вашим племянникам.
Наконец монахиня теряет терпение и решительно направляется к нему. Она легонько трясет старика за плечо.
— Дон Гонсало!
Она трясет сильнее и тут, почувствовав, что в этом теле нет жизни, испуганно отдергивает руку.
— Боже мой, дон Гонсало!
Сестра Лусия отбрасывает подушку и понимает, что не ошиблась: на нее смотрит багровое лицо с полуоткрытым ртом и застывшим взглядом; монахиня вскрикивает и, зажав рот рукой, бегом бросается из комнаты, подальше от смерти.
Когда в приюте для бедных — так называют в народе учреждение, официально именуемое «Приют для людей третьего возраста», — умирает человек, тело его переносят в узкую комнату с высоким потолком, стены которой выложены желтыми плитками; свет сюда проникает лишь через маленькое оконце, напоминающее амбразуру крепости. Все покойники похожи друг на друга: ввалившиеся щеки, обострившиеся, застывшие черты. Закончив осмотр, врач моет руки под краном, непонятно зачем торчащим на желтой стене. А может быть, он здесь именно для того, чтобы врачи мыли руки. Сестра Лусия не то молится, не то плачет, стоя на пороге, а сзади слышится шелест одежды — это идет настоятельница со своим генеральным штабом: всемогущими сестрой Теофилой и сестрой Хесусой, за которыми следует сестра Ампаро, распоряжающаяся финансами приюта.
— Матушка, он умер в грехе? — резко поворачивается сестра Лусия к настоятельнице, но та, по-видимому, озабочена чем-то другим, потому что удивленно поднимает брови и смотрит на сестру Лусию растерянно и с упреком.
— Что вы называете грехом?
— То, что он говорил о Его Святейшестве.
— Мы будем молиться за него и положимся на волю Всевышнего.
Врач здоровается с монахинями и молча выходит в сад, где его ждет священник.
— Случай довольно странный. Без вскрытия я не могу ничего утверждать с точностью, но он умер, задохнувшись под подушкой. Вряд ли такой крепкий мужчина не мог скинуть ее, да и соседи по комнате услыхали бы, как дон Гонсало борется с подушкой, если бы тот задыхался.
— Может, они думали, что он во сне. Да к тому же, вы знаете, его не очень-то жаловали за высокомерие.
— Позвоните родственникам. Дети у него есть?
— Нет, только племянники; они привезли его сюда.
— Надо им позвонить: вскрытие может только усложнить дело.
— Да, особенно для монахинь. Настоятельница уже знает о ваших подозрениях?
— Конечно. Она была первая, кому я рассказал.
— И что она?
— Знаете, ее реакция меня удивила. Она спросила, нельзя ли избежать вскрытия.
— Возможно, ей претит мысль об изуродованном теле.
— Не думаю, что ее пугает это, скорее, она боится последствий. Я хорошо знаю мать-настоятельницу, она старается не усложнять себе жизнь. Но поймите, я же не могу подписать заключение о смерти: человек в таком физическом состоянии, как у этого старика, не мог умереть, просто задохнувшись под подушкой. А судебного врача вы знаете: он подслеповат, и если на него чуть нажать, то напишет, что старик умер от кори.
— Правда есть правда.
— Правда бывает нужной и бывает бесполезной. Я специалист и отвечаю за свои поступки. Без вскрытия я это заключение о смерти не подпишу, но и указывать в отчете о своих подозрениях не стану; просто передам это на совесть судебного врача, пусть каждый занимается своим делом.
«А мое дело, в чем оно?» — священник думал, что лучше всего предоставить событиям идти своим чередом, все равно, чему быть, того не миновать. И несколько дней, пока он в монастыре отправлял службы, молебны, мессы, исповедовал, мысли его были заняты только наполовину; другая часть его помыслов была обращена к тому, что происходило вокруг, к тому, что говорили люди. Приехали жандармы, двое полицейских из Сьюдад-Реаль, судебный исполнитель кто угодно, но только не племянники. Родственники дона Гонсало так и не появились, и жизнь в монастыре проходила под знаком неопределенности и ожидания. Старики стали еще молчаливее, монахини — истеричнее, а место дона Гонсало пустовало недолго — до тех пор, пока из Торрелодонеса не привезли полупарализованного погонщика, который, плюхнувшись на кровать, не выказывал более никакого желания подниматься с нее все то короткое время, что ему еще было отпущено. Сестра Лусия собрала жалкие пожитки дона Гонсало и, посоветовавшись с настоятельницей, передала их священнику — может, они скрывали тайну, которую мужчина разгадает скорее, чем горстка благочестивых, пусть даже очень благочестивых женщин.
Сняв облачение и оставшись в рубашке с короткими рукавами, священник тяжело опустился на диван в кухне и посмотрел на картонную коробку, стоящую посредине стола. Вздохнув, он взял ее, поставил на колени и сказал:
Поделиться книгой: