Без подводных камней

– Да нет, все правильно они сделали. Я ведь не сантехником работал, а хирургом, кучу народа мог зарезать в ходе этой борьбы.

Кивком головы подозвав официанта, ловившего каждое его движение, Ветров попросил сделать два чая.

– Знаете, Саша, многие ребята, вернувшись оттуда, пьют или другим способом разрушают свои жизни. Будто действительно их послали на смерть и не подумали, что делать, когда они вернутся. Тоже можно понять людей, они отмазались от армии, устроились, увидели хорошие перспективы, и тут вдруг какое-то пушечное мясо лезет вперед. Какой-то Вася вдруг получает почет и уважение, и ему еще надо уступить место в институте. Конечно, этого Васю надо унизить, а подвиг его обесценить. Пусть скажет спасибо, что жив остался, если он такой дурак, что вообще туда пошел. На эту никому не нужную войну идут только отмороженные, а порядочные люди остаются дома, защищать жен и детей, так что воин-интернационалист еще с трапа самолета на родную землю сойти не успевает, а уже знает, что он отмороженный безбашенный алкаш.

– Вы преувеличиваете.

– Нет, к сожалению. Валера рассказал, что вас выгнали, потому что вы пили на дежурстве, верно?

– Ну да.

Ветров засмеялся неожиданно громко, так что все повернули головы в их сторону:

– Кривой хирург на дежурстве, прямо сенсация! Очевидное-невероятное! Встречается в природе реже, чем шаровая молния.

Шубников улыбнулся.

– Да в мое время трезвым хирургам даже и не доверяли, – продолжал Филипп Николаевич, – сразу понимали, что есть в них какая-то червоточинка, потому что если человек не пьет, то он идет в терапевты или невропатологи. Ну, это я для красного словца утрирую, но все равно, на дежурствах поддают все. А выгнали только вас. И не за пьянку, а потому что вы участвовали в боевых действиях и мозолили глаза своим примером. Глядя на вас, коллеги не могли чувствовать себя такими великими, как им бы хотелось, вот и решили от вас избавиться. Сейчас такая парадигма: выжил – радуйся и молчи в тряпочку. Даже на ветеранов Великой Отечественной начинают погавкивать. Тихонечко пока, но как знать, что будет дальше. Настоящие-де ветераны про войну не говорят, орденов не носят… Будто если ты совершил подвиг, то должен был обязательно погибнуть, а ты ходишь тут, гордишься, орденами звенишь, раздражаешь приличных людей. Подумаешь, в атаку поднимался на вражеские танки, так что, без очереди теперь пускать тебя за это?

– Ну так-то прямо не говорят.

– Говорят, Саша, так что тошно иногда от этого паскудства. Ладно, ты трус, так и живи с этим, но в лицо людям плевать не надо.

– А вы случайно не текст новой пьесы на мне прорабатываете? – хмыкнул Шубников.

– А если так, то что?

– Да ничего. Хорошая пьеса будет.

Ветров достал из бумажника картонный прямоугольничек и подал ему:

– Вот моя визитка. Звоните, я постараюсь помочь.

– Сам справлюсь.

– С поддержкой-то полегче.

Не глядя сунув визитку в карман, Шубников отвернулся. Ему не нравился этот разговор, не нравился сам Ветров, сначала упустивший жену, а теперь твердо решивший избавить незнакомого человека от алкогольной зависимости, видимо, во искупление былых грехов. Но больше всего не нравилось, что Ветров из гордого свободного пьяницы пытается превратить его в жертву обстоятельств и игрушку в руках судьбы, которая даже пить бросить не может без чужой помощи.

Он быстро осушил графин, рассчитался и побрел домой.

* * *

Бабье лето, начавшееся в выходные, продержалось всю неделю, но в пятницу после обеда налетел шквальный ветер, как скорый поезд по расписанию, мгновенно и вдруг сорвав с деревьев пышную многоцветную листву, а к вечеру зарядил дождь, превращая пестрый шуршащий ковер под ногами в склизкое месиво. Ирина, всю дорогу домой сражавшаяся с выгибающимся и вырывающимся из рук зонтом, не слишком расстраивалась, потому что появился официальный повод не ехать на дачу, а заняться домашними делами, которые она изрядно запустила. Выгнав Кирилла с детьми в Зоологический музей, она приступила к окнам, несмотря на то, что с неба сыпалась какая-то водяная мука, а хорошие хозяйки не моют окна в дождь, потому что только при ясном солнечном свете можно убрать все разводы и достичь полной прозрачности стекла. «А и наплевать, сейчас сделаю и до весны забуду!» – решила Ирина.

Для бодрости она включила кассету с Тото Кутуньо и, подпевая, думала, что вот одарил же Бог человека талантом сочинять такие простые, но западающие в душу мелодии, и как-то незаметно мысли съехали на процесс над Валерией Гаккель, хотя она торжественно обещала себе никогда о нем не вспоминать. А вот лезли всякие совершенно житейские вещи, например, как живется, когда ты можешь позволить себе домработницу. Нет, что-то ты, конечно, делаешь, но о грязной работе у тебя голова не болит совсем. Выходные ты можешь отдыхать, то есть действительно ничего не делать. Целых два дня. Сорок восемь часов. Интересно, каково это… Заманчиво, но счастья, очевидно, не приносит.

Павел Михайлович в пятницу сообщил, что Валерию Гаккель госпитализировали в связи с обострением, выразившимся в бреде и попытке самоубийства, но Ирине не в чем себя винить, ибо тактику лечения определяет психиатр.

Жаль женщину, но это лишний раз подтверждает, что она приняла верное решение и эксперты не ошиблись, ибо сейчас, после того как ее отпустили восвояси из зала суда, Гаккель уж точно не было ни малейшего смысла симулировать психическое расстройство.

И вообще, прав Павел Михайлович, без конца повторяя: «Работать надо на работе». Восемь часов в день отдала родине, и все, свободна, иди занимайся семьей, благо она у тебя есть и, тьфу-тьфу-тьфу, и по деревянному подоконнику постучать, счастливая. Но вот какая странность: когда Ирина была матерью-одиночкой и заботы о рассудительном и ответственном Егорке отнимали, откровенно говоря, не так уж много времени, она думать не могла ни о чем, кроме как о своей несчастной женской доле, мечтала о муже, а работу выполняла не совсем спустя рукава, но очень близко к этому. Мечты вдруг сбылись, что вообще редко бывает с женскими мечтами, она вышла за Кирилла, родила Володю… Казалось бы, чего тебе еще, наслаждайся, обихаживай мужа и детей, но нет! Теперь надо удариться в трудоголизм и скорбеть об упущенных в погоне за семейным счастьем карьерных возможностях! Вот что за скотина такая человек, что не бывает безмятежно счастлив дольше тридцати секунд?

От затыкания в оконные щели мокрой газеты кончики пальцев стали совсем черными, пришлось долго их отмывать, чтобы не оставлять отпечатков на специальной бумаге. Тут мелькнула какая-то мысль, связанная с дактилоскопией и процессом Валерии Михайловны, но Ирина так и не смогла поймать ее за хвост.

Тото Кутуньо все пел, а она все драила квартиру и не заметила, как работа подошла к концу, дом сияет, а сама она валится с ног. Очень осторожно, чтобы не нарушить идеальный порядок, Ирина приняла душ и рухнула на диван, не дожидаясь, пока высохнут волосы.

Сквозь дрему она слышала, как повернулся ключ в замке, как в дом влетел Егор, быстро и решительно затопотал по коридору Володя, а Кирилл сказал: «Тише-тише, мама спит, она устала», и Ирина сразу вскочила, потому что всегда жалела девочку из этого стихотворения.

Вечером перед «Временем» показывали фильм «Стакан воды» с Аллой Демидовой, и под него Ирина все-таки решила погладить белье, чтобы воскресенье посвятить бескомпромиссному отдыху. Только она включила в кухне телик, разложила доску и воткнула в розетку утюг, как раздался звонок в дверь. Ирина вздрогнула, зная, что ничего хорошего не несут неожиданные визиты, но, к счастью, это оказалась Гортензия Андреевна, правда, взволнованная настолько, что одна прядь почти выбилась из ее прически.

– Ирочка, простите, что без звонка, но дело срочное. Это насчет вашего процесса. – Наспех поздоровавшись с Кириллом и Егором, старая учительница надела тапочки, которые Ирина держала специально для нее, бросила мокрый плащ на спинку стула, хотя обычно сразу аккуратно вешала его на плечики, и сама опустилась на тот же стул. – Я такое узнала, что с электрички сразу к вам, не заезжая домой.

– Секунду, выключу утюг, а то забуду! – метнулась к розетке Ирина.

– Нет, вы гладьте‐гладьте, я не хочу, чтобы вы из-за меня меняли свои планы. Хотя лучше нет, не надо, ведь я вам сейчас такое расскажу, что вы еще прожжете чего-нибудь от изумления.

– Да идите уже совещайтесь, я сам доглажу, – засмеялся Кирилл.

– А ты сумеешь?

– Не волнуйся, кое-какие навыки работы с горячим железом присутствуют.

Ирина провела гостью в маленькую комнату, которая считалась кабинетом Кирилла, пока Володя не подрастет.

Усевшись на узкий диванчик, Гортензия Андреевна азартно глянула на нее и начала рассказ.

Вопрос, о чем же Вероника хотела поговорить с Валерией, не давал ей покоя всю неделю, и к четвергу старая учительница так измучилась от любопытства, что после уроков села в электричку и поехала в дачный поселок. Народу в нем оставалось гораздо меньше, чем летом, но те немногие, кто жил на даче круглый год, неплохо знали Веронику. Во-первых, красивая женщина и известная артистка, а главное, ситуация пикантная, вторая жена живет в доме первой. Поскольку Валерия много лет не приезжала, ее почти не помнили в поселке, и Вероника быстро завоевала всеобщую симпатию, но кроме того, что молодая дама была вежливая, тихая и отзывчивая, соседи ничего сказать не могли, душу она никому не изливала. Естественно, трагическая гибель Вероники стала главной сенсацией сезона, ее обсуждали под каждой крышей, при этом никак не расцвечивая и не искажая официальную версию, что бывает очень редко. Обычно убийства знаменитостей обрастают такими нелепыми слухами, что диву даешься, и чем сплетня более идиотская, тем больше шансов, что со временем она вытеснит истину.

Ну а тут ничего такого, версия была одна, разнились только трактовки. Одни сочувствовали Веронике, другие обманутой жене, третьи считали, что Ветров сам виноват, нечего на старости лет искать приключений.

С тем Гортензия Андреевна и поехала домой, досадуя на свою мнительность и жалея о напрасно потраченном времени.

Но дома подозрения обрушились на нее с новой силой. Неужели молодая женщина была настолько самодостаточна, что сводила общение с соседями до «здрасте – до свидания»? Она ждала ребенка и очень боялась умереть в родах, а хорошо известно, что страхи человека стократ обостряются, когда он одинок. А вдруг Вероника консультировалась с местным акушером-гинекологом из участковой больницы? Скорее даже не вдруг, а обязательно, ведь они с мужем планировали провести на даче все лето, и проще было временно встать на учет здесь, чем каждые две недели гонять в город. Между женщиной и ее гинекологом часто возникают доверительные отношения, порой выходящие за рамки врачебного кабинета.

Суббота – выходной день, но Гортензия Андреевна решила, что в таких маленьких поселочках все друг друга знают и помогут ей быстро найти нужного врача, который скорее всего живет в ста метрах от больницы.

Акушер, молодая девушка, действительно нашлась в двухэтажном общежитии, расположенном прямо напротив роддома, но Веронику видела только по телевизору. Гортензия Андреевна, раздосадованная, что совершила очередную напрасную поездку, собралась на станцию, как вдруг в комнату вошел симпатичный парень, муж докторши и по совместительству травматолог. Пришлось объяснять ему, кто она такая, и тут Гортензия Андреевна была вознаграждена. Парень вспомнил, что видел Веронику возле универмага в компании Раисы Селиверстовны, легендарной местной акушерки, ровесницы века и настолько уникальной специалистки, что ее до сих про приглашают консультировать сложные случаи, несмотря на то, что она уже десять лет на заслуженном отдыхе.

Гортензия Андреевна рванула к акушерке, которую нашла за приготовлением яблочного повидла, спросила рецепт, поделилась собственными наработками в этой области, так мало-помалу втерлась в доверие и выведала у старушки поистине шокирующую историю.

Страх умереть в родах, преследовавший Веронику с детства, отступил перед инстинктом материнства, но периодически накрывал женщину. Рядом с мужем ей становилось легче, но вскоре Филипп Николаевич уехал в командировку.

Вероника осталась одна и в поисках интересного чтения открыла для себя роскошное издание Большой медицинской энциклопедии, принадлежавшее еще отцу Валерии и в связи с потерей актуальности сосланное на дачу, взахлеб его штудировала и, естественно, находила у себя если не симптомы, то предвестники всех существующих болезней, связанных с беременностью и родами.

Она пыталась сблизиться со своей ровесницей, жившей через дорогу, но та была занята детьми и не хотела тратить время на истерики малознакомой соседки, пусть артистки и жены великого драматурга. В этом дачном поселке все были люди непростые, и Вероника с мужем не входили даже в первую десятку семей, с которыми полезно подружиться. Но и грубо отшивать беременную женщину не годилось, поэтому соседка познакомила Веронику с Раисой Селиверстовной, надеясь, что опытнейшая акушерка развеет ее страхи.

Так и вышло. Несмотря на разницу в возрасте, женщины подружились. Раиса Селиверстовна успокаивала Веронику, рассказывала ей о том, что ее ждет, как вести себя, чтобы выносить здорового ребенка, словом, вела санитарное просвещение на полную катушку, подопечная тоже в долгу не оставалась, катала старушку на своей новенькой машинке и развлекала всякими интересными историями из мира кино. Оказалось, Раиса Селиверстовна напомнила ей бабушку, по которой Вероника очень скучала. Ее с двенадцати лет воспитывал один дед, добрый и ласковый человек, но самозабвенно увлеченный наукой. После смерти бабушки Веронике пришлось, по сути, стать хозяйкой дома.

– Типичная Лелишна из третьего подъезда, – вздохнула Гортензия Андреевна, – героический ребенок, кумир учителей и родителей. Узнав об этом, я поняла, почему у молодой красивой артистки не было близких подруг и вышла замуж она не за ровесника, а за человека много старше себя. Слишком раннее взросление даром не дается, Веронике еще повезло, ее хоть Валерия Михайловна опекала…

– В смысле? – от неожиданности Ирина забыла правила вежливости и перебила учительницу.

– В коромысле, – не осталась та в долгу.

– Как это опекала? Они что, знали друг друга?

– Вы меня об этом спрашиваете, Ирочка?

Ирина потупилась.

– Мне представляется, что вы должны были владеть этой информацией, коль скоро председательствовали на суде, – провернула Гортензия Андреевна нож в ране.

– Я почему-то была уверена, что Вероника познакомилась с Ветровым на съемочной площадке, они же оба из кинематографической среды.

– А вот и нет. Валерия работала вместе с дедом Вероники над какими-то исследованиями и заботилась об осиротевшей девочке. Часто приглашала в гости на выходные, подкидывала модненькие вещички, в общем, проявляла женскую заботу. А в кинематографической среде она оказалась, потому что Ветров лично ее туда устроил.

– Ничего себе! – присвистнула Ирина. – В деле об этом ни слова. Филипп Николаевич прямо соловьем разливался про историю своей великой семьи, а о том, что знал Веронику с детства, почему-то забыл упомянуть, и другие родственники как-то обходили в своих показаниях этот момент.

– Понимали, что это будет выглядеть несколько предосудительно.

– Мягко говоря.

– Очень мягко, Ирочка, – Гортензия Андреевна поджала губы в многозначительной паузе.

– Тогда получается, что у Валерии Михайловны было больше причин ненавидеть Веронику, чем мы даже думали. Одно дело, когда мужа уводит чужая баба, и совсем другое – девочка, которую ты сама выпестовала.

– Ира, сейчас не об этом. Слушайте дальше.

– Так это еще не все?

– Нет, это то, что вы обязаны были знать без меня, – отрезала Гортензия Андреевна и, кинув на Ирину суровый взгляд, продолжала рассказ.

Приятельские отношения крепли, доверие росло. Веронику все еще шатало от надежд к отчаянию и ужасу, но это был уже не шторм, а легкий бриз. По крайней мере, она больше не жалела, что послушалась Валерию Михайловну и не прервала беременность в остром припадке страха смерти. Гортензия Андреевна, как опытный педагог, сделала тут небольшое лирическое отступление, видимо, с целью взвинтить до небес Ирино любопытство, и сказала, что страхи мучили Веронику потому, что она росла без матери. Согласно диалектике, любой предмет, в том числе самого себя, следует рассматривать и как целое, и как часть другого целого, большего масштаба. И это понимание, что ты не просто ты, но являешься частью человечества, как раз дает материнская любовь. Через мать мы постигаем связи с миром, а когда ее нет, то дитя вырастает хорошим человеком, но без внутреннего чувства единения с человечеством. Отсюда и страх смерти, и прочее такое.

– Ладно, давайте Маркса пока в сторону, – пробормотала пристыженная Ирина, – что по существу?

– Сейчас вы ахнете! Раиса сказала, что если Вероника так панически боится рожать, то, в принципе, можно сделать кесарево сечение, там тоже, конечно, порой возникают осложнения, но спектр их поменьше и в целом ситуация более управляемая, чем естественные роды. Опытный и умелый врач быстро извлечет ребенка, так что для него риск вообще минимальный. Существует теория, что кесарята, поскольку не проходят родовой канал, не испытывают мук рождения и вырастают наивными, беспечными и неприспособленными к жизни, но научных доказательств эта гипотеза пока не получила. Вероника сначала воодушевилась, но быстро поникла, вспомнив, что наркоз плохо отражается на мозге и история с Валерией яркий тому пример.

– А она о ней знала разве?

– Да, Валерия сама ей все рассказала, как и о том, что из-за этого долго не могла полюбить сына, все ей казалось, что он чужой. Потом, конечно, привязалась, но такого, знаете, всепоглощающего чувства, первого восторга материнства ей испытать не удалось. Вероника боялась, что и у нее так будет, и тогда Раиса Селиверстовна решилась, раскрыла ей секрет. К сожалению, Ирочка, ребенка действительно подменили.

– Да ладно!

– Печально, как говорится, но факт. Бабка долго менжевалась, но в итоге мне все же удалось вызвать ее на откровенность, – Гортензия Андреевна улыбнулась слегка самодовольно, – ведь законы жизни таковы, что ты или хранишь тайну, или не хранишь. Нельзя рассказать одному человеку и думать, что этим все закончится. И вот, ей-богу, лучше бы старушка держала язык за зубами, глядишь, Вероника осталась бы жива.

Страх очень неохотно выпускает жертву из своих объятий, и наступил день, когда Вероника больше, чем смерти, стала бояться не полюбить свое дитя. Ведь если у доброй Валерии не получилось, то у нее и подавно ничего не выйдет. А если вспомнить, что Валерия далеко не единственная, у кого после родов начались нелады с психикой, то вообще ужас. Кроме послеродовых психозов существуют еще и послеродовые депрессии, и, вообще, если есть у женщины склонность к душевной болезни, то после родов она обязательно реализуется. Видя эти метания, Раиса Селиверстовна сжалилась и доверила Веронике тайну, которую хранила без малого тридцать лет.

В роддоме при участковой больнице дежурили тогда акушерка и санитарка, а врач приходил на обход, все остальное время находясь в боевой готовности. Смены полагается ставить сутки через трое, но в период отпусков при нехватке кадров график выглядит обычно сутки через сутки.

Однажды к Раисе Селиверстовне поступила рожать девочка пятнадцати лет. Ее привела мама и с порога заявила, что они отказываются от ребенка, потому что девочка забеременела в результате изнасилования. Да, дитя жалко, но государство у нас доброе, воспитает, а они хотят забыть о произошедшем, как о страшном сне.

Раиса Селиверстовна понимала, что должны чувствовать мать и дочка, и не осуждала их за это решение. Роды прошли легко, ребенок закричал сразу, громко и весело, и у акушерки, принявшей на свои руки огромное количество младенцев, вдруг екнуло сердце оттого, что малыш пришел в мир с таким оптимизмом, не зная, как страшно был зачат и какая судьба ждет его впереди. Страшнее всех расплачивается тот, кто вообще ни в чем не виноват…

Молодая мать зажмурилась и заткнула уши. Ребенка быстро унесли в детское, а девочку положили в самую дальнюю палату, где плача младенцев почти не слышно. Больше в ту смену родов не было, и Раиса промучилась до утра, подходя то к мирно сопящему новорожденному, то к двери в палату, где лежала девочка.

Уговаривать ее передумать акушерка не имела права ни по должности, ни по совести. Мать сказала, что было не просто пьяное зачатие, а жестокое групповое изнасилование, после которого дочь долго пролежала в больнице с тяжелым ушибом мозга и переломом руки и до сих пор страдает депрессией. «Хватит того, что она таблетки от нервов не пила, потому что это вредно для плода», – отрезала мать.

Раиса решила, что ребенку действительно будет лучше в детском доме, чем в семье, где его возненавидят, принесла девочке воды и погладила по голове, не зная, как еще выразить сочувствие ребенку, принявшему такие страдания. Детская психика эластична, со временем плохое вытеснится, забудется, превратится в страшный сон, и у девочки есть еще шанс прожить достойную счастливую жизнь…

Утром Раиса ушла домой, отдохнула сутки и вновь заступила на смену. В воскресенье врачебного обхода не бывает, и Раиса сама внимательно осмотрела своих подопечных. Девочка безучастно лежала в кровати лицом к стенке, но с акушерской точки зрения у нее все было хорошо, а вот вчерашняя родильница категорически не понравилась Раисе Селиверстовне. Бледная, подкладная вся в крови со сгустками. Пришлось срочно готовить выскабливание, что она умела не хуже любого врача, а сестра из хирургии оказывала анестезиологическое пособие как бог, недаром всю войну провоевала в санитарном поезде.

Выполнив процедуру и отвезя Валерию в палату отходить от наркоза, Раиса поспешила в детское и там обнаружила, что ребенок Гаккель мертв.

Решение пришло почти мгновенно.

Раиса вызвала девочку на разговор, но та осталась тверда в своем намерении оставить сына государству.

Что ж, медработнику ради чужого блага иногда приходится делать не самые приятные вещи. Раиса перепеленала обоих малышей, мертвого и живого, поменяла бирочки и положила отказника в кроватку Гаккеля.

Она действовала будто в полусне, уговаривая себя, что сегодня воскресенье, все службы выходные, и у нее есть почти сутки на то, чтобы передумать и исправить ошибку.

Раиса положила перед собой обе детские карточки и задумалась, в какой из них записать смерть. Посмотрела параметры при рождении: они были почти одинаковы, рост разнился всего на сантиметр, а вес на двести грамм. Разницу в росте можно отнести на погрешность измерения, а вес у детей меняется несколько раз в сутки. И оценка по шкале Апгар у обоих восемь. Мать не должна заметить подмену: ей дали немножко посмотреть на новорожденного из рук акушерки и унесли его в детскую палату до утреннего кормления, которое Валерия пропустила из-за кровотечения.

Что же делать, соврать, чтобы всем стало хорошо, или сказать безжалостную правду? Потеря первенца – страшный удар, а вдруг Валерия больше не сможет забеременеть или так и будет рожать мертвых детей? К сожалению, такие трагические судьбы были Раисе Селиверстовне известны не понаслышке.

Женщина будет несчастна, и малыш, встретивший мир бодрым и жизнерадостным криком, тоже будет несчастен, потому что даже самый прекрасный дом малютки не заменит материнского тепла.

При этом остается шанс, что девочка передумает… Тут Раиса Селиверстовна постаралась убедить себя, что, если она передумает, для нее же будет лучше узнать, что ребенок умер.

Пока она сидела, раздумывая, можно ли вершить чужие судьбы по собственному усмотрению, к роддому подъехала целая кавалькада машин, возглавляемая черным автомобилем, таким, которые раньше акушерка видела только на фотографиях правительственных кортежей в газетах.

Далее следовал разбитый «Москвич» главврача и машина «скорой помощи».

Главврач ворвался в приемный покой как вихрь, Раиса еле успела преградить дорогу остальным, напомнив, что здесь все-таки стерильность и посторонним находиться категорически запрещено. Дальше события развивались с головокружительной скоростью. Главврач страшно наорал на акушера-гинеколога, выдернутого непосредственно со строительства нового сарая и категорически не понимающего суть претензий, потому что Валерию Гаккель он в глаза не видел и даже не подозревал об ее существовании. Но безропотно выслушал все оскорбления и согласился немедленно оформить перевод непростой пациентки в Снегиревку сантранспортом.

Родственники Валерии остались ждать на улице, а главврач, акушер и «скоровики» вошли внутрь, не оставив Раисе ни малейшего шанса незаметно поменять бирочки обратно.

«Значит, судьба», – решила она.

На всякий случай Раиса поставила время смерти ребенка через несколько часов после отъезда высокопоставленной пациентки, не потому, что хотела замести следы, а боялась, что главврач с акушером отругают ее, что не доложила о смерти новорожденного, ведь это ЧП.

На вскрытии у малыша обнаружили тяжелый порок сердца, и все списали на «малолетних шалав, которые по пьяни трахаются со всеми подряд, а потом рожают уродов», хотя Раиса иногда думала, что если бы утром начала обход с детского отделения, то опытным взглядом заметила бы, что с ребенком что-то не так, и вызвала педиатра. С таким пороком шансов ноль, но вдруг…

Поскольку малыш умер, то отпала необходимость официально оформлять отказ. Мать, похоже, довольная таким поворотом событий, быстренько похоронила тельце, а дочери сказала, что ее ребенка усыновили хорошие люди. Редкий случай, когда заведомая ложь оказывается правдой.