И Москва замолчала

4

Утро было хмурым, совершенно похожим на моё настроение. На работу я вставал рано, чтобы быть в офисе уже к половине девятого. Лена же ещё училась, а потому могла отсыпаться до десяти. В то утро я был рад этому – совершенно не хотелось её видеть. Наскоро приготовив завтрак, я сел кушать и зачем-то включил телевизор. Шли утренние передачи, всегда такие добрые, светлые. Разговор ни о чем, чтобы зрители могли поставить бубнёж ведущих на фон, пока готовится завтрак. Но сегодня вся передача была посвящена этой чертовой инициативе. Кажется, все только и делают, что говорят о предстоящем «Дне открытых убийств». С отвращением шикнув я выключил телевизор и продолжил есть в абсолютной тишине.

Рабочий день прошел быстро. Несмотря на понедельник, начальник решил отпустить меня пораньше. Времени было ещё много, поэтому я решил навестить отца. Жил он на другом конце нашего мегаполиса, в небольшой однушке. У нас с ним хорошие отношения. В любой момент можно к нему приехать, обсудить какую-нибудь проблему, спросить совет. Так я поступил и в тот раз.

Мой старик встретил меня в весьма приподнятом настроении. На нем был кулинарский фартук, а по квартире разносился манящий аромат свежеприготовленных котлет. Да, мой отец тот ещё повар! Вместе мы покончили с готовкой и приступили к совместному ужину.

Из старенького телевизора с выпуклым экраном доносилась приглушенная речь. Отец сделал погромче – оказалось, то были какие-то дебаты. Двое мужчин в костюмах, крича и размахивая руками, пытались отстоять свою позицию, под пристальным надзором ведущего.

Мужчина слева представлял желтую партию и всё время говорил про экономику, дескать «День открытых убийств» может уничтожить много потребителей, что принесет лишь экономический упадок. В противовес ему, мужчина из белой партии рассказывал, про рост самосознания и построение гражданского общества. По его убеждениям, наше общество было уже достаточно развито, чтобы исключительное право государства на убийство постепенно перекладывать на граждан.

А я слушал их, совершенно не понимая, как такое может появиться в голове нормального человека. Экономика, общество, государство, права… Никто из них так и не заикнулся про мораль. Никто не сказал про то, что убивать человека в принципе нельзя. Казалось, что об этой простой истине все забыли… Видя мой интерес, отец убавил громкость и произнес:

– По телевизору вообще все с ума по сходили! Только и делают, что обсуждают этот дурацкий день! – С негодованием произнес отец. – Вон, утром в передаче про здоровье знаешь, что рассказывали?

– Нет, я же на работе, – отвечал я, кусая котлету. – Что говорили?

– Показывали, как лучше убить человека! Какие вены резать, куда бить!

Аппетит сразу пропал. Я отложил вилку в сторону, а отец продолжал:

– И как после этого нормально относиться к этим сволочам?! Ну ничего, мы с мужиками уже все решили, они у нас ещё попляшут!

– Ты чего, пап? – спросил я, прекрасно понимая к чему он клонит.

– Они ж сами разрешили, вот мы соберемся и покажем им народную волю! Разморозим социальные конфликты, как они говорят!

–Так их же нельзя, законом запрещено.

– Нас значит можно, а их нет? Как пенсии замораживать – так пожалуйста, как деньги отнимать – так можно! А тут ещё и убивать разрешили!

– Да, но ведь не их. Они под защитой будут…

– А плевать! Мы ведь долго ждали, но ведь вечно терпеть не будешь.

Я посмотрел на мужчину, вырастившего меня, на руки, вынесшие меня из роддома… Смотрел и понимал, что даже у этого человека, которого я знал буквально всю жизнь, были причины кого-то убить. А он продолжал, расписывая в красках грядущую расправу, совершенно забыв про ужин и всё на свете.

5

После встречи с отцом стало только хуже. На улице царил липкий душный воздух. Такие же тягучие и липкие мысли крутились в гудящей голове. Неужели у всех вокруг есть тот, кого бы они могли без дрожи в руке и сомнений в сердце вот так взять и убить? Может и меня так убьют? За неправильный взгляд, неправильную походку или неправильное происхождение…

Хотелось убежать отсюда, спрятаться, закопаться под землю, но бежать было некуда, а ноги сами принесли меня домой. У подъезда я встретил Ларису Ивановну – мою соседку. Женщине было уже хорошо за сорок. Насколько, я знал, добрую половину жизни она работала в местной больнице и ещё дольше ухаживала за больным братом-инвалидом. Вот и сейчас она пыталась затолкать тяжелую коляску с ничего не понимающим человеком в темные недра подъезда. Я поспешил на помощь, радуясь, тому, что сегодня буду кому-то полезен.

Мы пробрались к лифту, нажали на кнопку, и механизм, чуть загудев, стал опускаться. Лариса Ивановна в это время жаловалась на жизнь, дорожающие продукты и низкие зарплаты. Я заметил, что скоро будет день убийств, а значит могут быть какие-то премии. Она от махнулась:

– Да брось ты, если что-то будет, то по минимуму. А вот проблем от этого дня просто не оберешься!

– Ну да, приставляю сколько горя придется нам всем пережить…

– Кому горе, а кому писанина! – проговорила женщина, проходя в открывшиеся двери лифта. – Знаешь, сколько мы за каждое тело должны бумаг заполнить?

– Но это же люди! – я совершенно не понимал, как она может думать про какие-то бумаги, когда речь идет про человеческие жизни.

– Были людьми, – деловито поправила меня соседка. – А теперь это просто тела. Все мы станем трупами, так чего печалиться? Думать надо о себе. Здесь и сейчас!

Лариса Ивановна вытолкала тяжелую коляску из железной коробки лифта. Брат её всё время что-то недовольно мычал себе под нос.

– Мне вот за Игоря уже второй месяце не доплачивают, уж не знаю, как его и прокормить. – проговорила, Лариса Ивановна, указав на человека в коляске.

– А может сходить…

– Уже ходила, спрашивала, только руками разводят. – Проговорила женщина под шум закрывающихся створок лифта.

Дома было накурено. Лена курила, правда, обычно делала она это на балконе. Сейчас же сигаретный дым лениво плыл по всей квартире.

– Лена, что это такое? – начал недовольно я.

Но девушка не отвечала. Я прошел на кухню и увидел, как моя пассия сидела, задумчиво вглядываясь во вновь включенный телевизор. В руке у нее оставалась зажжённая сигарета.

– Лена! – не выдержал я.

– А? Что? —будто бы выйдя из ступора произнесла девушка.

– Как это понимать? – проговорил я, указывая на полную тарелку бычков, стоящую прямо посреди стола.

– Это? – Лена отвечала очень рассеяно, будто бы плохо понимая, где вообще находится. – Я сейчас уберу…

Она медленно, потушила сигарету, а потом, уставившись на меня, спросила:

– Разве ты не слышал, что произошло?

– Что? – спросил я, совершенно ничего не понимая.

– Сейчас президент выступал. Это по поводу дня. Ну, когда убивать будет можно.

– И что он сказал? – проговорил я, опускаясь на кресло, совершенно теряя интерес к сигаретам.

– Он сказал… – девушка запнулась. – Сказал, что день этот будет через неделю.

– Как так?

– Вот так! Говорит, что экспертная комиссия, которая составляла все эти планы посчитала, что стоит объявить этим днем ближайшее воскресенье.

Лена говорила всё это как-то отстраненно, глядя куда-то сквозь меня. Закончив, она опять потянулась за сигаретой. Я не стал ей мешать, также погрузившись в размышления.

Как же так? Ещё неделю назад никто и подумать не мог о чем-то подобном. А уже в следующее воскресенье по улицам будет струиться вполне законно пролитая кровь…

6

В предыдущие дни мне казалось, что мир погрузился в какой-то полоумный хаос, но настоящее сумасшествие началось после этого президентского объявления. Столько шума в СМИ и на улицах я никогда не видел. Стихийно появлялись какие-то правозащитники, пытающиеся помешать реализации проекта. Наивные дураки действительно думали, что всё это готовилось всего неделю…

Из страны массово побежали нелегалы, создавая огромные очереди на границах, несчастные пограничники только и успевали оформлять документы. Те же, кто собирались остаться, устраивали огромные скопления на вокзалах, стараясь пораньше пробиться в защищенные зоны, где иностранцы могли пережить этот страшный день. Но были и те, кто был воодушевлен грядущей инициативой. Появлялись группы, собиравшиеся устраивать городские сафари. Впрочем, за подобные призывы многие успели попасть за решетку. В противовес этим любителям экстрима стали собираться Народные ополченцы – как они себя называли. Фактически, и первые, и вторые просто хотели пострелять и поубивать друг друга. Просто делали они это под разными лозунгами.

Лена тоже хотела поучаствовать в хаосе, на фоне чего у нас случился серьезный скандал. Не буду приводить всю нашу ссору, скажу лишь, что в конце концов, она назвала меня трусом и, громко хлопнув дверью, удалилась. Куда? Не знаю. На звонки она не отвечала, а о планах не рассказывала. Впрочем, это случилось уже накануне самого дня убийств, поэтому времени грустить у меня не было.

Гораздо сильнее меня волновала судьба отца, ведь он до конца со всей серьезностью относился к идее кровавого бунта. Чтобы наверняка не допустить его участия в этой вакханалии, в субботу я отправился к нему, но квартира встретила меня холодной пустотой и немногословной запиской. Вид этого рваного куска бумаги вызвал во мне куда большую боль, чем уход женщины, с которой я жил последние полтора года. Я поехал домой. А в автобусе разрыдался.

Дома на меня напала апатия. Совершенно не хотелось делать что-либо. Я просто лежал на диване и пытался уснуть. Но сон, конечно же, не шел. А как уснуть, когда уже завтра будет «День открытых убийств»? Поэтому я лежал и думал. Сначала думал об отце, о девушке, о том, как из-за какого-то дурацкого дня я могу лишиться их обоих. Потом думал и о самом дне, о том, что я буду делать завтра. Буду ли я трястись от страха дома, или выйду на улицу и, подобно проповеднику, буду стараться спасти всех и каждого. Кричать про любовь, мир, жвачку… Глупо всё это. Если уж человек берет в руки оружие, то значит что-то внутри уже сломано, путь к бездонной пропасти морального падения уже начался. Так я считал. Уснуть удалось лишь под утро.

7

День начался резко и неожиданно – от громкого звука с улицы. Под окном моего дома раскинулась одна из главных дорог нашего мегаполиса, поэтому к шуму города я привык, но в то утро случилось действительно что-то экстраординарное. Ещё плохо соображая, я кинулся на балкон, дабы увидеть первую аварию за сегодня. Искореженный металл, некогда бывший автомобилем, дымился на обочине, к нему уже спешили редкие прохожие. Я тоже решил не отсиживаться в комфортной бетонной коробке, а посему уже через несколько минут стоял в толпе зевак рядом с дымящимся автомобилем. Многие шептались, кто-то снимал на происходящее на телефон, другие строчили бесконечные сообщения, никто даже не попытался подобраться к помятому автомобилю.

Подойдя чуть ближе, я стал прислушиваться к диалогам толпы:

– Машину расстреляли. Водитель погиб на месте – проговорил солидный мужчина с большой плешью.

– А стрелял-то кто? – спросила женщина с уродливой зеленой сумочкой.

–Да кто ж его знает? – отвечал мужчина, пожимая плечами. – Может вообще из окна палили.

–А если и по нам зарядят?! – внезапно спохватился молодой парнишка.

Но рассуждения людей прервали хлопки-выстрелы, раздавшиеся с другой стороны дороги. В одну секунду все эти мужчины и женщины, господа и дамы, превратились в сплошную массу и, давя друг друга, помчались прочь, не разбирая дороги. Кто-то падал, и, если не поднимался в ту же секунду, то тут же попадал под ноги бегущих сзади. Поднялся дикий крик, вопили мужчины и женщины, старики и подростки. И крики эти шли со всех сторон, абсолютно дезориентируя и приводя в животный ужас.

Откуда-то сзади, заглушая звуки толпы, послышались новые выстрелы. Где-то закричал человек, какие-то люди из толпы падали на землю, не то пораженные пулей, не то укрываясь от стрельбы. Проверять времени не было, ведь я и сам стал животным в этот момент. Всего лишь существом, борющемся за своё существование… Но тогда я про это не думал, я лишь мчался вперед, удирая от таинственной, неведомой опасности, безусловно несущей лишь смерть.

Я забежал в один из дворов, но царство анархии шло по пятам не давая передышки. И крики раненных, умирающих и просто безумно испуганных людей были гимном этого царства. Дворы сменяли друг друга, дома мельтешили перед глазами, все вокруг кружилось безумным калейдоскопом…

В конце концов я вновь оказался у родного шестнадцатиэтажного дома. Запыхавшийся, уставший и безумно измученный пережитым кошмаром. До подъезда оставалось всего ничего, но я не решался идти прямо по тротуару, а предпочитал пробираться по кустам. Возможно, именно эта осторожность и спасла меня. Ведь пока я переводил дух, из-за угла показался незнакомый мужчина лет сорока. В руках у него была охотничья винтовка и он, озираясь по сторонам, подобно настоящему охотнику, пробирался через городские джунгли. К счастью, меня он не заметил, зато Игоря – моего соседа-инвалида-почему-то сидящего прямо тут, у подъезда, приметил сразу. Особо не размышляя, мужик вскинул ружье, целясь в человека в коляске. Дикая ярость наполнило моё уставшее тело, и в пару прыжков я оказался рядом. Совершенно не думая, что творю, я ударил снизу по стволу оружия. Дуло двустволки поднялось, и в следующее мгновение прогремел выстрел. Я повалился на колени, не то оглушенный звуком, не то от пережитых эмоций. Незнакомец резко обернулся со злобой глядя на меня.

– Ты что творишь? – попытался я воззвать к его разуму. – Это же…

Закончить фразу мне не удалось. Что-то пробубнив сквозь зубы, охотник переломил ружье и уже начал вставлять патроны в оружие, очевидно, теперь желая пристрелить меня. Рывком поднявшись, я кинулся к Игорю, слыша, как за спиной клацает перезаряжаемое оружие.

Адреналин прибавлял сил, и я без особых усилий смог затащить коляску с человеком на ней в подъезд. Напоследок удивившись, что меня до сих пор не настигла пуля. Уже заходя в подъезд, я обернулся и с ужасом заметил, что мужчина, который минуту назад чуть не пристрелил моего соседа, уже сам лежит на земле. Его тело без жалости запинывали двое незнакомцев.

Через пару минут мы оказались с Игорем у меня дома. Не знаю зачем, но я потащил его на балкон, где следил за хаосом, царящем на улицах. Я обнимал этого человека, и вздрагивал от каждого выстрела, раздававшегося где-то там, внизу. И казалось, что нет больше никого в этом мире, что лишь наша маленькая компания сохраняла ту самую человечность, которую пыталась нам насадить цивилизация. Очевидно, неудачно…

Стемнело. Улица затихла, не было больше ни криков, ни выстрелов. Никто больше не расхаживал с оружием по бетонным артериям города, а если и ходил, то незаконно и такими уже занималась полиция. Под утро на дорогах показались вереницы поливальных машин и эвакуаторов, которые отмыли и прибрали город в кратчайшие сроки. Наступал понедельник, жизнь снова возвращалась в привычное русло. Снова заспешили вереницы людей в свои офисы и на заводы, на учебу и в магазины. Снова все эти толпы стали людьми, личностями, верящими в гуманизм. Будто и не было вчерашнего помешательства.

Я осторожно, стараясь не шуметь и не привлекать лишнего внимания, вернул коляску с Игорем к дверям его квартиры. Нажал на кнопку звонка и быстро скрылся. Не мог я больше смотреть в лицо Ларисы, не было в ней ничего человеческого…

После этого я вернулся домой, включил телевизор. Радостный ведущий, сидящий в светлой телевизионной студии, рассказывал про достижения Дня открытых убийств. Шли нескончаемые репортажи, где радостные жители из всех уголков страны с упоением рассказывали, как провели этот день, как с комфортом и совсем без страха прятались дома, или как делали то, что в любое другое время было запрещено. Потом шли данные статистики, мнения экспертов и снова слова, слова, слова…

Я как заворожённый слушал все это, не веря в то, насколько мир может изменить всего за один день. Совершенно разбитый я нажал на красную кнопку на пульте и Москва замолчала…