Возвращение снега

Живу в гостинице районной, каналом старым окаймленной. Невдалеке кричит петух. День до рассвета не потух. Цветут раскидистые липы. На небе чаячие всхлипы. Темна канальная вода. Неизрекаема беда. Может быть другая концовка: «А где насущная еда?» По словарю Брокгауза в 1896 году в Новой Ладоге было 12 питейных, 86 торговых заведений, при населении 5087 человек. Ежегодная Успенская ярмарка — на Успенье — собирала чуть не всю торговую Россию. Нынче в Новой Ладоге единственная точка, где можно заморить червя, заложить за воротник, в помещении бывшего ресторана «Волхов», теперь безо всякой вывески: и так все знают.

Справедливости ради: напротив оной точки общепита есть вывеска — «ресторан» по-иностранному. «Бриг» по-русски. Из окна гостиницы мне видно: у входа в ресторан «Бриг» весь вечер простоял «вольво» его хозяина, ни один посетитель в «Бриг» не вошел. Ну ладно, полно злорадствовать, еще не вечер, господа.

Гостиница «Радуга», в коей я проживаю, куплена неким господином из «новых русских»; в гостинице удобства общие, стены такие, что слышен мышиный писк в соседнем номере; шаги дежурной на первом этаже как шаги командора. По счастью, мышей нет, я единственный постоялец в отеле. В последний раз, года четыре назад, я платил за номер 1 р. 30 к., нынче тысячу. Посчитайте, во сколько раз... ну, и так далее, это скучно. И... снова замерло все до рассвета, дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь... Только не бродит одинокая гармонь в нашей притихшей провинции.

В последний раз я был в Новой Ладоге как государственная фигура: баллотировался в депутаты Верховного Совета СССР. А?! Не фунт изюму?! Как кандидат я тогда выступал перед избирателями в библиотеке, в обстановке наиболее мне благоприятной, в окружении знакомых книг. На встречу пришли книгочеи, и разговор получился больше литературный. Теперь мало кто помнит о тех давних выборах в некогда бывшем государстве. В нашем округе победа досталась темной личности. Вскоре после выборов все убедились, увидели на экранах телевизоров: темная личность. А среди кандидатов (нас было 12 душ) предлагали себя приличные, обладающие разумом, волей люди. За меня отдали голоса 4 процента избирателей в нашем округе. После мне докладывал Иван Текляшев: «Мы-то с Марьей за тебя голосовали, я и другим говорил: «Этот хоть ошивается в наших местах, везде ходит, знает, что и как».

В тот мой приезд в Новую Ладогу в ранге кандидата в народные депутаты заместитель председателя рыболовецкого колхоза имени Калинина Суханов выписал всей нашей команде: мне, моему доверенному лицу Кутузову, возившему нас на своем «Жигуле» Ларину — по толике рыбы по госцене. То есть, он выписал на имя рыбаков, которым причитается от улова, а мы получили по судаку. Казалось, чего бы проще: пришли в колхозный магазин и купили, но колхозу торговать рыбой возбранялось, даже в колхозной столовой уху не варивали. И в Питере ладожские сиг с судаком невесть кому доставались, и окунь с плотицей не доходили до нашего брата. С ладожской рыбой всегда была какая-то иррациональность: колхоз ежегодно сдавал государству 5000 тонн рыбы, а мы ее и в глаза не видали. (Для примера: в Токио на рыбный рынок-аукцион каждое утро доставляется 3000 тонн рыбы; к вечеру все съедается). Теперь и подавно концы в воду, да и цены на рыбу стали тысячные.

Алексей Николаевич Суханов председательствовал в новоладожском рыболовецком колхозе с 1960 по 1986 год; перестройка пошатнула вполне еще крепкого председателя... Некоторое время он помаялся в должности заместителя... Подробно о Суханове чуть дальше.

Иду в Новой Ладоге по проспекту Карла Маркса... Раньше ходил и хоть бы что, а сегодня идти по карлу-марлу все же как-то погано. Свернул за угол: ул. Урицкого — тьфу, пропасть! Далее Володарского, Советская. А это что такое? табличка на набережной старого канала: «Пролетарский к-д». Канал-то Петровский, сам Петр Великий первую землицу из ложа канала вынул, на тачке вывез — документально зафиксировано, дело было 22 мая 1719 года. А руководил прорытием канала, сооружением шлюзов не кто иной, как Ибрагим Петрович Ганнибал, прадед Пушкина. И это надо же было додуматься обозвать петровский канал пролетарским. Как боялись нашего прошлого те, кто отвечал за идеологию, и сколько дурости, обалдуйства, старания расшибиться в лепешку перед теми, кто еще выше в номенклатуре. Партократы подгоняли под себя русскую историю. Тем же озабочены и демократы. Ни в одну идеологическую систему не укладывается Петр Первый; левые радикалы клеймят преобразователя России: он предтеча большевизма; почвенники-русофилы им вторят: он занес на русскую почву западную скверну. Крайности сходятся.

В средние века на месте Новой Ладоги, при впадении Волхова в Ладожское озеро, был Никольско-Медведовский монастырь. Петр Первый в 1704 году заложил Новую Ладогу как центр округи, то есть повелел заложить: побывал в устье Волхова, постоял на берегу пустынных волн, и далее все как у Пушкина, только город поменьше, чем Санкт-Петербург, и совсем без немцев, без двунадесяти языков, ну до того русский (в низовьях Волхова сохранились следы обитания славян VII—IX веков), даже без вепсов.

В середине XVIII века Суздальским полком, расквартированным в Новой Ладоге, командовал Александр Васильевич Суворов; построенная им полковая церковь сгорела в 1988 году, сам видел; в ней помещалось лако-красочное производство.

Ну как тут не схватиться за волосы, которых уже и нет, как не завопить благим матом: кто мы такие? откуда мы? куда зашли? куда нас завели урицкие с володарскими, а нынче эти — как их?

Однако еще «немного истории». Проспект Карла Маркса назывался Николаевской улицей; Карл Маркс — маленький, совершенно черный бюстик — стоит на постаменте под молодым, но широкоплечим, осанистым кедром. Сначала карлу-марлу привинтили на постамент, сооруженный под памятник Александру II — царю. В брошюре о Новой Ладоге сказано, что памятник царю-освободителю возвели на народные деньги. Чем угодил новоладожским рыбакам и купцам именно этот царь, не знаю, но памятник был величав, благолепен; стой он сегодня на своем месте, в Новой Ладоге, было бы чему поклониться как символу истории нашего Отечества и произведению искусства. В 18-м году явились братишки-матросы из Питера, царя Александра II утопили в Волхове, благо близко, на его место привинтили карлу-марлу... Затем почему-то маленький черный бюст с бородой перенесли в другое место; на царский пьедестал воздрузили Кирова с поднятой дланью. За годы стояния не на своем месте у Мироныча выкрошился один алебастровый палец, так и стоит беспалый. (Почему-то приходит на ум, что президент у нас тоже беспалый). Так ему и стоять, а срок стояния не исчислен.

Из новшеств последнего времени: рядом с вывеской «Совет народных депутатов» такой же величины вывеска: «Мэрия». Совершенно дикое, несовместное с Новой Ладогой и любым другим русским городом словечко, ровно как и мэр.

В Гостином дворе добротной купеческой постройки, простирающемся чуть не на четверть главной улицы, продаются предметы неходовые, остаточные. В былые времена новоладожский универмаг был забит всевозможным импортом; нынешние коммерсанты сюда носу не кажут, здесь им делать нечего: денежные мешки в столицах, в провинции голь перекатная. Опять-таки для примера: в развитых странах, взятых нами за образец строительства капитализма, ну, скажем, в Англии, в любом городке можно купить все нужное, как в Лондоне; существуют службы спроса, предложения; цены образуются по закону рынка. Ежели в какую-нибудь английскую глубинку чего-нибудь не завезут, граждане Великобритании подымут такой шум, что на Даунинг-стрит станет тошно. Бизнес бизнесом, при всем его зверином оскале, а продукты питания вынь да положь на стол потребителя, и при достаточном рационе, иначе все станет. Однажды я наблюдал лондонского бомжа, он ночевал на садовой скамейке на Блумсберри-сквер: велосипед приставит к скамейке и ночует, утром на спиртовой горелке вскипятит в большом котле изрядную дозу сосисок, умнет и крутит педали — до вечера.

А у нас... на одно солнце глядим, да неравно едим. Наши демократические дамочки типа Салье все уши нам прожужжали: «Раньше подкармливали Москву, Ленинград, а вся страна голодала. Наконец-то на прилавках полное изобилие. Не на что купить? Это — неизбежные трудности перехода от тоталитарной системы к демократической».

Мне вспоминается режиссер Тартуского эстонского театра Каарел Ирд — мыслитель, светлая голова. На гастролях в Ленинграде он выходил перед началом спектакля к рампе, объяснялся с залом примерно в таком духе: «Вы видите пьесу из тех времен, когда Эстония была буржуазной. Их проблемы могут быть непонятны для вас. Нынче мы жалуемся: в магазинах нет того, нет этого. В тридцатые годы в буржуазной Эстонии было все, но у одних были деньги, а у других не было, и это приводило к человеческой драме. У каждого времени свои проблемы, но люди всегда хотят быть счастливыми. Мы, наш театр, помогаем людям разобраться в себе, понять, кто мы такие, обратиться душой к общечеловеческим вечным истинам...»

Некогда богатый рынок в Новой Ладоге — ну да, колхозный, какой же еще? — нынче не существует; несколько тетенек торгуют пионами, укропом, сигаретами «Луч». «Что с нами будет?» — этот вопрос в выражениях лиц местных провинциалов, равно и приезжих. На лицах можно прочесть и ответ: лица выражают привычную ко всему покорность с чуть заметной гримасой недоумения: за что?

И вот я иду из столовой рыбоколхоза по мосту через новый канал, мимо кладбища и церкви, в гору... Меня догоняет местный мужик с как будто выкопченной — до черноты загорелой шеей, таким же клином груди в расстегнутом вороте рубахи. Очевидно, рыбак: ладожский солнечный ветер выдубил-прокоптил его кожу. У мужика длинные, взлохмаченные, как береза на ветру, волосы, добрейшее, как у большого пса, лицо, с постоянной разумной ясностью в светло-серых глазах. Мужик слегка навеселе, то есть опохмелившийся, поскольку первая половина дня, загуливать всерьез рановато. Он меня догоняет, дает мне руку, представляется: «Слава». И далее следует монолог —явление уникально-русское, в провинции сохранившее чистоту жанра, откровенность душеизлияния, Славе нужно было выговориться, своим он уже все сказал, все его слышали, а я по виду приезжий.

После краткого представления друг другу Слава мне доложил, что ходит на лов мотористом, что ему 57 лет, уже на пенсии, но его попросили, и он пошел в колхоз; всю жизнь рыбачил на Балтике... Слава поднял кулак, показал мне: «Вот, сорок два года и все вручную». Я также узнал от моего новоладожского знакомца, что рыбу сдают в колхоз только самую ничтожную, окушков с плотицами, а так всю пускают налево, слева очередь за рыбой... И многое другое.

Сразу оговорюсь: «Слава» у меня лицо собирательное, написанное в итоге встреч с несколькими новоладожскими рыбаками, однако реплики, положения и прочее подлинные.

— Раньше бабушка вынесет окушка продать, — делился со мною Слава тем, что у него наболело, — к ней сразу милиция: разбазариваешь народное достояние... А теперь разрешили. В бригадах рыбаки так рассуждают: колхоз нам горючку не дает, краску не дает лодки красить, и мы ему рыбу не дадим. А заработок: вот возьмите на рыбоприемном судне, капитан получает тринадцать тысяч, матрос — пять тысяч рублей. На такие деньги можно прожить, да еще с семьей?

Мне 57 лет, — напомнил Слава, — мне скоро помирать. Я в партию не вступал, а когда на мэрээске плавал, был секретарем комсомольской организации. А в партию не вступал. У меня отец сорок четыре года в партии, три войны прошел, он мне говорил: «Партии не верь, она обманет». Я необразованный, а вот вы скажите, как же так, там наверху все из партийных верхов и все перекрасились? И этот осинноголовый...

Новое для меня слово осинноголовый, то есть голова — осиновая чурка...

— Вы скажите, как же так, — обращался ко мне с вопросом, но не дожидался ответа Слава, — посмотришь их по телевизору, все образованные, у всех ученые степени, а один одно говорит, другой ему поперек. Как же так? Я необразованный. Я с вахты приду, мне сын говорит, он у меня в парашютно-десантных войсках в Таджикистане служил: «Папа, опять ты выпивал. Ты скажи, куда мы идем? что с нами будет?» Я говорю: «Меня угостили после работы». Ответить мне ему нечего. Мне 57 лет, я скоро умру.

Мне тоже нечего было ответить Славе, я перевел разговор на другое, местное:

— Скажите, Слава... как вас по батюшке?

— Вячеслав Александрович.

— Вячеслав Александрович, что вы можете сказать о вашем председателе Суханове? Почему вы его опять выбрали? Он же двадцатого года рождения...

— Он на Ельцина похож, — все так же спокойно, ясно, разумно глядя, сказал Слава. — Тот наобещает и в кусты и этот... Не хотите по сто грамм принять?

По-видимому, в этом состоял главный пункт Славиной прогулки по липовому, кленовому, березовому, пахнущему цветущей персидской сиренью, древней водой каналов Волхова, Ладоги его родному городку.

— Это можно, — легко согласился я.

Мы поднялись в ту самую точку без вывески. Буфетчица Аннушка налила нам, с улыбкой озаботилась, чем бы лучше закусить. За столом продолжалась беседа, то есть Слава длил свой монолог. Все приходящие знали Славу, подсаживались, вставляли свои суждения. Слава показывал кулак, вполне достойный уважительного к нему отношения, как будто сам удивлялся:

— Сорок два года вкалывал и все вручную! Когда из армии пришел, во мне было 120 килограммов. Не пил, не курил. Мне в армии как некурящему семьсот граммов сахару давали. В детстве в детдоме в Вышнем Волочке доходяга был, а из армии пришел — 120 килограммов во мне было.

— Как можно поделить Черноморский флот? — вскрикивал подсевший к столу Славин товарищ, тоже рыбак. — Это же не по кораблям, не по железу, по душам людей резать. Кто из русских пойдет служить Кравчуку — этому партократу?

— Это же потеха, — встревал другой Славин товарищ, — как они тогда Белый дом защищали, Ельцин с Ростроповичем и с Галиной...

— Надо было им, гэкачепистам, взяться порешительнее и рубануть, — предлагал свою версию исторического развития третий товарищ. — Их Горбач предал, меченый, они на него понадеялись...

Наш неспровоцированный застольный митинг был скоротечен: Славе предстояло идти в озеро на лов. Мы расстались, очень довольные нашей короткой душевной смычкой. Тем более что наш митинг с его оппозиционным радикализмом никому из участников не грозил оргвыводами: что ни говори, а у нас свободное демократическое государство.

Теперь о Суханове.

Приведу несколько выдержек из моей книги 1989 года «Глядя в глаза Ладоги», в ней есть глава, так и названная: «Суханов».

«Из плеяды ладожских корифеев поныне сохранился Алексей Николаевич Суханов, председатель рыболовецкого колхоза в Новой Ладоге с 1960 года по 1986-й...

Суханов родом с Ильменя, из красивого села Коростынь, на яру над озером вознесенного. Росту он саженного, плечи у него такой ширины, что, надо думать, в кубрики — смолоду на флоте — бочком протискивался. Глаза озерного цвета, как у всех на Ладоге и Ильмене (и на Онеге). В войну командовал кораблем в Ладожской флотилии, демобилизовался, после многих ранений, инвалидом 1-й группы, однако выдюжил, после войны служил на Балтике. В 1948 году вернулся в Новую Ладогу капитаном рыболовецкого флота. Тогда флот принадлежал государству, владели им МРС — моторно-рыболовецкие станции, как в сельском хозяйстве МТС.

На Ладоге было тогда шестнадцать мелких рыболовецких колхозов: «:ясьская форель», «Красный пограничник», имени Буденного, «На страже», «Большевик», «Лисья», «Красный рыбак», «Назия», «Возрождение», «Верный путь», «Чайка», «Дружба», еще какие-то... Суханов все помнит, говорит громким голосом, как с трибуны без бумажки. Я с его слов записывал, не поспевал за оратором-рассказчиком, Суханов колхозы объединял в два этапа: сначала по кустовому принципу, по соседству... «С мужиками посоветовались» — и укрупняли. Укрупнение сверху шло, как всюду, но для Суханова важно, что «с мужиками посоветовались». Укрупнили — и вскоре всех под эгиду «одного хозяина на Ладоге» (идея Суханова) — Новоладожского колхоза имени Калинина. «Я их в себя впитал», — Суханов ставит это себе в заслугу.

Был ладожский капитан ярым сторонником передачи флота колхозу. То есть не передачи: суда покупали; в должниках у государства председатель колхоза имени Калинина не хаживал. Свой судоремонтный завод построили, на нем же выпускают малые рыболовные суда для наших внутренних водоемов.

О Суханове можно много чего услышать, но главное, в чем все сходятся: Суханов есть Суханов. То есть сам по себе, ни под чью дудку не плясывал. За все время председательства ни в какой компании, ни при какой погоде ни рюмки не выпил. А смолоду, говорят, поддавал, да еще как. Сам себя осилил».

Суханов рыбу в Ладоге ловил, колхоз план выполнял, но добрую половину душевных сил и колхозных средств председатель вкладывал в воспроизводство рыбного стада, в освоение «голубой целины» в Приладожье, у нас на Вепсовской возвышенности, в «обрыблении» водоемов. И плотина на реке Ка́лое, вытекающей из Гагарьего озера, на которой каждую весну вычерпывают идущую на нерест плотву, и тонны «хролки», высыпанной Иваном Текляшевым в наше Озеро, чтоб потравить «сорную рыбу» и запустить сига, — дело рук Суханова. И форелевые хозяйства в Киришах, Лукино, Харагеничах, Усть-Капше... К великому сожалению, ото всего этого остались руины, пустые ямы, ржавые трубы, гнилые мостки. Несправедливо было бы обвинить Суханова в ошибочной идее. Идея рыбоводства на чистых озерах прекрасно работает у наших северных соседей. А мы по-дикарски: «хролку» сыпали в воду лопатой, корм давали форели без рациона, когда привезут, чуть подрастет рыбешка, воровали ее из садков. Все нам терпения не хватало и еще чего-то: чужую — совхозную — картошку можно бросить в чужую — совхозную — бороздку и вырастет, а рыба, если с ней, как с чужой, обязательно всплывет кверху брюхом. Голубая наша целина так и прозябает неосвоенная. Нынче рыболовецкому колхозу не до нее.

Еще одна цитата из книги «Глядя в глаза Ладоге»:

«В конце лета 1988 года мы с Сухановым поехали в верховья ладожских рек, остановились в том месте, где Капша впадает в Пашу. На мосту постоя ли. Суханов сказал:

— Надо наши самые чистые, самые красивые реки: Пашу, Оять, Капшу —сделать заповедными, запретить всякую рубку леса, всякое сельское хозяйство по их берегам. Топляки выловить. Рыбу беречь как зеницу ока. Заняться рыбоводством... на уровне мировых стандартов, а не так, как мы, по-кустарному... Ведь по этим рекам ладожский лосось поднимается на нерест — царская рыба. Если загубим наше богатство, красоту, — что детям, внукам оставим?

Суханов говорил необычным для него тихим голосом, печальным тоном, будто пожаловался, что на это святое дело его уж не хватит... Такая царила вокруг непробудная тишина, что каждый звук отдавался эхом.

А поехали мы по весьма прискорбному делу... То есть я поехал все с той же мыслью проникнуть в загадку Ладоги: что сталось с озером? как помочь? кто за что отвечает? Уж год как еду, более десяти тысяч километров набежало на спидометре моей «Нивы»... Суханов поехал со мной по колхозному делу (он был тогда заместителем председателя), в связи с повальным замором форели в рыбоводческих хозяйствах на Пашозере, в Усть-Капше — от перегрева воды: жарким летом 88-го года температура в отгулочных садках поднималась до тридцати градусов, кверху брюхом всплывала рыба.

В Усть-Капше... Я видел, как плачет тамошний бригадир рыбоводов Николай Николаевич Доркичев (нынче председатель Алексеевского сельсовета). Как не заплачешь — сами пруды копали, форель растили. Нынче капшозерская форель обещала первую прибыль. И главное что? — рыбоводы все местные, из Усть-Капши, Озровичей, Корбеничей, Нюрговичей; успех рыбоводства давал им надежду на завтрашний день, на рабочие места; больше надеяться не на что. И — такая беда!

Приехали мы с Сухановым в Усть-Капшу, рыбоводы сошлись в кружок с опущенными головами — и сказать нечего. Алексей Николаевич Суханов вместе со всеми попереживал, попенял, впрочем, как бы и без укора:

— Надо было холодильник завести, соль иметь в запасе. До Тихвина довезли бы и продали за милую душу. Знаете, что новгородец в старые времена брал с собой в первую голову, когда отправлялся в Ильмень рыбачить? Кадушку со льдом и мешок соли...

Ободрил как в воду опущенных капшозерских мужиков:

— На ошибках учатся».

