Помоги проекту - поделись книгой:
Вчера Привалов вернулся в землянку только под утро, Беспрозванных проснулся и уважительно спросил:
— Снова был на ничейной земле?
— Прогулялся малость.
— Один?
— Почему один? Вдвоем.
— С кем же, товарищ старший сержант? — Беспрозванных кому-то позавидовал.
— А с Дедом Морозом.
— Что, замерзли, товарищ старший сержант?
— Если бы замерз — лежал бы, а я вот, видишь, сижу на топчане, раздеваюсь, на твои глупые вопросы отвечаю…
Вокруг засмеялись, Беспрозванных отсел подальше от плошки в тень и замолк, обиженный.
А Привалов, едва коснулся головой своего сидора, сразу заснул.
Наверное, потому, что улегся Привалов на голодный желудок, ему приснилась полевая кухня. Странная картина представилась ему во сне — не Кастусь Матусевич стоит на приступке у походного котла, вооруженный черпаком, а Тапочкин.
На нем поварской халат, поверх халата пухлая полевая сумка, а в руке черпак с длинной-предлинной ручкой. Он накладывает всем маленькие-маленькие порции каши, маслом ее не сдабривает и объявляет, что добавки никому давать не будет. Шульга, заглянув в свой котелок, растерянно заморгал. К котлу выстроилась не одна, а две очереди. По какой-такой причине? Тапочкин предупредил: сперва он раздаст кашу тем, у кого нет родственников на оккупированной территории, а уже потом, если каши хватит, наскребет тем, у кого водятся эти самые родственники…
У спящего Привалова сосало под ложечкой, с голодухи его сон был беспокойным и непрочным…
За семь дней и ночей разведчики выведали о противнике многое.
Знали, где немцы достают воду и куда ходят за нуждой; ракетчик сидит в траншее у левого блиндажа, ужин раздают в половине седьмого вечера — немцы тогда долго бренчат котелками; патрули сменяются в семь вечера, в десять, в час, в три часа ночи и в шесть утра; караул ходит на смену левым ходом сообщения.
Капитан пришел к выводу, что южнее рощи Фигурная, где наша и немецкая траншеи ближе всего подходят одна к другой, разведчикам делать нечего. Нетрудно догадаться, что немцы там особенно внимательны.
Капитан облюбовал косогор, за которым лежало просторное, слегка холмистое поле; по этому полю и тянулась немецкая траншея с двумя блиндажами на флангах.
Обычно поиск предпринимали глубокой ночью, и последняя неудачная вылазка в соседней дивизии тоже состоялась перед рассветом. Есть основания предполагать, что теперь немцы в эти часы особенно настороженны.
Капитан решил провести операцию в девять вечера, когда патрули, вышедшие на посты в семь, уже основательно промерзнут, а кто-нибудь, возможно, успеет задремать.
Это на голодный желудок спится плохо, а после ужина начинает клонить ко сну, тем более если еще хлебнул шнапса.
Слушал сегодня Привалов план боевой операции и завидовал капитану — дошлый, головастый мужик! Разве стоящий разведчик может быть бесхитростным? И профессия-то у него до войны такая открытая была, вся на виду — инструктор физкультуры в рыбном техникуме. Правда, играл в шахматном турнире на первенство города Астрахани. Может, шахматы учат человека лукавить, скрывать свои истинные намерения, делать обманные ходы?
Не мешало бы и ему, Привалову, если жив останется, освоить шахматы. Это не стучать до одури костяшками домино — аж руки сбил! — как в госпитале, в команде выздоравливающих, и в дни, когда его группа захвата отдыхала перед поиском.
Только Беспрозванных отказался тогда от «козла» — то ли не умел играть и боялся вызвать недовольство партнера и насмешки противников, то ли нервничал в ожидании и ему было не до костяшек.
Обе группы обеспечения будут действовать на флангах, отрезая немецкую траншею с двумя блиндажами от всей системы обороны.
Вчера Беспрозванных обратился к капитану с просьбой. Ему пришлось для этого пробежать во время обстрела по ложбинке, по глубокому снегу.
— Прошусь, товарищ капитан, в левую группу обеспечения.
Беспрозванных сильно запыхался. Вот некстати, как бы капитан не подумал, что одышка — от волнения!
— Опять капризничаешь? Как тогда на занятиях? — снисходительно усмехнулся капитан. — А здесь война. Условно убитых нет, только безусловные. Слышишь, как противник лупит? Калибр сто пять миллиметров. Немецкие пушки без дела не ржавеют…
— Вот и мне хочется в самое дело…
— Почему же левая группа обеспечения ближе к делу, чем правая?
— А правый блиндаж у немцев фальшивый. Там жильцов нету.
— Откуда тебе известно?
— Ночью все было видать. Когда ракеты. Из блиндажа слева поднимался дымок, а справа чисто было. Не будут, однако, фрицы в холодину так ночевать. Небось топили бы печку. Что же, в одном блиндаже греются, а в другом мерзнут? Быть того не может!
— Наблюдение ценное. А Привалову доложил?
— Хотел было… Но знаете, как он меня слушает. Со смешком. И то до половины…
Капитан с любопытством поглядел на круглолицего плечистого парня. Давно ли тот, как мальчишка, барахтался в снегу и ползал по сугробам со своим тяжеленным мешком, а сейчас стоял, вытянувшись во весь рост, не кланяясь пролетающим снарядам.
«Смекалистый, однако, парнишка», — удивился Квашнин, а вслух сказал:
— Ночью проверю.
А утром в план предстоящей вылазки внесли поправки.
Капитан подумал-подумал и решил включить Беспрозванных в левую группу обеспечения с теми, кто дежурил на горушке, — с Шульгой и Джаманбаевым. Этой группе предстояло блокировать ход сообщения, ведущий от левого блиндажа немцев.
Наступил день, а точнее сказать, туманный вечер, который в разведотделе сочли подходящим для операции.
Лейтенант Тапочкин дотемна околачивался в землянке, давал наставления. Привалов же был уверен, что полезнее дать людям выспаться перед боем, основательно накормить их, проверить, у всех ли есть подшлемники, рукавицы, шерстяные портянки и нет ли у кого потертостей ног…
Если что и рассказывать в такие минуты, то лучше всего — чудное, веселое, любопытное, ну хотя бы про концерт, который состоится сегодня в Пустошке, в полковом клубе.
В полк приехала бригада фронтовых артистов. Привалов не поверил бы старшине, если бы сам сегодня не встретил клоуна у штабного блиндажа.
Привалов так удивился, что мотнул головой и протер глаза. Клоун ощупал пальцами свой утиный нос и объяснил: приходится приклеивать нос с утра в теплой избе, потому что пластилин боится холода, теряет свою эластичность. Если же загримироваться перед концертом, нос держаться не будет. Нос у клоуна такого калибра, ну просто — уйди с дороги. А кроме того, на клоуне какие-то эрзац-волосы под названием «парик»…
Капитан клятвенно обещал: если поиск пройдет успешно — всех разведчиков поведут на концерт. Но ведь до концерта еще целая вечность, а вернее сказать — полжизни, если учесть, что туда можно попасть, только благополучно вернувшись из разведки, а дорога в Пустошку пролегает через немецкую траншею и немецкий блиндаж…
Обитатели землянки торопливо натягивали ватные штаны, телогрейки и облачались в маскировочные халаты: на этот раз Ноль-ноль принес халаты заблаговременно.
Точнее было бы назвать их не халатами, а комбинезонами: широкие белые штаны надевают поверх валенок, к рукавам подшиты полотняные рукавицы. В случае надобности можно выпростать руку через прореху у запястья. Капюшон, скрывающий ушанку, стягивается шнурком, открытой остается только узкая полоска лица. Капюшон являет собой странный гибрид чалмы и бабьей косынки; при желании можно опустить еще вуаль из марли, а можно откинуть капюшон на плечи, чтобы открыть уши, если нужно вслушаться.
Привалов отказался от каски и предпочел ушанку. Старшина стал скандалить по этому поводу. Налицо нарушение установленного порядка: голову полагается бронировать. Но Привалов привел столько возражений! И шептаться, мол, неудобно, лежа в секрете, — опасаешься, что каски со звоном чокнутся между собой. А поскольку каска надета на самые глаза, даже два подшлемника не выручат, все равно железо холодит и глаза начинают слезиться… Ну а глядя на Привалова, отказались от касок солдаты из его отделения, за исключением долговязого Шульги; тот объяснил, что, поскольку ему труднее, чем другим, прятать голову, а пригибается он всегда с опозданием, каска ему нужна.
В тот день, пущей маскировки ради, был отдан приказ и оружие обмотать бинтами, насколько это возможно.
Апыла Джаманбаев забинтовал приклад автомата, погладил его рукой и глубокомысленно изрек:
— Когда ворона ласкает своего вороненка, она тоже говорит: «Мой беленький!»
Тем временем Привалов подпоясался своим ремнем о командирской пряжкой. Еще когда лежал первый раз в госпитале, он выменял этот пояс у безногого лейтенанта за две пачки махорки. На ремне висел весь его арсенал и цейхгауз — гранаты в полотняном подсумке, кинжал в ножнах, обмотанных бинтом, запасной диск в большом белом кисете и конечно же фляга.
Пристегивая к поясу флягу, Привалов продекламировал:
— Вот теперь можно сказать, что форма одежды действительно зимняя, — сказал Привалов весело. — Шинель быстро ветерком подбило бы… А кто из вас, товарищи, надевал когда-нибудь парадную форму?
Никто не откликнулся.
— Мне тоже не пришлось, — вздохнул Привалов. — Но лично наблюдал в Москве эту форму из окна госпиталя. И когда по увольнительной гулял. Ай да форма! Всюду золотой галун пущен, золотые пуговицы понатыканы. Обшлага кантом обшиты. Курсант и тот сверкает на солнце.
— Повседневные погоны тоже не пришлось покедова справить, — сказал Анчутин. — Обходимся фронтовыми.
— А есть вояки, загорают на «Пятом Украинском фронте», — проворчал Евстигнеев. — Пушки слышат, только когда на парадах, на салютах да на знатных похоронах палят. Вот кому житуха!.. Погоны у них золотые, аж в глазах рябит, а вставить запал в гранату не умеют. Знай разгуливают себе по тылу во весь рост, не пригибаются. Вынырнет им навстречу генерал — они и глазом не моргнут, не зажмурятся. В таком разе что главное? Главное — подход-отход. А я вот уже и не помню, когда строевым шагом ходил. Не забыть бы, как устав нашему брату приказывает: стоя в строю, видеть грудь четвертого человека справа…
Евстигнеев долго еще прохаживался по адресу тыловых служак, затем молча понаблюдал за тем, как Привалов подвязывает к поясу противотанковую гранату. Но так как долго молчать не умел, пустился в воспоминания о своих встречах с немецкими танками.
То было осенью сорок первого года, на Можайском направлении, где-то восточнее станции Дорохово, в том месте, где Минское шоссе подходит впритык к Можайскому. Тогда у них, в 82-й Сибирской стрелковой дивизии, не было в обращении ни противотанковых ружей, ни противотанковых гранат, а только зажигательные бутылки и связки гранат.
Евстигнеев отругал наших оружейников, которые не придумали вовремя, как найти управу на танки.
Беспрозванных полюбопытствовал, что это за связка гранат, и Евстигнеев степенно разъяснил ему, как с ней управляться. Гранаты РГД связывали обрывком провода: четыре рукоятки в одну сторону, пятая — в обратную. Вот за рукоятку этой пятой гранаты, поставленной на боевой взвод, и нужно было браться при метании.
— Тяжела связка до невозможности, — вспоминал Евстигнеев невесело. — Никак далеко не кинешь. А ведь ее полагается из укрытия швырять. Где таких силачей набраться? Вот Ивану Поддубному, или знаменитому Ивану Заикину, или русскому богатырю Ивану Шамякину такой гостинец пришелся бы по руке.
— Напрасно нашего Ивана позабыл, — Привалов подмигнул в сторону новенького. — Он бы в той компании не стушевался.
Теперь и в голову никому не приходило тягаться силой с новеньким. Особенно после того, как тот взял и на глазах у всех вытянутой рукой поднял за конец штыка винтовку, положенную на пол землянки.
— Пока силенки хватает, — согласился Беспрозванных простодушно.
— Я два раза убедился, — хмыкнул Привалов. — Когда ты мне руку чуть не открутил. И когда на горушке в снег меня вминал. Но ведь в разведке не только друг дружку на лопатки кладут…
— Мешки с овсом ты здоров таскать. Мог бы на мельнице грузчиком работать, — захохотал Ноль-ноль.
Сегодня Ноль-ноль из землянки не уходил. Он суетился, как всегда перед вылазкой, покрикивал на всех, торопил с переодеванием. Только Привалову он не решался делать замечаний.
Помкомвзвода знал свое дело. Он был сверхсрочником еще до войны, а в должности этой состоял восемь лет. И звание у него «старшина», и выполняет он обязанности старшины.
Привалов ниже по званию — старший сержант — и по должности — командир отделения, — а все-таки помкомвзвода держит себя с ним как подчиненный. Может, потому, что сам помкомвзвода в разведку никогда не ходит и является во взводе, так сказать, начальником тыла? Может, потому, что Привалов знает о слабости помкомвзвода — тот прикладывается к водочке сверх нормы. А может, потому, что характером Привалов потверже и помкомвзвода теряется, когда тот начинает над ним подтрунивать? Лучше поддакивать Привалову, когда он вышучивает кого-нибудь, хотя бы потому, что в это время он оставляет в покое самого помкомвзвода.
Каждому, кто натянул белый комбинезон и надел на себя все снаряжение, Ноль-ноль командовал: «На месте бегом!!!» Это делалось для того, чтобы во время поиска ничего не гремело, не бренчало, не звенело. А подавал Ноль-ноль команду так громко, словно на другом конце оврага его должны были услышать ездовые батареи и повара кухни.
Беспрозванных тоже облачился в ватное обмундирование и подогнал снаряжение по всем правилам. Ноль-ноль ни к чему не мог придраться и сказал одобрительно:
— Чем не разведчик?
Да, в строевой записке, которую помкомвзвода ежедневно представлял по инстанции, Беспрозванных числился в разведчиках, ему полагалось и соответственное довольствие. Но сам он, прилежно изображая бег на месте, понимал, что называться разведчиком еще не может…
Настоящий разведчик знает больше, чем рядовой солдат, и это неведомое простым смертным знание отражается во взгляде, в выражении лица, в манере разговаривать, в выправке, в том, как он сдержанно молчит, когда при нем рассказывают всякие фронтовые были-небылицы. Даже в том, как он подгоняет свое обмундирование и снаряжение, — во всем. В отличие от простого смертного разведчик все меряет особой мерой — и храбрость, и сноровку, и жестокость. Разведчик больше предвидит, чем простой смертный, он должен быть зорче, смекалистей, сноровистей, хитрее, потому что, если он однажды не перехитрит противника, весь остальной солдатский опыт уже никогда ему не потребуется.
Понял это Беспрозванных совсем недавно, и это понимание было верным признаком того, что он пришел сюда по праву, что он укоренится в разведке…
Сегодня он был по-хорошему спокоен.
Потому ли, что уже переволновался в тот вечер, когда поиск отменили?
Или занятия на горушке придали ему уверенности?
Или пообвык, ползая по ничейной земле?
Но, если он в самом деле не волновался, почему так плохо запомнились подробности этого вечера?
Он бросил прощальный взгляд на землянку, переступил порог, откинул полог из плащ-палатки. Но совершенно не помнил, кто еще оставался в помещении и следом за кем вышел.
Когда шли гуськом по оврагу, было темным-темно. Небо почернело, так что дымки, шедшие из труб землянок и блиндажей, ютившихся в овраге, походили на пар. Он смутно помнил, что прошел мимо той батареи, где взял мешок с овсом, прошел совсем рядом с орудийным передком — в темноте не видно даже конца дышла, задранного кверху.
Не помнил он и того, как разведчики разбились на свои группы — группу захвата и правую и левую группы обеспечения. Где-то еще готовилась группа прикрытия, но она состояла из бойцов стрелковой роты.
А что же он запомнил?
Запомнил немецкую ракету, которая загорелась над ними, когда уже подползли к колючей проволоке. При ее колдовском скоротечном свете было видно далеко вокруг, как днем.
Он припал к снегу, нет, не припал — с силой вжался, вдавился в снег каждой частицей своего тела.
Оказывается, это сущее мученье — сознательно не двигаться, лежать на морозе не шевелясь, совершенно неподвижно.
Он увидел перед собой что-то темное. Подполз ближе — из снега торчали стебли репейника. Стебли были сухие-пресухие, а снег удерживался лишь на колючих комочках. Он протянул руку — стебель выдернулся так легко, словно был просто воткнут в снег.
Он испугался, что немцы подняли боевую тревогу, а это была ординарная ракета. Патрули пускали их время от времени, перемигиваясь между собой и удостоверяя, что бодрствуют.
После того как немецкие патрули заступали на свои посты, они долго перекликались друг с другом очередями из автоматов, подбадривали себя.
Затем перекличка патрулей затихла, и пришла тишина, обманчивая тишина переднего края.
Но нужно лежать, зарывшись в снег, — четверть часа? полчаса? — и ждать, пока патрули изрядно промерзнут, основательнее закутаются, пока их начнет клонить ко сну.
Тем временем саперы подсаживают друг друга и бесшумно, цепко карабкаются вверх по обледеневшему косогору.
Поделиться книгой: