Помоги проекту - поделись книгой:
– Вижу, гости дорогие, что вы прибыли в наши края откуда-то издалека. Откуда – не знаю, и, хотя вы и говорите по-русски, но на русских мало похожи. Извините, если что не так сказал. Да и появились вы в месте, которое у здешних индейцев считается нехорошим. Старики рассказывали, что ущелье то, откуда вы на свет божий вышли, порой затягивает густой туман. Причем туман не простой, а колдовской. Появляется он словно из ничего – было ясно, солнечно, а потом вдруг – раз, все словно дымом густым застилало. Случается, что люди в этом тумане исчезали бесследно, и больше их никто не видел – ни живыми, ни мертвыми. А бывало и так, что в тумане видения разные появлялись – люди в чудной одежде, дома удивительные. Вот я и думаю – не из того ли тумана вы сюда пришли?
– Ты прав, Кузьма, – чуть помедлив, ответил Хас, – мы пришли из тумана. И мы русские. Как это ни удивительно… Это несмотря на то, что у меня в группе с десяток разных национальностей. Только, как говорил знаменитый русский генерал Василий Филиппович Маргелов: «Неважно, какой у вас цвет кожи или разрез глаз. Для врагов вы все русские». Да, мы вышли из того самого колдовского тумана. А жили мы в другом времени – двести шестьдесят с лишним лет тому вперед. Мы отправились в путь в 2018 году. И вот мы здесь. В это трудно поверить, в том числе и нам. Но это так.
Я удивленно покачал головой. Мне уже приходило на ум, что мои спасители попали в их края откуда-то издалека. Но чтоб они явились из будущего… Никогда бы не поверил в это, если бы не их вид, одежда, оружие диковинное и вещи непонятные. Человеком я был простым, но неглупым. Жизнь научила меня, когда нужно помалкивать, наблюдать и запоминать происходящее вокруг. Я еще раз обдумал сказанное Хасом и решил, что мой новый знакомый и спаситель говорит правду. И, чтобы заслужить его доверие, с ним тоже следует говорить напрямую.
– Русский человек так устроен, – вздохнул я, – что как бы ему ни было хорошо в чужой землице, но домой его тянет, и ничего тут не поделаешь. Я вот что думаю. Надо отсюда уходить подобру-поздорову. Чую, что скоро тут начнется война большая. Англичане нападут на французов и попытаются их прогнать. Только французы тоже воины храбрые, и так просто уйти не захотят. Война будет кровавая, и никто из них не будет щадить друг друга. Ну, и индейцы тоже – ни те, кто будет воевать за французов, ни те, кто станет помогать англичанам. Это сасквеханноки такие мирные, а многим другим – ирокезам, например – все равно, кого резать. А что делать-то?
Ведь, как ни крути, нам достанется ото всех по первое число. Лучше будет, если мы, не дожидаясь начала войны, уйдем из этих краев. Можно попробовать пробраться в Россию. Вот только как это сделать? – видя, что Хас и остальные молчат, я продолжил: – Есть у меня одна мысль. Надо сесть на корабль, идущий в Европу, и доплыть до Дании или Швеции. Туда часто приходят корабли из России. Можно заплатить шкиперу, и он возьмет нас на борт. А дома мы найдем к кому обратиться за помощью. Я, когда цесаревне служил, со многими ее приятелями познакомился. Сейчас они, наверное, в большой силе. Да и обузой вы для них не будете – воины вы знатные, а России, матушке нашей, всегда есть с кем воевать.
Я не стал рассказывать своим новым друзьям про то, что молодым был хорошим знакомым Елизаветы Петровны. И мне даже довелось любиться с ней. Ни к чему им это знать. К тому же, если царица узнает и вспомнит меня, то нам окажут царскую милость. А если не вспомнит, так и ладно…
Хас выслушал меня, подумал, переглянулся со своими товарищами и едва заметно кивнул. Я снова плеснул себе и своим гостям виски, выпил вместе с ними и терпеливо стал ожидать ответа старшего «пятнистых». Прожевав кусочек сочной оленины, Хас сказал:
– Тут, Кузьма, не все так просто. Во-первых, индейцев нельзя бросать. Ведь их иначе вырежут всех подчистую. Или англичане, или союзные им индейцы. Либо снова начнется мор, и бедняги умрут от болезни. Надо им помочь. Один французский писатель говорил: «Мы в ответе за тех, кого приручили»[59].
Ну, а во-вторых, нас очень мало. А вот оружие и другие примочки к нему у нас весьма интересные. Как бы нам в плен не попасть. Я согласен, что на Родину пробираться надо. Но следует хорошенько подумать, как это сделать, чтобы было максимально безопасно.
Я одобрительно кивнул и посмотрел на свою дочь. Та, видимо, с трудом понимала сказанное Хасом. Она разобралась лишь в главном – вождь этих храбрых воинов решил защитить их племя. И он готов сразиться с врагами сасквеханноков. Рыжая Белка с благодарностью взглянула на Хаса.
Сделав вид, что не заметил взгляда, которым Василиса одарила командира пришельцев, я, немного подумав, произнес:
– Вот что мне кажется. Англичане нам все равно не простят, когда узнают, что мы людей их побили. Поэтому, если вместе с французами мы прогоним этого их английского генерала, который со своими солдатами идет сюда, то мусью посчитают нас союзниками, и тогда они не станут нам мешать. Можно отправиться к испанцам – англичане с ними вроде как пока не собираются воевать. В общем, посмотрим, как дела пойдут. И еще – у англичан, которых мы побьем с вашей помощью, наверняка деньги есть. Мы их себе заберем. Мушкеты их продадим, порох, сабли. Деньги нам будут нужны для дальнего путешествия. В общем, будем потихоньку к нему готовиться.
Хас кивнул. Видимо, мое предложение ему понравилось.
– Тут ты прав, Кузьма. Что с бою взято – то свято. Это еще в старинном казачьем законе записано. Конечно, что-то отдадим индейцам, что-то реализуем… То есть продадим, – поправился Хас, увидев недоумение в моих глазах, – только насколько нам хватит денег – не знаю. Мы ведь пока плохо знаем ваши цены. Но есть у меня одна мысль – взять подряд у французов на уменьшение количества англичан в этой местности. Поголовье уменьшим, деньги получим. Женщин и детей, а также фермеров, убивать не будем, в худшем случае попросим переселиться обратно на восток. А вот людей вооруженных… Всем от этого будет только лучше.
Я уже хотел было ответить Хасу, но кто-то за стенами избы истошно заорал. Встрепенувшись, я хотел было встать, но неудачно задел поломанными ребрами за угол стола. Острая боль пронзила меня. Охнув, я скривился от боли и плюхнулся на лавку. Василиса, выскочившая из избы, вскоре вернулась назад и шепнула мне на ухо по-индейски. Кивнул, я сказал своим гостям:
– Это индейцы пленников английских мучают. Сколько уже лет живу среди них, а все никак не могу к этому привыкнуть. Просто не смотрю и все. Хотя это было больше у «людей кремня» принято, а у сасквеханноков такое происходит в первый раз на моей памяти.
– Ну, так это же не ты их научил, – криво усмехнулся Хас. – Тем более что мучают они не агнцев непорочных… Если бы все по-другому сложилось, еще неизвестно, кто бы на столбе висел, а кто бы под ним костер разжигал… Как говорится в книге пророка Осии, глава восьмая, стих седьмой: «Посеявший ветер, пожнет бурю». Кузьма, давай сделаем перерыв. Мы тут выйдем, покурим. А то все равно толком не поговорить – вон, как он, болезный, орет, надрывается…
Деревня сасквеханноков находилась на склоне небольшого холма и представляла собой пространство яйцевидной формы, окруженное частоколом. Внутри располагались четыре длинных дома, покрытые древесной корой, несколько строений пониже – вероятно, складских либо хозяйственных помещений, и два небольших домика такой же постройки неизвестного предназначения.
Напротив стояли два бревенчатых строения с печными трубами – наверное, именно здесь жил тот странный белый индеец, – а вдоль частокола располагались поля с маисом, тыквами и фасолью. Имелись также две калитки с противоположных сторон деревни, ведущие наружу. А в центре было пустое пространство с четырьмя столбами неизвестного мне назначения. Между ними горел костер, вокруг которого сидели на земле десятки индейцев – впереди, как это ни странно, женщины, за ними – мужчины и дети. А рядом стояло несколько сасквеханноков в головных уборах. Это то ли вожди, то ли шаманы, подумал я.
Поколебавшись, я решился попробовать поговорить с ними о Томе Вильсоне. Но пожилой индеец, к которому я обратился, посмотрев на меня, процедил что-то типа «но инглич» и показал на соплеменника помоложе с обезображенным оспой лицом, стоявшего позади группы. Тот подошел ко мне и сказал:
– Говорить, белый!
Но только я попытался более понятно сформулировать фразу, как послышались приветственные вопли индейцев. Я обернулся; из одной из отдельно стоящих хижин вывели Скрэнтона, Гранта и бедного Тома. К ним подошла группа женщин и начала срывать с них одежду. Грант и Скрэнтон кричали и сопротивлялись, как могли, а Том с сардонической улыбкой сделал индианкам некий знак, а затем разделся догола, аккуратно сложив свою одежду в стопочку. После этого индейские воины привязали всех троих к столбам и отошли в сторону, а дамы, ведомые женщиной постарше в расшитом бисером кожаном костюме, обступили трех обнаженных мужчин. Главная из них взяла длинную палку и сунула заостренный конец в костер. Ее примеру последовали и несколько других.
– Что они делают? – испуганно спросил я у моего собеседника.
– Это враг, белый. Ты не враг, они враг.
– Но они же люди!
– Да, они люди, который убить индейцы. Много индейцы. Наши братья. Поэтому они умереть.
– Но не так же жестоко!
– А что значить жестоко?
– Плохо.
– Они плохо жить, умереть тоже плохо, – и индеец отвернулся, дав мне понять, что разговор закончен.
Но я еще попробовал промямлить:
– Но Вильсон, тот, третий, никого не убивал.
– Он вместе с они. Они убить индейцы в деревня Сероскваке. Много индейцы. Все индейцы. Он умереть. Ты уходить, белый человек. Или ты тоже хотеть туда? Есть место, – и, криво усмехнувшись, он показал рукой на четвертый столб.
Я отвернулся, с трудом давя набегающие слезы; плакать мне хотелось, наверное, в первый раз после того, как я расстался с детством. Вот тебе и «благородные дикари»!
Неожиданно кто-то взял меня за плечи. Я повернул голову и увидел одного из тех самых странных «черно-зеленых» воинов. Он посмотрел на меня и сказал:
– Два года назад в этих местах жили сотни сасквеханноков. Именно Скрэнтон и его люди заразили их оспой. Те, кого ты здесь видишь – немногие, кто пережил ту эпидемию. Кроме них, есть две такие же деревни, где обитают немногие выжившие. Точнее, были – одну Скрэнтон уже вырезал. Под корень. И Вильсон – он сам сознался – хотя сам в этом не участвовал, но стоял в дозоре и потом помогал убийцам избавиться от трупов. Мы, кстати, пробовали уговорить индейцев пощадить хотя бы его…
– Но они такие жестокие, прямо чудовища!
– Настоящие чудовища – это те, кто убивал женщин и детей.
Тем временем раздались истошные крики, как мне показалось, это вопил Скрэнтон. Через пару минут они прекратились, и «черно-зеленый» сказал:
– Мистер Оделл, давайте отойдем подальше. Кстати, у меня к вам будет несколько вопросов. Если вы, конечно, не против.
Мы вышли за частокол и чуть углубились в лес. Когда я заметил, что тут, возможно, водятся медведи, тот засмеялся:
– Здешние медведи – просто милашки по сравнению с гризли. Если им не угрожать, никогда сами не нападут. Вы бы еще посмотрели на камчатских медведей…
Не знаю, что такое «гризли» и где находится эта Камчатка, но, вспомнив черную тушу, повстречавшуюся мне в лесу, я позволил себе усомниться в его словах, но – про себя; тем более что с этим человеком я почему-то чувствовал себя в безопасности. А дикие крики возобновились с удвоенной силой, и я узнал голос Гранта. Мой же собеседник начал задавать мне вопросы – про жизнь в колониях, про мою профессию, про то, как я попал к Брэддоку… Но когда он спросил про отряд Брэддока, про его командование и его состав, я посмотрел на него и сказал:
– Простите, сэр, но это – мой командир и мой отряд, и я – не предатель.
– Хорошо, мистер Оделл. А про Вашингтона вы мне сможете что-нибудь рассказать? Что он за человек?
– Джордж Вашингтон? Не самая приятная личность. Довольно молод, перед Брэддоком заискивает, с подчиненными держится высокомерно. Но, должен сказать, следит за тем, чтобы его людей – колонистов из Виргинии – не третировали «красные мундиры». Ходит слух, что два года назад Палата бюргеров Виргинии послала Вашингтона к французам с требованием убраться из верховий Огайо, которые они считают своими. Французы над ним посмеялись, а он по приказу вице-губернатора построил свой форт в Аппалачах. Французы послали к нему делегацию, а он их всех перебил. Тогда французы пришли во всеоружии, и Вашингтон с компанией оказались в плену. Он слезно попросил пардону и дал честное слово никогда больше не воевать с французами. Те их отпустили. Если это действительно так, то данное честное слово он нарушил, и многие на него за это косятся.
– У нас говорят про таких – хозяин своего слова, – усмехнулся мой визави. – Захотел – дал, захотел – забрал обратно.
– Ага, – рассмеялся я, но потом, после особенно громкого вопля Гранта, мне стало не до шуток. Вскоре крики моего тогдашнего мучителя прекратились и сменились громкой декламацией – ее было слышно даже здесь – бессмертного монолога Гамлета, который читал мой бедный друг Том.
«Эх, вряд ли я его еще увижу живым, – подумал я. – Все, что я могу сделать – это навестить его Дженни и рассказать ей о том, что человек, который ее любил, умер, как настоящий мужчина». И я, ничуть не смущаясь своего спутника, встал на колени и начал воздавать молитву Господу за раба Его Томаса.
Глава 5
Подполковник Вашингтон
– Мистер Вашингтон, вы хотите сказать, что этот участок дороги до сих пор еще не готов?
Хотя этот молокосос Вашингтон и получил от Палаты бюргеров звание подполковника, Брэддок не считал какую-то колониальную легислатуру вправе раздавать офицерские звания направо и налево и называл командующего отрядом ополчения только по фамилии, что последнему определенно не нравилось. Но тот, как всегда, проглотил свою гордость и ответил:
– Именно так, сэр. Увы, участок здесь холмистый, что сильно усложнило работу. Но завтра к десяти или, самое позднее, одиннадцати часам мы надеемся все доделать.
На самом деле Брэддок это и так знал; да и, по словам Скрэнтона, до слияния Аллегени и Мононгахелы, где и располагался форт Дюкень, оставалось менее ста девяноста миль. И даже при скорости в пять миль в сутки, как в последние два дня, на это ушло бы еще тридцать восемь дней. А скорость на равнинных участках была выше.
«Дорога» представляла собой просеку в двенадцать футов[60] шириной, так, чтобы по ней могли проехать телеги и пушки. Трудились на ее строительстве личный состав Виргинской милиции – ими и командовал Вашингтон – и отдельная рота нью-йоркского ополчения, а также саперная рота, которая, впрочем, как ни странно, показывала более скромные результаты.
– Генерал, – с полупоклоном сказал появившийся во входном проеме палатки адъютант Брэддока, лейтенант Броум, – тут к вам мистер Хэйз и мистер Адамс от мистера Скрэнтона. Говорят, что срочно.
Брэддок нахмурился. Скрэнтона он ожидал увидеть завтра в течение дня, причем тот всегда докладывал лично, хотя обычно и в сопровождении Хэйза. А тут и сам он не пришел, и его люди появились на день раньше, и, видите ли, дело у них срочное. Да еще и в шесть часов пополудни, незадолго до ужина. Ладно, посмотрим, что у них такое произошло, что не могло подождать до завтра. И пусть пеняют на себя, если это окажется пустяком…
– Генерал, – сказал появившийся в проеме Хэйз, – простите нас, но у нас тут… – он посмотрел на вошедшего вслед за ним спутника, что тоже удивило Брэддока, и продолжил: – Генерал, мистер Адамс объяснит ситуацию получше меня.
Последний с полупоклоном начал:
– Генерал, недалеко от маршрута, по которому мы шли, находится деревня недружественных индейцев. Причем два года назад их там не было. Они напали на нашу группу, отправившуюся в деревню под командованием самого мистера Скрэнтона для переговоров. Согласно приказу, мы с мистером Хэйзом оставались на базе и в перестрелке участия не принимали. Кроме того, в случае подобных столкновений, согласно инструкциям, мы должны были предупредить вас.
– Что с Джонатаном Оделлом?
От Брэддока не ускользнуло, что оба траппера переглянулись, после чего на этот раз ответил Хэйз:
– Мистер Оделл в это время находился в лесу в сопровождении Гранта и Вильсона. Услышав перестрелку, они должны были, согласно инструкциям, точно так же отправиться в направлении базы главного отряда.
– Понятно… Что скажете, мистер Вашингтон?
– Генерал, я бы завтра с раннего утра взял с собой ополченцев и разобрался с краснокожими.
– Почему не регулярные части войск его величества?
– Генерал, все-таки у ваших солдат нет опыта борьбы с индейцами. Не говоря уж о том, что их красные мундиры видны за милю.
– Мистер Вашингтон, ценю ваш пыл, но ваши ополченцы уже показали себя у форта Несессити. Все, на что они были способны – перебить малочисленную делегацию, которая даже и не думала начинать боевых действий. А что было после прихода регулярной французской армии, вам напомнить?
Вашингтон с видимым усилием совладал собой и сухо ответил:
– Генерал, но ведь, как вы сами и подчеркнули, там мы воевали с французской армией, а не с кучкой индейцев.
– Мистер Вашингтон, как меня информировали, у вас даже был какой-то союзник среди индейцев, без которого вас бы разбили еще раньше. Как бы то ни было, если крупного боестолкновения все-таки не было, нам лучше попытаться с индейцами договориться – я бы даже подумал о попытке перетянуть их на нашу сторону. Да, и сколько там дикарей, мистер Хэйз?
– Генерал, мы не были вблизи деревни, но, судя по количеству дымов, полагаем, что около шестидесяти воинов.
– Не были вблизи деревни? Откуда же вы знаете про недружественных индейцев и про боестолкновение?
– Деревню мы видели с холма, где мы устроили базу. Перестрелку мы услышали примерно в полутора милях от базы, на пути следования наших ребят.
– Мистер Хэйз, есть ли шанс, что мистер Оделл и прочие до сих пор живы?
– Боюсь, генерал, что если они попали в руки дикарям, то это практически исключено. Увы.
– И как далеко от нашего следующего лагеря до деревни этих индейцев?
– Около четырех-пяти миль, генерал.
– И сможете ли вы провести отряд к деревне?
– Полагаю, что да, генерал, хотя я видел ее лишь издалека.
Брэддок задумался, затем посмотрел еще раз на Вашингтона.
– В таком случае, мистер Вашингтон, вы закончите работы над этим участком дороги завтра не позднее десяти часов утра, после чего мистер Хэйз проведет наш отряд к местоположению следующего лагеря. Саперная рота и ньюйоркцы останутся здесь с мистером Адамсом и начнут работать над следующим участком дороги. Ну, а вы проследуете с нами с тем, чтобы послезавтра с утра разобраться с дикарями. Мистер Хэйз пойдет с вами и покажет дорогу. А пока распорядитесь, чтобы его и мистера Адамса накормили и определили на ночлег.
Посреди деревни были врыты в землю три столба. К каждому из них привязан голый бледнолицый – к правому – Скрэнтон, к среднему – Грант, который посреди индейцев впервые не казался гигантом (хотя, если честно, те странные белые, которые повязали нас, размерами от сасквеханноков отличались мало). А на левом, притороченный крепкими кожаными ремнями, висел ваш покорный слуга, Томас Форрестер… Ну, скажем, Вильсон собственной персоной.
Нечто подобное тому, что сейчас происходило с нами, я уже успел повидать, только в деревеньке ленапе, севернее этих мест. Произошло это после того, как на них напали мохоки. Ленапе вышли из схватки победителями, и двух оставшихся в живых мохоков они точно так же привязали к столбам, а затем дали свободу своим женщинам.
Я, как назло, прибыл в Туманараминг (так именовалась сия метрополия) в тот самый момент, когда то, что осталось от второго мохока, кричало и извивалось от боли, а первый, обугленный, уже валялся перед столбом. Так что, похоже, и мне предстоит та же участь. Впрочем, после всего, что со мной произошло, за жизнь я не очень-то и цеплялся, и единственное, о чем я молил Господа (что я, если уж по совести, делал слишком редко) – это встретить свою кончину достойно.
Здесь, как и у ленапе, главными мучителями были женщины. Первым принялись за Скрэнтона, но не прошло и десяти минут, как его – после того, как ему прижгли гениталии – скрутила судорога, и я сказал по сасквеханнокски:
– Сердце. Уже не жилец.
Седовласая женщина, заправлявшая пытками, странно посмотрела на меня, и я подумал, что где-то я ее уже видел. Это для тех, кто с индейцами незнаком, они все на одно лицо. На самом же деле различия даже среди одного племени весьма и весьма существенные. Дама, похоже, была ранее красивой, но старость, возможно, преждевременная, и крупные оспины на лице превратили ее в страшную мегеру.
Тем временем Скрэнтон перестал дергаться и поник на своих ремнях. Его отвязали, и один из воинов, подойдя поближе, снял с него скальп, после чего – похоже, на всякий случай – перерезал глотку и пнул труп ногой, прежде чем вернуться в круг зрителей.
Следующим был Грант. Этот оказался более стойким, но и он орал благим матом, пока его резали, жгли, а потом с еще живого сняли скальп, и, наконец, разожгли у его ног костер.
Да, подумал я, не повезло им – ведь местные индейцы не только узнали, что мы пришли по их души, и про то, что наш отряд уже вырезал безымянную индейскую деревню, но еще оказалось, что именно Скрэнтон с компанией полтора года назад принесли одеяла, зараженные оспой. Меня странные белые тоже спросили, участвовал ли я во всех этих событиях. Я им честно сказал, что в прошлом году меня в здешних краях не было, а вот в этом году, увы, я стоял в дозоре во время той резни и потом помогал избавиться от трупов и поджечь то, что оставалось от деревни. Поэтому, в отличие от Оделла, меня точно так же передали сасквеханнокам для расправы.
Я, конечно, мог бы напирать на то, что, мол, никого не убивал и вообще пальцем никого не тронул. Но, как меня учила моя любимая бабушка Мейбел, урожденная Вильсон, «никогда не оправдывайся, и никогда не кланяйся никому, кроме Господа – а если ты виноват, то терпи наказание с гордо поднятой головой». Тем более что я мог уйти от Скрэнтона и его банды еще тогда, после той деревни под Монокаси, но не ушел же…
Жалел я только об одном – я больше никогда не увижу Дженни. Мне разрешили еще разок поговорить с Оделлом и передать ему мои скромные пожитки. Я показал Джонатану самое большое мое сокровище – записи в тех двух тетрадях. Рассказав ему про страницы, посвященные Дженни, я попросил Джонни после моей смерти вырвать их и сжечь, не разглядывая. Тот клятвенно мне это пообещал и сказал, что будет молить индейцев и этих белых, чтобы меня помиловали. Я же приказал ему этого не делать и дать мне достойно уйти к Господу. На что тот встал на колени и начал возносить молитву «за раба Божьего Томаса». Хотя потом, когда нас привязывали к столбам, мне показалось, что я услышал краем уха, как Оделл умолял индейцев меня пощадить.
После Гранта та самая мегера и ее подручные переключились на меня. Сначала мне прижгли тело в нескольких местах. Я же, памятуя, что у краснокожих полагалось был стойким перед лицом смерти, напустил на лицо сардоническую ухмылку и начал декламировать монолог принца Гамлета из бессмертной трагедии господина Шекспира: «Быть или не быть – вот в чем вопрос…» Когда-то мы с друзьями ставили эту пьесу в колледже, и мне довелось тогда сыграть главную роль. Я пытался держать голос ровным даже тогда, когда острая палка с красным тлеющем угольком на конце приблизилась к моему причинному месту. И тут вдруг к женщине с палкой подбежал подросток и закричал:
– Мама, что ты делаешь? Ведь это тот самый белый, который три года назад вылечил мою ногу!
Поделиться книгой: