Без подводных камней

У нее сердце в пятки ушло, когда через несколько дней вдруг приехал тесть Валерии на своей грозной правительственной машине. Врачи тянулись перед ним так, что аж звенели, но он вел себя довольно добродушно, подшучивал над нервной девочкой, которая что-то чудит после наркоза. Главврач показал ему роддом, подписанные и пронумерованные кроватки, Раиса похлопала глазами, и тесть уехал, совершенно успокоенный.

Акушерка потом специально ходила к даче Валерии, смотрела, в какой любви растет малыш, как нянчат его бабушки, как восхищаются его внешностью, с легкостью находя в ней черты и мамы, и папы, и всех остальных родственников. Видела, как отец катает Колю на плечах, как мать обращается к нему спокойно и нежно, и убеждалась, что сделала правильный выбор.

А когда у Валерии родилась Алена, последние горькие капли чувства вины испарились с души акушерки.

Время шло, дети выросли, дача опустела, и Раиса Селиверстовна перестала вспоминать, что когда-то совершила такой поступок, то ли очень хороший, то ли очень плохой, успокоившись на мысли, что просто была слепым орудием в руках судьбы.

Но когда в ее жизни появилась Вероника, воспоминания ожили, а после того, как она рассказала, что Валерию из-за того эпизода всю жизнь считали слегка тронутой, проснулись и угрызения совести. Раиса Селиверстовна задумалась о том, что могла бы не играть в бога, а обсудить свой план с обеими матерями. Да, Валерии пришлось бы пережить страшный удар, известие о потере ребенка, но зато она знала бы правду и не терзалась всю жизнь, подозревая себя в безумии и недостатке материнских чувств.

И ведь вроде бы она всю жизнь жила по принципу, что честно – то и хорошо, но почему-то забыла в такой ответственный момент, деморализованная жалостью к обеим женщинам и малышу и очарованная удивительным стечением обстоятельств.

Бедная Раиса Селиверстовна крепилась-крепилась, да и рассказала правду Веронике, предоставив ей самой решать, что делать дальше: открыть Валерии правду или пусть все идет, как идет.

– Вот так, Ирочка! Что скажете? – Гортензия Андреевна победно вздернула подбородок.

– Что вы индийских фильмов насмотрелись, – буркнула Ирина, – бредовый какой-то сюжет.

– В жизни встречаются вещи и похуже.

– А бабушка в своем уме?

– Обижаете, Ирочка!

Ирина выглянула в коридор и прислушалась. Из кухни доносилось поскрипывание гладильной доски и тихое заунывное пение. Надо бы выхватить утюг из слабеющих рук Кирилла, а впрочем, обойдется.

– Что ж, интересное открытие, только оно ничего не меняет. Диагноз Валерии поставлен психиатром…

– Да что вы заладили, диагноз, диагноз! Чокнутая она там или нет, меня не волнует, вопрос в том, она ли убила Веронику.

– Ну а кто?

Гортензия Андреевна выпрямилась и подошла к окну, как к классной доске.

– Ира, соберитесь! Вы судья и не имеете права на такие непрофессиональные выкрики. Ну а кто? – передразнила она. – Конь в пальто.

От неожиданного соленого словца в устах старой учительницы Ирина захихикала, как первоклассница.

– Прежде всего необходимо пощупать за вымя душеньку-подруженьку Валерии Михайловны, – сурово продолжала Гортензия Андреевна.

– Огонькову?

– Да, эту самоотверженную деву, бывшую с роженицей от начала до конца и поклявшуюся, что подмены не было. А бабка говорит, было. Неувязочка…

– Меня больше беспокоит, что Валерия знала Веронику с детства.

– И об этом тоже спросим, не переживайте. Вот что я придумала. Вы же учитесь еще в аспирантуре?

Ирина поморщилась. Она действительно числилась в заочной аспирантуре, но после рождения Володи защита диссертации представлялась ей таким же реалистичным проектом, как диплом Кирилла о высшем образовании или Байкало-Амурская магистраль.

– Скажем Огоньковой, что вам нужно с нею побеседовать для научной работы. Это же можно? Не возбраняется с точки зрения этики? Процесс-то закончился, да и вы ни в какие сделки с ней вступать не собираетесь, просто побеседуете, и все.

– Гортензия Андреевна, я вышла замуж за своего бывшего подсудимого, так что об этике меня не спрашивайте.

– Ну и прекрасно. А я представлюсь вашей помощницей, что в принципе будет соответствовать истине.

Ирина засмеялась:

– Помощница аспирантки? Огонькова тридцать лет на научной работе, естественно, ее ничего в этом не насторожит. Ни малейшего подозрения.

– Тогда легенда такая: я ваш научный руководитель с больным ухом, а для достоверности еще и в маразме. Узнала, что вы идете к известному лору, и напросилась на консультацию.

– Но она увидит, что вы здоровы.

– А я скажу, что в ухе шумит. И пусть докажет, что не шумит.

Обещав завтра с самого утра позвонить Марине Николаевне Огоньковой и договориться о встрече, Ирина сообразила, что Гортензия с дороги, а она даже чаю ей не предложила. Извиняет ее только то, что новость действительно сенсационная.

* * *

Сидение в суде наконец закончилось, и Шубников вернулся на работу. Клавдия встретила его взглядом твердым и чистым, как ее туго накрахмаленный халат, и ему впервые стало стыдно за то убожество с полуоторванным хлястиком, в котором щеголял он сам. Если посмотреть со стороны, то будто не врач с медсестрой сидят, а профессорша и грузчик.

Сразу потоком хлынула рутина, льготные рецепты, направления, больничные листы, и через два часа Шубников чувствовал себя так, будто никуда и не уходил.

Вскрыв сочный перезревший панариций, Шубников назначил пятнадцать минут проветривания и кварцевания, а сам отправился курить, но на полдороге был перехвачен главврачом и буквально силой затащен в ее кабинет.

– За что? Я два часа только нахожусь на рабочем месте, – возмутился он.

– Тебе и двух секунд хватит жалобу заработать, но сейчас не об этом. Кури, дорогой, – Таисия Михайловна поставила перед ним чашку Петри, от старости желтоватую и посеченную мелкими трещинками.

Шубников с опаской посмотрел на главврача, потому что такой чести удостаивался далеко не каждый сотрудник.

– Надеюсь, это не последняя сигарета перед расстрелом?

– Ну что ты, что ты… Я слышала, ты сидел в процессе Гаккель?

– Это тайна.

– Ну я же никаких подробностей не хочу у тебя выведать. Просто скажи, как они там?

Шубников повторил, что не уполномочен разглашать.

– Про врачебную тайну слыхали? В суде то же самое, только еще хуже.

– Жаль, что процесс был закрытым, я бы пошла. Хоть как-то поддержала бы, – с грустной улыбкой главврач погладила его по руке, – знаешь, Сашенька, в моем возрасте благодарность становится основной радостью.

– Просто вы не закидываете за воротник.

– Да, смолоду не привыкла, а сейчас уже поздновато начинать. Скажи хоть, как она выглядит? Не совсем ее размотало?

– Так а вы сами узнайте. Позвоните ее мужу, он скажет, что к чему.

Оказалось, главврач не настолько близко знакома с Гаккелями, просто несколько лет назад Валерия Михайловна помогла ее сыну найти свое место в жизни. Парень, естественно, хотел быть хирургом, но мама тогда еще не совершила стремительный карьерный взлет, трудилась рядовым невропатологом, а папа вообще погряз в российской истории шестнадцатого века и совершенно ничем помочь ребенку не мог. Тогда сын по общепринятой тактике прибился к кафедре, возглавляемой Валерием Николаевичем Гаккелем, где его подрядили в один любопытный проект. Сын до сих пор не понял, было это ради проверки или ради насмешки, вроде как новобранцам дают дырявые ложки с надписью «учебная».

Проект, который по причине его полного идиотизма не включало в свои научные планы ни одно приличное учреждение, держался исключительно на энтузиазме профессора Павлова из Института цитологии, Валерии Михайловны Гаккель и ее почти полного тезки Валерия Николаевича Гаккеля, который не участвовал в научных разработках, да и вообще в иммунологии не особо много понимал, но своим присутствием и пафосными фразами типа «я сломаю хребет раку» придавал всему мероприятию лоск и блеск.

В примитивном изложении суть теории Гаккель – Павлова состояла в том, что рак возникает из-за того, что иммунная система перестает распознавать переродившуюся клетку как чужеродную и не уничтожает ее, поэтому надо заново научить организм отличать свое от чужого, показать ему врага лицом, для чего ввести вытяжку из опухоли самого пациента в комплексе с очевидным антигеном вроде куриного белка.

Не особенно убедительно, но за неимением лучшего… В хирургии на грыжах уже не прославишься, надо расширять передовые рубежи этой науки, и Валерий Николаевич решил поддержать идеи невестки и ее соратника по шизофрении профессора Павлова, который и задолго до высказывания этой гипотезы считался дядечкой слегка с приветом.

Валерий Николаевич находил пациентов с запущенными опухолями, которым официальная медицина уже ничем не могла помочь, и предлагал участие в эксперименте. Если люди соглашались, то Гаккель оперировал, чтобы взять кусочек опухоли для приготовления вакцины, а заодно проверить, действительно ли рак распространился настолько, что его невозможно удалить. Нередко выяснялось, что врачи сдались слишком рано и опухоль вполне резектабельна. В таких случаях Валерий Николаевич выполнял большую операцию, которая была рискованной и трудоемкой, но давала пациенту реальный шанс. На этом материале Гаккель сделал программную статью о хирургическом лечении распространенных злокачественных опухолей, вызвавшую бурную реакцию среди онкологов и хирургов и принесшую ему кличку Джек-потрошитель.

Роль сына главврача заключалась в том, чтобы во время операции взять кусочек опухолевой ткани, зафиксировать особым образом и немедленно мчаться в Институт цитологии, где образец хватал профессор Павлов и тут же начинал готовить свое зелье.

По четвергам парень забирал у профессора готовые порции и вез на кафедру Валерии Михайловны, где они вместе вводили препарат пациентам и брали у них пробы крови, чтобы контролировать динамику иммунного ответа. К лежачим он вечером ездил сам, и порой приходилось ночевать в вестибюле закрывшегося метро, потому что, хоть, по общему мнению, эта затея с вакцинами являлась полнейшим мракобесием, новые больные прибывали, а старые не торопились умирать. Павлов был оптимистом, делал каждому с запасом, по двадцать-тридцать доз, так что если поначалу парню надо было навестить двоих-троих, то вскоре их количество возросло до десяти и продолжало увеличиваться.

По ходу дела Валерия Михайловна объясняла ему суть своей теории, а заодно основные принципы иммунологии, и парень, мысливший себя грубым и решительным хирургом, с ужасом обнаружил, что начал кое-что понимать в этой тонкой науке, более того, что она ему невероятно нравится.

Валерия Михайловна пыталась как-то узаконить свои исследования, но ничего не вышло. Завкафедрой сквозь пальцы смотрел на то, что она пользуется лабораторией в собственных целях, но статьи с результатами исследований не визировал и в план работы кафедры не включал.

За Валерией Михайловной и профессором Павловым прочно закрепилась слава парочки мракобесов, идеи которых приличным людям просто стыдно рассматривать всерьез.

Сын главврача все еще хотел быть хирургом, но Валерий Николаевич вместо него взял другого парня, с правильными родителями. Валерия Михайловна пыталась его образумить, но безуспешно, тогда она сказала, что это не ее деверь ведет себя по-хамски, а сама судьба направляет молодого человека на научную стезю, и устроила парня в аспирантуру в Институт цитологии, где он сейчас счастлив, как всякий человек, успешно занимающийся любимым делом.

– Вот так, Саша, Валерия для нас как крестная мама, а я… Ай, – Таисия махнула пухлой рукой, – может, ты знаешь, что я могу сделать для нее? Чем помочь?

– Разве что апельсинчиков принести в больницу.

– Бедная женщина… Нет, ничего не дается в этом мире просто так, в том числе гениальность.

Шубников хмыкнул:

– Ну да, все великие люди с приветом или пили, как не в себя.

– Но не все, кто пил, – великие люди, обрати на это, Саша, пожалуйста, внимание.

Вечером Шубников поехал к Мите, где оправдались его худшие ожидания. Мужики встретили радостно, обнимали, поносили стукача Виталика и начальство, выгнавшее перспективного специалиста из-за мелкой оплошности, но он чувствовал, что позвали его не как равного, а как скомороха. Или, скорее, как уродца, на фоне которого чувствуешь себя красивым и здоровым.

Ему и наливали вроде бы как всем, но в то же время как-то по-особенному.

Шубников подозревал, что это просто первые признаки паранойи, частой гостьи в голове алкоголика, но все равно чувствовал себя неуютно, и когда Митя с пьяной злостью заговорил, что продохнуть невозможно от блатных, которым все подают на золотом блюде, а нормальные ребята вынуждены жилы рвать и кровь проливать, чтобы хоть как-то зацепиться в этой жизни, он ушел, не прощаясь.

Он был пьян легко, по-юношески, когда любишь мир и думаешь, что мир любит тебя.

Спустился темный и сладкий, как хлебный квас, осенний вечер, Шубников дышал им с наслаждением, зная, что эти короткие минуты радости скоро сменятся тяжелой тоской.

Миновав телефонную будку, он вдруг развернулся. Двушки не нашлось, но десятикопеечная монетка тоже срабатывала, и он решил, что оно того стоит. Домашний телефон Клавдии Константиновны непринужденно всплыл в памяти, и Шубников набрал его.

– Можно я приеду? – спросил, не здороваясь.

– Я – это Александр Васильевич, надо полагать?

– Да‐да. Так можно?

– Нет, нельзя.

– Просто поговорить.

– Мы говорим.

– Я из автомата. Сейчас прервется, а новой двушки нет.

– Ясно. А вы знаете, где находитесь?

– Конечно. В предбаннике смерти.

В трубке вздохнули:

– Я имею в виду, найдете ли вы дорогу домой?

Шубников соврал, что не найдет.

– Тогда до меня вы тем более не доберетесь.

– Логично. Но как говорится, зачем география, когда есть извозчики? Я могу взять такси.

– Увидимся завтра на работе.

– А вот я сейчас нажрусь в дымину, и не увидимся.

Клавдия помедлила с ответом, и Шубников решил, что она улыбается.

– Александр Васильевич, вы меня простите, но спасать вас я не буду.

– Нет?

– Нет.

Шубников сунул руку в дыру в подкладке куртки, надеясь обнаружить там завалявшуюся монету, но наткнулся только на картонный прямоугольничек и не сразу вспомнил, что это визитка Филиппа Николаевича.

– А мне вот умные люди говорили, что человек не может с некоторыми вещами справиться в одиночку, – заметил он сварливо, – просто не в состоянии, и все.

– Я буду вам помогать, Александр Васильевич, но спасти себя вы должны сами. Никто не сделает этого за вас.

Он промолчал.

– Если хотите, я приеду и провожу вас домой, – предложила медсестра.