В 1988 году в Новую Ладогу приезжал адмирал Чероков, в войну командовавший Ладожской флотилией. О Суханове Чероков сказал так:

— Он командовал в нашей флотилии кораблем, небольшим — больших на Ладоге не было, — но не самым маленьким, пригодным для высадки десанта... Суханов был в бою безупречно храбрым. Помню, высаживали десант, в сорок третьем году... У Суханова на корабле отказал двигатель, ветром его понесло под вражеские пулеметы. Суханов стоял в рубке абсолютно спокойный, только спрашивал у моториста: «Как, скоро?» Спокойствие командира передалось команде, двигатель починили, задание выполнили.

Когда Суханова сместили с председательского поста, у него появилось время и он приналег на огородные культуры, особо на помидоры. У него дом, огород — все большое, как сам хозяин. Бывало, приеду к нему, он обязательно поведет на плантацию, в теплицы; на рослых стеблях красуются томаты, и круглые, и яйцевидные, желтые и алые. Особенно хвастался хозяин помидором «бычье сердце», при этом вздымал указующий перст, произносил монолог: «Вот видишь? Все выращено на нашей земле, на супеси и суглинке. Наша земля все может родить, если к ней приложить руки и разумение. Вот эти руки. Уловил?» Мне представлялось, что первый рыбак на Ладоге может обрести второе дыхание как образцово-показательный огородник. Накормит Новую Ладогу томатами.

Осенью 1991 года рано утром у меня дома раздался звонок, женский знакомый голос донесся издалека: «С вами будет говорить председатель колхоза Калинина Алексей Николаевич Суханов». Я не успел изумиться, в трубке загремело: «Я принял колхоз. Народ меня выбрал. Приезжай. Напишешь о рыбаках. Проблем много». В голосе Суханова преобладала надо всем торжествующая нота.

Суханов меня пригласил, однако я не поехал: писать-то некуда, не во что, и если раньше проблемы решались через печатное слово, для того и писали, то нынче хоть волком вой, никто не услышит. Но приглашение оставалось в силе, в сознании то и дело зажигалось: «Суханов». Как-то проснулся, и будто кто мне шепнул: «Пора, а то будет поздно». Вскочил как встрепанный, помчался на автобусный вокзал, взял билет на ближайший — тихвинский — автобус, до Юшкова...

В тот день Суханов уехал в Питер, по вызову в прокуратуру, в связи с замором рыбы... А дело такое (излагаю его по версии Суханова): пошла на нерест ладожская корюшка, шла себе и шла, ловилась в колхозные мережи, торговцы охотно брали крупную, мелкую не очень. 29-30 апреля температура воздуха поднялась до 25-26 градусов, соответственно прогрелся верхний слой воды. Мелкая корюшка как оголтелая всей громадой поперла в места нерестилищ. В бригадах колхоза загодя были поставлены большие мережи, и так они забились, огрузли, хоть кричи караул. Не вытащишь рыбу живую, протухнет в воде, и нерестилища погибнут. Вытащили. А дальше? Рыбокомбинат не взял: подорожала жестянка для банок, консервировать невыгодно. Рыбохранища забиты океанической рыбой. Суханов давал телеграммы: и Собчаку, в Новгород, и в Тихвин: берите корюшку, почти задарма. Только военные откликнулись — спасибо! — а так все отказались: дорого вывозить. «Семьсот тонн корюшки закопали в землю — на удобрение, — сказал мне Суханов, — если так дальше пойдет, такое соотношение цен, будет голод».

На другой день Суханов уехал в Усть-Нарву, где у колхоза база и флот. То и другое прибрали к рукам эстонцы.

На третий день пребывания в Новой Ладоге я пришел домой к Суханову, он сидел на кухне за обеденным столом, такой, как всегда, грохнул ребром ладони по столу: «Ты на какой позиции?» — «Будьте благонадежны, Алексей Николаевич, на правильной». Мы пообсуждали наши позиции (кем-то замечено: где двое русских, там четыре партии), сошлись на том, что оба — на русской позиции. Суханов заверил, что колхоз пойдет социалистическим путем (хотя акционирован), что спекуляции народным добром он не допустит. Разливая щи по тарелкам, хозяйка вставила: «Вы проговорите, а колхоз растащат».

Хозяин по обыкновению посвящал меня в важные для него моменты собственной судьбы, всегда совпадающие с моментами общественной ситуации:

— Излагаю тебе мою биографию с того места, на котором — помнишь? — остановились. Должность заместителя председателя колхоза, которую я занимал, упразднили, выходить на работу не надо. Директор рыбокомбината позвонил: «Есть для тебя место, выходи». Я вышел... Помнишь, я тебе показывал пруды у нас вырыты под карпа? Я звоню в Киев Анатолию Сидоровичу Стеценко, по старой памяти, номер его сохранился, у него в свое время молодь брал, там это дело отлажено. Говорю: «Помнишь, Анатолий Сидорович, это Суханов?» — «Ты еще на месте?» — он меня спрашивает. Я говорю: «На месте. Продай мне молоди карпа». Он говорит: «Пораньше бы позвонил». Я ему: «Такое дело, Анатолий Сидорович, по старой дружбе, позарез надо», — «Ну ладно, — он говорит, — присылай рыбовода». Послали молодого человека в Киев на улицу Подлиповую, дом 13, Стеценко отгрузил карпа — и вагоны нашлись под рыбу; молодой карп в наши пруды запущен; съездим, я тебе покажу.

Так все было, как в рассказе Алексея Николаевича о карпе, или не совсем так, не знаю. Его рассказ более походил на мечтание о невозвратном времени, когда можно было съездить на Украину и обрыбиться.

— В это время, — продолжал хозяин, — председатель колхоза Панфилов подал заявление об уходе... Ну, хорошо. В колхозе общее собрание в доме культуры — выборы нового председателя. И я подал бумажку, чем черт не шутит. Сначала было семь претендентов, потом пятеро отпали, двое осталось: я и один из наших судоводителей — хороший мужик, но хозяйства не знает. Я получил на пять голосов больше. Меня выбрал народ. Уловил? Ну, ладно. Проработал почти два года, мне говорят: отчитайся на общем собрании — и опять выборы председателя. Я отчитался, меня опять народ выбрал.

— Вы выбираете, а колхоз растащат, — заметила хозяйка, подавая второе.

Попили чаю, я пошел на автобус, ясности у меня не было, что станется дальше — с колхозом, Сухановым, ладожской рыбой, со мной и с тобой, неведомый мой читатель. Да и есть ли ты?

В том, что старого Суханова переизбрали председателем в наши окаянные дни, сказалось прежде всего мечтание выбиравших об утраченном времечке, о хозяине делу и жизнеустройству. Сколько тому примеров в разных сферах и, как говориться, регионах! Люди истосковались по хозяину — не рушащему до него сделанного, не запускающему руку в общий котел, а созидающему. Любимая присказка у Суханова: «Хозяйство вести — не портками трясти».

Я свернул в молодую липовую аллею, посаженную вдоль старого канала в том месте, где он описывает излучину, уходит из-под раскидистых ракит и тополей тенистой Новой Ладогой в открытое солнечное пространство. Присел на зеленом бережку, принялся за чтение купленной на площади в киоске «Литературной газеты». В ней можно встретить здравые мысли, знакомые лица, но у газеты есть направление — дряблое, гадкое: унизить русского человека — и государство — в его историческом существовании, все равно по какому поводу, но непременно унизить, поскольку — русский, русское. Читаю интервью, взятое Щекочихиным у некоего Эмиля Паина, советника президента. У Эмиля есть здравые мысли, например, о том, что внутри России, каковой она стала после развала СССР, второго развала не будет. Россия себя сохранит. Однако не в этом соль интервью. Из высказанного прагматического прогноза Эмиль Паин делает вывод: на основе существующих в границах нынешней России народностей (включая русских) образуется новая нация. Вот в чем соль! Щекочихин ловит Эмиля Паина на слове: помилуй, это же было при Брежневе — новое сообщество советских людей. Паин уходит в кусты; слово сказано: исторически населяющая Россию нация вроде как бы не та, что нужна; необходима новая. Русских — абсолютное большинство населения нынешней России — надлежит перекрестить в новую нацию — и наступит мертвая гладь. Вот вам и брежневизм новой модификации, для этого Эмиль Паин и в советниках у президента; в унисон шипит «Литгазета», подобно змеиному гнезду.

Тем временем, весело бодаясь, ко мне присеменили копытцами три козочки, впрочем, кажется, две — козелки, принялись ластиться, жевать мои уши, но, главным образом, вырывать у меня из рук многостраничную газету. Тут мне пришло на память: в 1976 году я некоторое время пребывал на архипелаге Зеленого Мыса, на острове Сантьяго, в главном городе государства Кабо Верде, принявшего тогда социалистическую ориентацию, Прае. И до того было сухо, безводно, бестравно в том городе, на тех островах — в году ни дождинки при африканской жаре, — а коз держали и там. То есть козы паслись на улицах города Прая без газонов, поедали афишки, обертки, местную газету «Но пинча» — «Вперед». Новоладожские козочки, очевидно, по общему козьему интересу к печатной продукции, накинулись на «Литгазету», но я им не дал: от газеты дурного направления вдруг у коз образуется несварение?

4

В заключение моих «Записей» (или в преддверии новых) поделюсь сведениями, полученными во Всероссийском научно-исследовательском институте космоаэрогеологических съемок, в Питере, на Биржевом проезде, берущем начало против Ростральной колонны, выводящем (с коленом посередине) наМенделеевскую линию к истфаку Петербургского университета, в комнате№ 7, у одного из авторов проекта «Национальный парк «Вепсский лес» Татьяны Александровны Поповой. В течение нескольких лет, то есть все то время, что я проводил мои летние каникулы в вепсском лесу, группа института, а также специалисты Госкомприроды, Ленинградского НИИ лесного хозяйства работали над проектом национального парка «Вепсский лес», проводили аэрофотосъемку, обследовали Вепсовскую возвышенность, размышляли о том, как сохранить природу в местах обитания вепсов в Тихвинском, Лодейнопольском, Подпорожском районах Ленинградской области.

Мне показали кальки будущего парка: в пространном ареале выделены заповедные места, закрытые для какой-либо деятельности и посещений, — уникальные вепсские ельники, болота, тайга, озера в долине Ояти; на всей остальной территории привычная деятельность не возбраняется, кроме рубки леса. Ну, разумеется, деятельность регламентируется статусом национального парка и туризм, туризм, туризм. Общая площадь парка 2600 км2, в него войдут обе мои деревни: Нюрговичи и Чога; на кальке хорошо видно, что от Чоги до Нюрговичей по прямой не так далеко и все ельниками, болотами, два озера переплыть: Долгозеро, Капшозеро — наше Большое, там дачник Лева перевезет... И так захотелось пожить в национальном парке... Но будет ли парк? Когда приступали к проекту, все представлялось осуществимым, нынче стало проблематичным: национальный парк — образование некоммерческое, культурно-экологическое, гуманитарное — по плечу сильному государству, коего нет.

И вепсы глухо сопротивляются: пущен слух, что при парке не пустят в лес по грибы-ягоды, не дадут ловить рыбу... а без парка? Выйдешь за Сарозеро («сар» по-вепсски еловый лес), и тошно станет: пусто, куда ни глянь, все вырублено, испакощено, на месте вепсской тайги завалы лесного хлама. Узенькая кулиса осталась — дорубиться от лесопункта Курба до Большого озера; еще несколько лет так порубят, и не о чем станет печься: на вырубках национального парка не заложишь.

Из чего исходили, приступая к проекту национального парка «Вепсский лес»? А вот посмотрите на карту северо-запада, вот Ленинград, здесь зона экологического неблагополучия; к востоку — в Приладожье, в междуречье Волхова и Сяси, до Тихвина и дальше — леса сведены. В более-менее нетронутом виде природа сохранилась на Вепсовской возвышенности, в верховьях Паши, Капши, Ояти, в Тихвинском, Лодейнопольском, Подпорожском районах Ленинградской области, Вытегорском, Вологодском... Далее — зона воздействия Череповецкого металлургического комбината, от природы остались рожки да ножки, нечем дышать. Здесь единственный зеленый оазис на промышленном северо-западе, наши легкие... Если мы их не спасем...

Татьяна Александровна Попова, милая, интеллигентная, ученая, печальная ленинградская женщина сказала мне на прощанье: «Если бы мы с вами встретились в 91-м году, тогда все было легче, идея национального парка находила понимание, и средства находились, нас поддерживал Яблоков, а теперь...»

Я вышел на стрелку Васильевского острова... Рекламные щиты приглашали меня покурить «Мальборо», «Кэмел», настойчиво предлагали: «Тест Вест», то есть попробуй курнуть «Веста». Мимо на дикой скорости с ревом проносились «мерседесы», «вольво», «БМВ», еще какие-то капсулы и коконы. Хотелось сказать кому-нибудь: «Перекурили, господа, и будет. Давайте о чем-нибудь задумаемся, ну, хотя бы: чем будем дышать?» Но сказать было некому.

На сходе к Неве, под парапетом удильщики забрасывали донки, ждали поклевки. Летел тополиный пух. Как прошлогодний снег.