Без подводных камней

– Я поняла вашу логику, – буркнула Ирина.

– Мы также знаем, – продолжал Александр Васильевич до противности менторским тоном, – что Валерия Михайловна была обнаружена на месте преступления в состоянии глубокого сна, который равновероятно является как следствием патологического аффекта, так и приема большой дозы барбитуратов.

– Вот где вы раньше были со своим клиническим мышлением?

– Моя вина. Mea culpa, – тут Шубников почему-то улыбнулся, – в общем, Валерию опоили и, пока она крепко спала, зарезали Веронику.

– Это остроумное предположение, но умозрительное, в ликере никаких посторонних веществ при экспертизе не нашли, а больше Валерия ничего не пила и не ела.

– А если я вам скажу, что бутылки было две?

– Что? – от удивления Ирина едва не забыла выдернуть кипятильник из розетки, – откуда вы знаете?

– Слушайте, медицинскую часть я проворонил, признаю, но во всем, что касается бутылок, вы точно можете на меня положиться, – хмыкнул Шубников, – Филипп Николаевич точно помнит, что, возвращаясь из Финляндии, купил в аэропорту две одинаковые бутылки ликера. Одну они начали, когда Валерия приходила провожать его в Афганистан, а вторая стояла запечатанная. В квартире меж тем после преступления нашли только одну. Куда делась вторая?

– Да куда угодно. Подружки приходили.

– Не исключено. Но тогда почему на бутылке отпечатки только Вероники?

– Она хозяйка, ухаживала за гостьей.

– Окей, Валерия Михайловна сидела сложа руки, ни к чему не прикасалась, но на бутылке должны быть отпечатки продавца, Филиппа Николаевича, домработницы… Не знаю, как вы, а я никогда не видал, чтобы бутылки мыли перед подачей на стол. Самые аккуратные хозяйки горлышко протирают, и все. А самое удивительное, что стеклянная емкость не разбилась. Вся посуда вдребезги, а эта нет. Будто специально еще набок положили осторожно, чтобы содержимое не вытекло и можно было химический анализ провести.

«А действительно, – Ирине вспомнились фото-таблицы из уголовного дела, – лежала, будто напоказ, как на витрине или натюрморте».

– Я думаю, так было, – Шубников глубокомысленно затянулся, – преступник подсыпал снотворное в ликер, а когда Валерия отключилась, убил Веронику, вложил в руку Валерии нож, забрал бутылку и рюмку, из которой пила Гаккель, а вместо этого поставил, точнее, положил такой же ликер, но уже без всяких следов снотворного. Бутылку со снотворным унес с собой, а рюмку тщательно вымыл, ополоснул в чистом ликере и разбил.

– Тогда у нас единственный подозреваемый остается, – засмеялась Ирина, – врач со «скорой», назначивший инъекцию барбитуратов, чтобы замести следы. Иначе вся эта хитровыдуманная комбинация теряет смысл.

– Или любой другой человек, который не знал, что у подозреваемого биосреды берут не только на алкоголь. Господи, да элементарно, когда воровал бумаги, подкинул начатую упаковку фенобарбитала, и пусть Валерия Михайловна хоть до посинения доказывает, что не пила эти таблетки. Мало ли рецепта нет, она врач, достанет что угодно.

– Но он не подкинул.

– Или не искали. Мне кажется, Ирина Андреевна, что если мы снова рассмотрим это дело, то приговор сильно переписывать не придется. Поменять только пол и отчество, ну и вместо принудительных мер медицинского характера влепить сами знаете что.

Шубников накурил, и Ирина открыла форточку пошире. Золотая осень погасла, как костер под дождем. Листья облетели, река потемнела и насупилась, а тучи были похожи на старый пуховый платок, которым бабушка закутывает тесто, чтобы лучше подошло, или обвязывает поясницу. Наступает темное время – до тех пор, пока не выпадет первый снег.

Очень грустно, если Александр Васильевич прав. Не хочется даже слушать, как он в сущности на пустом месте ткет свою паутину глупых и умозрительных гипотез, которые цепляются друг за друга и ни за что реальное, но мухи гибнут именно в паутине…

– То есть вы хотите сказать, что Валерий Николаевич убил беременную жену своего родного брата ради того, чтобы получить научные бумаги Валерии? – уточнила Ирина.

– Ну да, когда вы это вслух говорите, то к кому тут надо применять меры медицинского характера, еще большой вопрос.

– Но Валерия не делала тайны из своих изысканий, наоборот, пыталась максимально довести их до сведения научной общественности. У Валерия должны были быть экземпляры статей, ведь если он оперировал, извлекал кусочки опухолей, как вы говорите, то его должны были включить в авторский коллектив. Какие-то нюансы технологии приготовления своего препарата они, может быть, не осветили, но грамотный специалист способен разобраться, что к чему. А если, как вы говорите, Гаккель шарлатан и заинтересован в легких деньгах, а не в научных исследованиях, так ему и вовсе безразлично, что там в препарате будет. Нет-нет, это фантасмагория! – Ирина глотнула холодного воздуха из форточки и почувствовала, что морок в голове рассеивается. – Даже если мадам Гаккель с профессором Павловым держали технологию в глубокой тайне, что мешало Валерию Николаевичу взять тот же самый фенобарбитал, напроситься к невестке на чаек, опоить и обнести квартиру? А потом, вместе с братом нежно поддерживая под локоток, упаковать в дурдом? Или еще проще, раз вы говорите, что у него был ключ, а хозяева об этом забыли, тупо зайти и имитировать ограбление? Такого поведения еще можно было бы ждать от беспринципного доктора медицинских наук, но вариант, что вы предлагаете, это, простите, по вашей терминологии, даже не гланды удалять через задницу, а я не знаю… вросший ноготь на ноге через глазную орбиту.

Шубников насупился и пробормотал, что все равно съездит к Гаккелю, разведает обстановку. Он бы и Валерию Михайловну в психушке навестил, но пока к ней посетителей не пускают.

Вспомнив, что обещала гостю кофе, Ирина наконец разлила воду по чашкам. Кипяток слегка остыл, и на поверхности всплыли мелкие черные комочки, которые они с Шубниковым синхронно принялись давить ложками о стенки чашек. Ирине нравился этот неприкаянный парень, она чувствовала, что под маской опускающегося алкоголика еще живет смелый, решительный и страстный, но надломленный человек.

– Послушайте, Александр Васильевич, – улыбнулась Ирина, – я понимаю, вы в системе правосудия неофит, вам хочется, чтобы все было интересно, как в книгах, а не как в жизни. Я вас не осуждаю, многие заседатели у меня воспринимали свой гражданский долг не рутиной, а интересным приключением, да и вы сами, рискну предположить, когда пришли на первое дежурство, у каждого пациента находили повод к оперативному вмешательству.

– Что было, то было.

– Так и здесь. Это обычное дело об обычном патологическом аффекте, просто здесь фигурируют представители высших слоев общества, что, безусловно, интереснее, чем дрязги подзаборных ханыг, а вы одержимы любопытством первооткрывателя, вот и видится скрытый смысл там, где его нет.

Шубников в три глотка осушил свою чашку и поднялся:

– Ладно. Но с Гаккелем я все равно поговорю.

Ирина вздрогнула:

– Нет, никаких допросов! У вас на это нет полномочий. Как неравнодушный гражданин вы пришли ко мне и поделились своими сомнениями, за это честь вам и хвала, а дальше предоставьте действовать специалистам.

– Да?

– Да! Говоря вашим языком, самолечение – это яд!

– Но первую доврачебную помощь я имею право оказать, – ухмыльнулся Александр Васильевич. – Я зайду как бы случайно, по своим делам, а там слово за слово…

– Запретить это я вам, конечно, не могу, но еще раз повторяю, никаких силовых методов!

– Господь с вами! Я же понимаю, что если вдруг я прав, то нельзя допустить, чтобы он насторожился раньше времени.

Закатив глаза, Ирина посоветовала Шубникову не основывать своей тактики на детективных фильмах, ибо в них столько же общего с реальностью, сколько у мультика про доктора Айболита с Большой медицинской энциклопедией.

– Серьезно, я так, тихонечко взрыхлю, на полштыка, – пообещал Шубников. – Чисто медицинский аспект.

– Хорошо, Александр Васильевич, запретить вам разговаривать с вашим коллегой на профессиональные темы я не могу при всем желании, – сказала Ирина, стараясь воспроизвести фирменную родительскую интонацию «делай что хочешь».

Только гость оказался нечувствительным к подобным нюансам, легкомысленно пропел «вот и ладушки» и откланялся.

Шубников взялся за ручку двери, но Ирина вдруг, побуждаемая странной, непонятной ей самой потребностью, попросила его задержаться.

– Вы извините, если вмешиваюсь в вашу жизнь, – сказала она осторожно, – но дело в том, что я тоже пила, Александр Васильевич.

– Да ну? Быть не может.

– Было‐было. Обстоятельства сложились неблагоприятно, и я им поддалась.

Шубников нахмурился:

– Да вы смеетесь, наверное, надо мной или специально преувеличиваете.

– Если бы… Знаете, Александр Васильевич, я все ждала счастья, что кто-то придет и спасет, а в ожидании спасителя я имею право немножко скрасить свое существование. Но как только начнется счастье, я, естественно, сразу брошу. Слава богу, поняла, что телегу впереди лошади не ставят. Сначала бросаешь, потом счастье, никак не наоборот. Но это все прописные истины, банальности. Я другое хотела сказать, – Ирина замялась, жалея, что затеяла этот разговор, но все же продолжила: – Такое иногда случается и с хорошими людьми… И точно не с вами одним. Просто иногда слишком много всего наваливается на человека.

– Спасибо, Ирина Андреевна.

Шубников ушел, а Ирина откинулась на спинку стула и зажмурилась. Зря она полезла откровенничать, только выставила себя экзальтированной дурой! Но на душе почему-то стало так легко, как давно не было.

Но не успело в форточку вытянуть последние остатки дыма от сигареты Шубникова, как его странные идеи завладели Ириниными мыслями. Дикость дикая, что несет этот специалист по бутылкам, но ведь Огонькова обмолвилась, что Вероника была безумно влюблена в Валерия Гаккеля, так что ее даже пришлось отправлять на учебу в Москву.

А если между ними что-то было? Если Вероника шантажировала своего любовника? Вдруг там совсем некрасивая история с растлением юной девочки? Случилось между ними что-то такое, что Гаккель-младший пошел на убийство, лишь бы не предать огласке. Господи, какие паскудные вопросы! Зачем только этот Шубников все это взбаламутил?

Ладно, пусть парень пообщается с Валерием Николаевичем, а дальше вот что она сделает: позвонит Гортензии Андреевне, пусть берет свой маузер и кожаную куртку и подъезжает на черном воронке. Или как там у чекистов принято в правдивых мемуарах Солженицына.

Они посидят, помозгуют и если посчитают свои умозаключения не полнейшим бредом, то она позвонит прокурору Макарову. Ему сейчас не до ее психопатических расследований, он совсем недавно стал отцом двойняшек, сына и дочки, и совсем ошалел от радости и отцовских волнений. Ну и кресло под ним, как всегда, шатается, но к этому он уже привык, и парадоксальным образом каждый удар идет ему на пользу. Хотели по партийной линии утопить, только поставили вопрос об исключении из славных рядов, а тут раз – и новое мышление подоспело, и Макаров уже не отщепенец, а наоборот, передовик производства, плюралист и вообще красавец. Он хорошо к Ирине относится, так что как минимум не будет смеяться над ее идиотскими гипотезами, а что-нибудь придумает в рамках закона.

* * *

Шубников хотел ехать к Валерию Гаккелю после приема, но сначала вызвала Таисия Михайловна и полчаса хвасталась, как повезло ее сыну. Парня заметили и пригласили работать в Америку, это ли не счастье? И как здорово, что его молодость пришлась на нынешнее время, когда в железном занавесе появились дыры, через которые капитал высматривает талантливых ученых и дает им шанс на нормальную жизнь. Ведь если раньше человек уезжал за границу – это все равно что умирал, а теперь, пожалуйста, катайся туда-сюда. Роди она Тимурчика на десять лет раньше, то так бы он и прокуковал в НИИ, а замешкалась бы – тоже плохо, потому что неизвестно, чем этот глоток свободы обернется. Не исключено, что еще хуже станет, надо пользоваться моментом.

Признавая, что Тимур молодец и талант, сам всего добился, главврач все же очень хотела отблагодарить Валерию за помощь в выборе пути и поддержку на первых порах.

Шубников поздравил счастливую мать и растерялся, давать ли Таисии номер Ветрова. Решил, что не стоит.

Пусть она сама как-нибудь ищет способ выразить свою признательность.

Только он хотел смотаться, как путь преградила Клавдия Константиновна с заявлением, что пока он не заполнит направления на ВТЭК, рабочее место не покинет.

– Да‐ да, понятно, – буркнул Шубников, – рабовладельческий строй в действии.

Пришла техничка и выгнала их из кабинета, чтобы помыть его перед второй сменой. Клавдия и Шубников устроились в крохотной каморке, где пили чай в те редкие дни, когда очередь кончалась раньше рабочего времени.

Клавдия убрала со стола посуду, тщательно стерла крошки, и они сели писать в четыре руки – он в карточке, а она своим красивым почерком заполняла простыни направлений, потому что карточка остается в поликлинике, а бланк идет в комиссию, так сказать, на экспорт.

Шубников писал быстрее, поэтому было время смотреть, как медсестра заканчивает предложение. Узкое лицо, узкие руки, спокойные серые глаза, гладкая прическа. Похожа на прилежную ученицу с плаката, но едва ли много моложе, чем он.

Он засмотрелся и забыл, что диктовать дальше.

Клавдия подняла глаза. Шубников молчал. За дверью было слышно, как собирается очередь, хлопают сиденья откидных стульев, люди спрашивают «кто последний?».

Губы Клавдии дрогнули, будто она поняла, как ему хочется ее поцеловать.

Но это будет неправильно, ибо как там сказала судья – сначала бросаешь, потом счастье. Любовь не вытащит тебя из алкоголизма, как репку из грядки, тут потребуется и бабка, и дедка, и все остальные по списку, и то не поможет, пока репка не вылезет сама.

Шубников кашлянул:

– Пишите: рубец без воспалительных явлений.

…Проснувшись в семь, он успел сварить себе кофе в турке до того, как соседка займет его конфорки, и долго цедил его, блуждая взглядом по книжным полкам, выбирая, что почитать из художественной литературы. Вдруг товарищи юности все же способны чем-то ему помочь? В конце концов достал старый номер «Иностранки» с «Триумфальной аркой» Ремарка, подмигнул его портрету и сказал: «Алкоголики – это наш профиль».

Вдруг злоключения деклассированного хирурга в Париже наставят его на путь истинный?

Торопиться было некуда, в стационаре достаточно жесткий распорядок. В восемь – пятиминутка, иногда растягивающаяся на полтора часа, в девять – обход, а дальше по ситуации. Или план делаешь, или оперируешь, что тебе товарищи оставили, или сидишь за историями. Профессорские будни отличаются от будней рядового состава, но все равно Гаккеля лучше ловить после десяти.

Оставшееся до выхода время Шубников посвятил своему внешнему виду. Тщательно выбрился, погладил рубашку и лучшие черные брюки, и на всякий случай извлек из шкафа солидный двубортный халат, в котором чувствовал себя как рядовой в генеральской шинели, но тоже погладил и аккуратно уложил в пакет.

От мысли, что на кафедре Гаккеля есть колоссальный риск встретить старых друзей, сердце привычно съежилось от стыда, и Шубников едва не передумал. В конце концов, судья настоятельно рекомендовала ему не общаться с Валерием Николаевичем, и сейчас, если не пойдет, он проявит благоразумие, а вовсе не спасует и не струсит. Ирина Андреевна прямо сказала, что не нужно, так зачем подвергать себя двойной пытке? Снаружи будут жечь снисходительные и презрительные взгляды приятелей, а изнутри терзать уколы зависти от вида их успехов. Так себе удовольствие, так не лучше ли отказаться от этой глупой авантюры?

Лучше выпить пивка, на душе станет легче и спокойнее, а к началу приема запах уже выветрится, в крайнем случае он наденет маску и будет дышать в другую сторону, никто и не догадается.

Во внутренней борьбе Шубников чуть не прожег утюгом халат и потом всю дорогу тянул себя, как на аркане, по широкой дуге обходя все известные пивные точки, но все-таки переступил порог клиники.

Кафедра, возглавляемая Гаккелем, располагалась на базе городской больницы, в которой Шубникову не приходилось бывать раньше, но благодаря типовому проекту он быстро все нашел. Когда-то проходил практику в клинике точно такой же архитектуры, только в другом конце города.

Кафедра, на которой он сам когда-то пытался выбиться в люди, не имела тесных научных связей и общих интересов с кафедрой Гаккеля, поэтому Шубников близко не знал никого из местных, так, шапочное знакомство благодаря конференциям, но в больнице работали его однокурсники, поэтому пришлось подняться на лифте, ибо существовала почти стопроцентная вероятность, что хоть один его приятель прямо сейчас курит на лестничной клетке.

Шубников внимательно оглядывался, но все же прозевал и столкнулся с парнем, которого всегда считал недалеким, а сейчас он вдруг выскочил из кабинета, на двери которого была привинчена табличка «Зав. отделением В. В. Василенко».

В коридоре скрыться от порции унижений было некуда, но Валька вдруг стремительно обнял его и хлопнул по спине так, что Шубников, отвыкший от братаний, чуть не отлетел к противоположной стенке.

– Как я рад, Саня! Ты жив!

– Ну в общих чертах да.

– Блин, а я слышал, тебя убило. Как так-то?

– Извини.

Валя расхохотался:

– Нет, как я поверил-то, дурак? А ты ко мне?

– К Гаккелю.

– За здоровьем или за работой?

– Как получится, – улыбнулся Шубников.

– Ну смотри, у него трудно, но интересно.

– А сам он как?

– Мировой мужик! Всегда придет на помощь, и в операционной, и везде, а главное, своих не подставляет. Наоборот, если возникает серьезное осложнение, даже если не Гаккель оперировал, то он всегда впрягается, с родственниками разговаривает, мол, случай сложный, анатомические особенности, то-се, поэтому доктора пригласили меня, целого профессора, сейчас что-нибудь придумаем. В общем, лучше начальника я в своей жизни не встречал.

Шубников пожал плечами.

– Серьезно, Сань! Если что, таланты он тоже не зажимает, даст тебе развернуться в полную силу.

– Ой, я тебя умоляю.

– Скромничает он! По секрету, – Валька взял Шубникова под локоть и понизил голос, – тебя ни за что не хотели в Афган отпускать, твой начальник на пену прямо изошел, что ты уникальный специалист, а не пушечное мясо.

– Не знал, – удивился Шубников, стараясь не подать вида.

И еще хотел спросить, откуда у Вальки такая информация, где была пена, на которую изошел начальник, когда его выкидывали с кафедры, но тут в конце коридора показалась высокая фигура Гаккеля, и приятели быстро простились, договорившись о скорой встрече.