Помоги проекту - поделись книгой:
Дверь закрылась, и Бегемотик стартовал с молодецким ревом.
— Давайте все познакомимся! — сказала тетя Валя. — Это Матильда Юрьевна и Анечка.
Гостьи синхронно кивнули головами.
— А это моя семья: мама Серафима Никитична, отец Александр Иванович, муж Анатолий, сын Миша и племянник Сережа.
Все прозвучало чинно и, как любила говорить баба Сима, «будто в приличном доме».
— Очень, очень приятно, — сиял дед Шаня. — Меня можно без отчества, просто Александр. А хотите — Сашей или Шурой зовите. Можно Шаней, как домашние.
— Шаня! Какая прелесть! Правда, Анюта? — звонко отозвалась Матильда Юрьевна. — Тогда и меня без отчества. Просто Мулей. Нечего нас в старики записывать!
— Мулечка! — повернулся к ней дед. — Мулечка! Вы украсили наше авто!
Баба Сима чуть заметно фыркнула и села так, чтобы заслонить спиной гостью от деда Шани:
— А вот меня, будь-любезны, по имени и по отчеству.
Дед недобро зыркнул на нее и вытянул шею, чтобы видеть на заднем сиденье гостью.
У Мулечки было аккуратное, почти детское личико, острый подбородок, трогательный вздернутый носик и восторженное выражение нарисованных дугой черных бровей. Слово «бабулечка», с которым обращалась к ней внучка, никак не вписывалось в ее образ и не хотело укладываться в Сережиной голове. Оказывается, бабушки бывают и такие — элегантные, в шляпке и розовых сапогах.
Дед Шаня поминутно поворачивался, выглядывал из-за бабы Симы и пытался вести с Мулечкой светскую беседу. Гостья отвечала охотно, с колокольчиком в голосе, пока дед не оседлал любимейшую тему: грибы. Тут вставить слово уже не мог никто, и Мулечка постепенно скисла, хотя из вежливости и кивала чуть ли не на каждое слово, но Сережа приметил, как безучастно стало выражение ее лица и как она, сложив накрашенные губки в тонкую ниточку, пытается незаметно зевнуть.
— …А вот ложные опята, сволота такая, маскируются, как фашист под Брянском, — разглагольствовал, размахивая руками, дед Шаня, уже не особо следя за выраженьями. Баба Сима, заметив в зеркале заднего вида, как поскучнело лицо спутницы, с ухмылкой отодвинулась к окну, предоставив той полный доступ к ораторствующему деду и зная наперед, что муку эту терпеть под силу было не каждой фифе в розовой шляпке.
Сережа начал втихаря рассматривать глазастую девочку. Она была какая-то волшебная в своем желтом плащике, с очаровательными пружинками темнорыжих волос, торчащих из-под берета, и россыпью медных веснушек на загорелых щеках. Анечка казалась серьезной — во всяком случае, серьезней, чем ее бабушка, — и Сережа поймал себя на мысли, что надо с ней, наверное, для приличия поговорить, а вот о чем, он понятия не имеет.
— А ты в каком классе? — начал он.
Девочка оторвалась от созерцания мелькавших за окном деревьев и посмотрела на Сережу глазами лемура.
— Во второй перешла.
— Я тоже! — радостно выкрикнул он.
Анечка зачем-то удивленно пожала плечами и сняла берет. В ее кудряшках оказалось, наверное, штук десять маленьких белых пластмассовых заколок, будто это не голова, а клумба с маргаритками. Сережа с горечью ощущал рядом с ней всю комичность собственного «грибного» гардероба: и старую рубашку, из которой, точно палки, торчали выросшие руки, и штаны, заправленные в носки, и злился на бабу Симу, заставившую его все это надеть.
Анечка придвинулась ближе, и внутри у Сережи разлилось что-то горячее, будто пролили кипяченое молоко.
— Смотри, у меня переводная картинка на руке! — она показала размытую сине-малиновую бабочку на тыльной стороне ладони.
— Здорово! — пролепетал он.
Мишка повернулся к ним и хмыкнул почти синхронно с бабушкой — правда, у нее это относилось исключительно к дедовой болтовне.
— А откуда у вас с бабушкой такие красивые сапоги? — спросил Сережа, не зная, как продолжить разговор.
— Как откуда? Из магазина! — надменно произнесла Анечка.
Сережа хотел было сказать что-то галантное, но такое откровенное вранье его возмутило.
— Что ты врешь! Не продается такое в магазинах!
— И вовсе я не вру! — надула губки Анечка. — Мы на каникулах в ГДР жили. Там какие хочешь резиновые сапоги, всех цветов!
— А жвачка у тебя есть? — обернулся к ней Мишка. — Миша, как тебе не стыдно! — шикнула на сына тетя Валя.
— Нет у меня жвачки. Бабуля говорит, что некрасиво жевать, как коровы.
Мулечка, услышав «бабуля», с радостью отвлеклась от дедовой грибной лекции и, достав из корзинки яблоки, принялась всех угощать.
— Но мы все равно жвачку покупаем, — продолжала Анечка. — Из-за вкладышей. Я с Микки-Маусом меняю, у меня их много. У тебя есть Лелек и Болек? Только на голубом фоне?
«А она воображуля», — с досадой подумал Сережа.
Дед Шаня тем временем, повысив голос тона на два, чтобы всем его было слышно, рассказывал про то, как надо срезать гриб, чтобы не повредить грибницу. — Чего молчишь? — дернула Анечка за рукав.
Сереже совсем не хотелось говорить о вкаладышах, которых у него и было-то полторы штуки — целая с «Ну, погоди» и половинка с Чебурашкой — точнее, одно левое Чебурашкино ухо и надпись, и то не вся, — и он решил сменить тему беседы.
— У твоей бабушки зыкинская шляпка.
Мулечка снова была рада отвлечься от моховиков и маслят.
— Да, молодой человек! Это моя любимая! — Она почесала наманикюренным ногтем тряпичную сирень на тулье. — Я называю ее «шляпка-волнушка». — Но у волнушки края загнуты вниз! — сказал Сережа.
Мулечка засмеялась, забавно положив язычок между зубами, как Мишкина морская свинка Зулька. — «Волнушка», мой хороший, не потому что гриб, а потому что мужчины волнуются, когда я ее надеваю! Баба Сима повернулась, ехидно скосив на гостью глаза, и скучающим голосом протянула:
— А, действительно, Сергунь, на волнушку похожа, такая же розовая. Молодец, выучил-таки грибы, весь в деда.
Мулечка перестала улыбаться и надвинула «волнушку» чуть набок, отгораживаясь от недоброго глаза бабы Симы.
— Девочки, не пререкайтесь! — прогремел дед Шаня. — А вы, Мулечка, мне какую-то актрису напоминаете, из кино.
— Ну, вряд ли вы этот фильм смотрели, — оживилась гостья. — Я там в эпизоде… Но со словами. И давно это было. Совместная с болгарами лента.
— Так я прав? Вы — актриса?
— Тридцать лет в рижской оперетте, — Мулечка снова поправила шляпку.
Дед Шаня нарочито ойкнул и захлопал в ладоши. — И спеть нам можете? А то у нас в авто музычки-то нет.
— Ну, спеть… — изобразила смущение Мулечка. — Я вообще-то не распевалась сегодня…
— Ты про валуй, про валуй-то еще не рассказывал, — ехидно вставила баба Сима.
И дед Шаня снова завел свою шарманку, будто кто-то одним щелчком переключил тумблер у него в голове:
— Значицца… Валуй кольчатый. Ножка у него полая внутрях, а шляпка слизкая такая. И пластинки, пластинки под шлямпомпэ… Запах бывает не ах. Но ежели отмочить негодяя часа три…
Мулечка тяжело вздохнула и снова погрустнела.
— А ты грибы собирать умеешь? — спросил Сережа Анечку.
— Только благородные. Белые и красные. Мы солонухи не берем. И подберезовики редко.
— Как же солонухи не брать? — удивился Сережа. — Мы вон ведра взяли для них. Знаешь, какие они вкусные, когда засолить! Грузди особенно.
— Ты прям как твой дедушка, — хмыкнула Анечка и в солидарность с Мулечкой отвернулась к окну, натянув на личико унылую гримаску.
Когда дед Шаня перечислил почти все грибы, какие знал, и перешел на партизанские воспоминания, Бегемотик наконец вырулил с шоссе на кривоватую проселочную дорогу, потрясся на ней еще минут пятнадцать и остановился, съехав на траву и уткнувшись лобными буквами VW в куст дикой малины. — Ну все! Станция «Вылезайка»! — радостно заявил дядя Толя.
Баба Сима, растирая поясницу, вышла из машины и взяла руководство грибным походом в свои руки. Живо были распределены корзины и ведра, всем без исключения «через-не-хочу» нахлобучены кепки и панамы и прочитана заготовленная агитка о недремлющем «нежрамшем» большеротом клеще. Из кармана синего пальто бабушка вытащила пузырек с одеколоном «Гвоздика» и обрызгала пахучим парфюмом с головы до пят всех, даже Жульку. Это, как она говорила, вместо дуста, верное средство от насекомышей, потому что соседка Клавдия Гурьевна так сказала.
— Ты про Лесовика знаешь? — спросил Анечку Сережа.
— А кто это? — Она удивленно взглянула на него и от любопытства открыла рот.
— Дед такой. На пне сидит.
Сережа шепотом рассказал все, что было ему известно. И про то, что Лесовик детей ворует, и про его фуражку с козырьком, и что заговаривать с ним никак нельзя. Анечка слушала внимательно, а под конец рассказа махнула рукой.
— Враки! Нет его!
— А вдруг есть?
— Ты октябренок, а во всякую чушь веришь! Небось, думаешь, что и Дед Мороз тоже есть? Ты что, маленький?
Тут баба Сима наказала всем командным голосом становиться в пары и ходить только так, на расстоянии шагов двух-трех друг от друга, чтобы не потеряться. Анечка подошла к Мише и взяла его за руку. — Я с тобой встану, можно?
Мишка победно глянул на Сережу, но руку все-таки высвободил из Анечкиных цепких пальцев.
Двинулись все в одном направлении — через канаву в глубь леса, уже по-осеннему красно-желтого. Жулька с визжащим восторженным лаем носилась кругами, иногда спотыкаясь о сучья и застревая в высокой траве. Дед Шаня велел для порядка аукаться через каждые две минуты.
Сережа шел рядом с бабой Симой и все никак не мог понять, почему девчонки такие дуры. Вот эта Анечка, например. «Деда Мороза нет», «Лесовика нет», «ты маленький». Сама она маленькая! А Сережа очень даже большой!
Он смотрел в спины Мишки и Анечки и чуть не плакал от обиды. И хотя вот уже целый час в нем зрели сомнения в реальном существовании Лесовика, сейчас ему неимоверно хотелось, чтобы тот все-таки жил, здравствовал и непременно встретился бы этим двум.
Лес оказался урожайным. Вездесущие сыроежки попались уже на месте выгрузки из автомобиля. Разномастные горькушки, белянки, серушки, подорешники, лисички путались под ногами, и было даже неинтересно их собирать — слишком уж много. Донышки ведер, припасенных специально для солонух, быстро скрылись под пестрой грибной массой.
— Я подберезовик нашла! — закричала Анечка, вырвав вместе с травой ладненький, как с картинки, гриб.
Дед Шаня подошел к ней и, взяв находку в руки, сощурился.
— Этот выбросить надо, девуленька! Вишь, под шляпкой у тв
— Правда? — обиженно надула губки Анечка.
— Верней верного. У-у, шпионская морда, как замаскировался! Как полицай бывший. И червем, червем-то не пригублен — тоже признак, что не съедобен. Червь — он, знаешь, поумней нас с тобой будет. Дрянь всякую в рот не берет.
Баба Сима отобрала у него гриб и зыркнула в сторону убежавшей вперед Мулечки:
— А шляпка, и впрямь, с розовой подкладкой, как у некоторых.
Анечка громко вздохнула и помчалась догонять Мишку. Баба Сима зашвырнула лжеподберезовик подальше в кусты и наклонилась к Сережиному уху:
— У тебя, Сергунька, глазки молоденькие, остренькие. Ты грибочки-то ищи, но за этой опереточной и ее внучкой поглядывай.
— Зачем?
— Дурные обе. Еще потеряются!
Сережа в утешение бабушке кивнул, но сам подумал: ну как можно потеряться? Вон по правую руку тропинка, по левую — заросшая канава. Солнце, как дед Шаня только что объяснял, должно быть все время сзади, а направление надо держать вон на ту сизую тучу. И дурак захочет — не потеряется!
Тут Мишка заорал во всю глотку:
— Красный!
Дед Шаня аж подскочил.
— Погодь, не срывай! Покажи, как растет. Ай, шельмец, красавец какой! Точно ярмарочный!
Мишка сиял, как начищенный чайник. Все подбежали к покрытому бархатным мхом пеньку, возле которого прямо из середины буро-зеленого черничного куста торчала оранжевая шляпка. Точно кто-то чистил апельсин, а кожицу выбросил. Жулька виляла хвостом и ликующе тявкала. Дед осторожно раздвинул листья и срезал под корень крепенький гриб. Ножка его сразу посинела.
— Ищите рядом, в черничнике. Чую, не один он тут, шельма!
Сережа присел на корточки и начал шарить по низеньким ягодным кустам, гладя ладонью их кудрявую шевелюру. Но больше подосиновиков не было. Дед Шаня поздравил всех с почином, то есть с первым благородным грибом, похлопал счастливого Мишку по плечу и велел всем шуршать ногами по кустам, а лучше — найти палки и ими приподнимать ветки.
Мишка гордо вышагивал меж сосен, насвистывая победный марш. Сереже, как назло, попадался то разноцветный табор сыроежек, то моховики — тоже неплохо, но по деда-Шаниной табели о рангах стоящие далеко от подосиновиков. Возглавлял негласный грибной список генерал — белый гриб. Вот его бы найти! Сережа вспомнил, как они с мамой два года назад наткнулись сразу на пятнадцать штук. Ах, какие это были красавцы — с крепенькими ножками и коричневыми полукруглыми шляпками с кокетливыми прилипшими листиками! Так и стояли сейчас перед глазами — ровным рядком, будто выстроились по росту, как на уроке физкультуры.
— О-ля-ля! — вдруг закричала Мулечка и запрыгала от радости. — Нашла! Нашла!
Она держала в руках огромную свинушку, напоминавшую крышку от бабы-Симиной кастрюльки для каши, и скакала на тропинке в немыслимом танце. — Я забыла! Я забыла! — то ли пропела, то ли прокричала Мулечка.
— Что, что вы забыли, любезнейшая? — учтиво пробасил дед Шаня, пробираясь к ней сквозь поваленные сучья.
— Свой год рождения в паспорте она забыла, — чуть слышно буркнула баба Сима и одернула кримпленовое пальто, по самому краю которого уже прицепилась каемка лесного «мусора»: желтые листики, травинки и даже слизняк.
— Забыла, как называется! — Мулечка вертела над головой огромным грибом, точно зонтиком.
— Свинушкам дорога в корзинку заказана, — дед Шаня погрозил пальцем, и было не понятно кому — Мулечке или грибу, — потому что ученые обнаружили недавно, что они для кровищи не шибко полезны.
Поделиться книгой: