По Старой Смоленской дороге

И разведчицкий халат Матусевича нежданно-негаданно превратился в поварской.

Помкомвзвода, громогласно смеясь, назвал Матусевича заместителем повара по разведке, но Привалов выругал помкомвзвода: он не разрешал подтрунивать над «выдвижением» товарища.

Кто повеселел в связи с переводом Матусевича, так это Три Котелка. Появился на кухне свой человек, теперь можно рассчитывать не только на первую, но и на вторую добавку…

Новичок, конечно, меньше всех был виноват в этой истории и не знал, что ему отвели на хвойных нарах место Матусевича.

Привалов постоянно сравнивал новенького с Матусевичем, сравнение было не в пользу новенького и вызывало глухое раздражение. Привалов понимал, что не прав, но раздражение не проходило. А есть правило, хоть оно и не записано ни в одном воинском уставе: плохое настроение отделенного неминуемо отражается на подчиненных…

Привалов внимательно посмотрел на Беспрозванных — глаза у того блестели, лицо светилось горячим азартом. Но признаки возбуждения во многом схожи с признаками страха. И волнение новенького, когда он просился в группу захвата, послужило ему плохой аттестацией — Привалов от него отказался.

Беспрозванных сидел на хвойных нарах, притулясь к бревенчатой стене. Чтобы не расстраиваться, он обращался памятью к прошлому. С кем из приятелей не успел попрощаться в леспромхозе, когда его ночью вызвали повесткой в военкомат? И сколько суток шел их воинский эшелон из Сибири? И как звали ту хохотушку с кудряшками, подавальщицу в столовой запасного полка? И какой последний фильм смотрел он, когда стояли в Калуге на переформировании?

Но все эти несвязные воспоминания оборвал новый приказ: сегодня ночью он отправится за контрольным пленным.

Правда, его не включили в группу захвата. Но Беспрозванных вместе с Шульгой и Джаманбаевым составил одну из групп обеспечения. Это тоже не прогулка с увольнительной в кармане по Калуге. Не случайно помкомвзвода спросил, приходилось ли ему пускать в дело кинжал…

Беспрозванных был далеко от немецкой траншеи, нога его не ступила еще на ничейную землю, но мысленно он уже выбыл из расположения батальона. А село Пустошка, где в полуразрушенной церкви приютился полковой клуб, вдруг отодвинулось за тридевять земель, в далекий-далекий тыл…

Громче всех разговаривал Евстигнеев, он опять ругал старшину, и, уже засыпая, Беспрозванных услышал его ворчливый голос:

— Пока ему в уши воды не нальют, он и головой не качнет…

В самом деле, почему горластый помкомвзвода до сих пор не притащил белые халаты? Все знают, что эти халаты загодя подогнали, починили, выстирали и выгладили для сегодняшней срочной надобности.

А Привалов вспомнил такой несчастный случай: разведчиков впопыхах нарядили во влажные халаты. Халаты задубели на морозе и стали шуршать. Каждый шажок порождал шорох. Проклятье! Только тыловые крысы не знают, что шорох на ничейной земле или в тылу врага хуже грохота у себя в траншее. Те сволочные халаты чуть всю заутреню тогда не испортили.

Пора уже и в самом деле наряжаться-снаряжаться.

И только Евстигнеев еще раз успел об этом сердито напомнить, как в облаке пара, ворвавшегося в землянку, возник помкомвзвода Храпченко. Его отличительные черты — зычный голос и мнимая пунктуальность; вот откуда прозвище Ноль-ноль.

— Отбой!!! — заорал Ноль-ноль, на радостях он уже успел приложиться к фляжке.

Все сразу загалдели, захлопотали, засуетились, стаскивая с себя телогрейки, ватные брюки. Только теперь стало очевидно, в каком сдержанном напряжении жила землянка весь вечер.

Новенький тоже почувствовал несказанное облегчение. Словно сбросил плиту миномета, которая оттянула плечи. Смог наконец вольготно повести плечами, разогнуться в рост, насколько позволяла землянка.

Он стеснялся чувства облегчения, вызванного отсрочкой предстоящей вылазки, словно такое чувство порождено трусостью.

— Седьмая пятница на неделе, — Привалов строго посмотрел на Беспрозванных, который торопливо снимал с себя ватник.

Привалова разозлил отбой: снова сидеть у моря и ждать скверной погоды.

Краем уха он слышал, что генерал намеревается присвоить ему звание младшего лейтенанта. Ему не повредила бы сегодняшняя вылазка. И вопрос со званием решился бы быстрее. Ему не терпелось получить офицерскую портупею и полевую сумку в дополнение к планшету, который подарил генерал.

— А я, между прочим, уже давно догадался, что мы сегодня пустой номер тянем, — похвастался с досады Привалов, — у меня свои разведданные!

Он хотел изобразить дело так, будто был осведомлен о планах командования лучше, чем все остальные.

3

Назавтра капитан Квашнин шепнул Привалову, почему отменили ночной поиск.

Соседа слева постигла неудача — там безуспешно пытались захватить контрольного пленного. Во время вылазки потеряли двух разведчиков, в том числе командира группы. И что еще плохо — убитых не сумели утащить с собой, оставили на «нейтралке».

— Придется нам сделать оперативную паузу, — вздохнул капитан.

Привалов был раздосадован неудачей левого соседа, она только усложнит будущий поиск. Привалов, удачливый и самонадеянный, был в глубине души уверен: если бы его послали за «языком» на том участке фронта, он не вернулся бы с пустыми руками.

А сейчас немцы наверняка приняли дополнительные меры предосторожности. Идти в поиск, когда фашист держит ухо востро — заранее поставить себя в неблагоприятные условия, пожертвовать элементом внезапности.

Капитан понимал, почему в дивизии, в армии, в разведуправлении фронта так жаждут заполучить контрольного пленного, почему подполковник, отдавая приказания, связанные с этой вылазкой, был подчеркнуто сух и не сбивался с официального тона — он вел себя так только в самые трудные минуты.

После кровопролитных летних боев в верховьях Днепра, после боев за Ельню и Смоленск в конце лета наступило относительное затишье в осенние, предзимние и зимние месяцы. Противник не предпринимал наступательных действий, не до того было после Орловско-Курской битвы, он совершенствовал свою оборону.

Однако нет ли подвоха в этом затишье? Может, противник перебросил какие-то дивизии на другое направление и хочет удержать здесь фронт малыми силами? А в случае надобности оторвется от наступающих и заблаговременно, без потерь, отойдет на заранее подготовленный рубеж?

Чтобы лучше подготовиться к поиску, капитан Квашнин надумал провести тренировочные занятия.

Километрах в двух с половиной от линии фронта находилось село Пустошка, которое, кстати сказать, соответствовало сейчас своему названию. Штабные разведчики вместе с Квашниным высмотрели за околицей Пустошки местность, очень схожую с той, где предстояло провести вылазку. Такой же косогор с обледеневшим склоном, а за ним такое же открытое всем ветрам холмистое поле.

По ближнему краю поля у противника тянется колючая проволока, а по дальнему, западному, краю — траншея с двумя блиндажами на флангах. От блиндажей этих, под прямым углом к траншее, идут ходы сообщения в глубь немецкой обороны.

Фронт стоял недвижимо с осени, и Квашнин знал даже такую подробность: немцы воткнули колья проволочного заграждения в лунки, а с первыми морозами залили те лунки водой, чтобы колья схватило льдом и нельзя было их выдернуть. Капитан про себя похвалил немцев за сообразительность — он всегда отдавал должное смекалистому противнику.

На горушке, за околицей Пустошки, саперы выдолбили-отрыли несколько окопов и соорудили блиндаж, в нем поселились четыре разведчика. Они должны обороняться от группы Привалова, которая втихомолку подберется к блиндажу, чтобы блокировать его и захватить «языка». Трассирующая пуля, пущенная вверх кем-нибудь из обороняющихся, приравнивалась к ракете. По условиям игры достаточно было отнять у обитателя блиндажа ушанку — «язык» захвачен. А если ушанку снимали с атакующего, тот зачислялся в условно убитые.

Беспрозванных надеялся, что Привалов возьмет его к себе под начало, но не дождался приглашения. Может, старший сержант обиделся? Эх, не нужно было так сильно прижимать его руку к столику и так долго не отпускать!

Беспрозванных включили в гарнизон учебного блиндажа.

Он долго переминался с ноги на ногу и наконец обратился к капитану:

— Окажите содействие, товарищ капитан. Увольте из фрицев…

— Откуда уволить? Не понимаю!

— Ну, в общем, с той горушки, — Беспрозванных кивнул в сторону Пустошки. — Меня теперь иначе как фрицем и не зовут…

— И кому такое пришло в голову? — пожал плечами капитан. — Ну пускай тогда приваловцы называются «красными», а вы — «зелеными».

— А нельзя мне за «красными» числиться?

— Числиться — проще пареной репы. Вообще в жизни нет ничего проще, чем числиться. Вот контрольного пленного взять… А ты посмотри на всю вылазку с точки зрения противника… Полезная, брат, штука. Лучшее наглядное пособие!

Беспрозванных стоял понурясь. Капитан похлопал его по богатырскому плечу:

— Ну пускай будет, как в шахматах, — «белые» и «черные». Я вот перед вылазкой всегда поворачиваю карту вверх ногами. Поглядеть чужим глазом. Ты в шахматы играешь?..

— Разве в поддавки…

Капитан отмахнулся:

— Шахматисту очень полезно поглядеть на доску со стороны противника.

Капитан ушел по своим делам, а Беспрозванных тяжело вздохнул ему вслед. Значит, такая у него доля — изображать фрица вместе с тремя другими неудачниками.

На первом же занятии выяснилось, что он не умеет ползать по-пластунски — отрывает от снега локти, колени, становится на карачки, елозит на четвереньках.

— Голову спрятал наподобие страуса, а вся казенная часть торчит наружу, — заметил Привалов под общий смех.

Назавтра Беспрозванных выпросил у ездовых соседней батареи мешок овса и таскал этот четырехпудовый мешок по снегу. Он хватался за ушки или завязку мешка и волок его за собой с мученическим усердием. Хорошо еще, что мешковина попалась добротная.

— Овес-то нонче почем? — спросил Привалов, стоя над взмыленным парнем.

Тот молча вытер пот, заливающий глаза. Не сразу отдышишься после такой работенки, не найдешься что ответить. Да и не слышал Беспрозванных этого выражения, оставленного в наследство горожанам вымершими извозчиками.

Разведчики из группы Привалова («белые»), посмеялись и отпустили еще несколько шуток в адрес новенького. Кто-то упомянул про поросенка в мешке, кто-то предостерег его, чтобы самого невзначай мешком не прихлопнуло.

Привалов любил, когда вокруг него собирались, когда его шутки вызывали веселые отклики, но сам слушать не умел: перебивал, понукал собеседника.

Беспрозванных вновь принялся бороздить снег, теперь уже не отрывая подбородка, локтей и колен, — что называется, пахал лбом землю.

— Ты бы хоть обмундирование пожалел, — усмехнулся Привалов, когда через несколько дней проходил мимо лежащего на снегу Беспрозванных, неразлучного с мешком. — У тебя уже, наверное, и пуп стерся.

— Зато живот стал шершавый, — добродушно откликнулся Беспрозванных. — Умею теперь лежа ходить. И даже бегать!.. А обмундирование давно списано. Старшина выдал из бэу…

Солдатом он оказался весьма старательным, и комендант учебного блиндажа, командующий всей группировкой «черных», сивоусый Евстигнеев был им весьма доволен.

А Беспрозванных сдружился с теми, кто оборонял блиндаж на горушке, изображая фрицев, — с ворчуном Евстигнеевым, с Шульгой, вечно грызущим сухари или жующим всухомятку пшенный концентрат, и с невозмутимым философом Апылой Джаманбаевым.

Можно заслушаться, когда киргиз рассказывает о высоких горах Тянь-Шаня, о горных пастбищах — джейляу, о том, как змеи, скорпионы и другая нечисть панически боятся баранов, так что пастухи, перед тем как улечься на ночлег, расстилают в кибитке кошму, свалянную из бараньей шерсти, и тогда можно спать, не боясь ядовитых гостей…

Вот если бы можно было расстелить такой волшебный коврик при входе в блиндаж, чтобы спать в безопасности! А Беспрозванных не смыкает глаз, зябнет, ежится ночами в окопе — всегда можно ждать нападения «белых».

Однажды перед рассветом Привалов со своей группой скрытно выполз на горушку, но потерпел поражение. Он полагал, что гарнизон Евстигнеева окопался где-нибудь при входе в блиндаж, а «черные» его перехитрили.

Вечером Беспрозванных отрыл секретный окоп в стороне от блиндажа, чуть ли не на самом краю оврага. Он пропустил «белых» к блиндажу, а сам пополз за ними.

Через минуту он вскочил на ноги, навалился сзади на кого-то, сграбастал и ткнул головой в снег, да так, что тот едва не задохнулся. А потом перевернул противника на спину и сорвал с него ушанку.

— Увалень, а поворотливый! — Привалов с трудом отдышался; он уже понял, в чьи объятия попал. — И глаз у тебя чуткий. Темень-то какая…

— Я по происхождению охотник, — сообщил Беспрозванных извиняющимся тоном. Он никак не думал, что это сам Привалов так опростоволосился. — Отец меня с малолетства к тайге приучил. Били зверя из охотничьей шомполки. И на медведя ходили…

— Тебе, по-моему, и шомполка не нужна. — Привалов потер уши. — Можешь без всякого оружия один на один с медведем схватиться. Все ребра у меня пересчитал и со счета не сбился.

Беспрозванных великодушно протянул Привалову его ушанку.

— Не имею права, — отказался Привалов, снова потирая уши. — Покойник я на сегодняшний день, понимаешь? Условно убитый…

Назавтра Привалов «воскрес». Капитан взял с собой его и еще несколько разведчиков в боевое охранение. Они повели наблюдение за противником на том участке, где был намечен поиск.

Беспрозванных тоже включили в разведгруппу, и, перед тем как покинуть учебный блиндаж на горушке, он отнес мешок с овсом в овраг, где жили в землянке ездовые, где ютились под навесом батарейные лошади.

4

Южнее рощи Фигурная наши и немецкие позиции, разделенные глубоким оврагом, сходятся совсем близко, метров на восемьдесят.

Склоны оврага заминированы, опутаны колючей проволокой и спиралью Бруно. Когда немцы разговаривают в траншее и ветер дует в нашу сторону, он доносит в боевое охранение отдельные слова, а когда безветренно — слышен лишь гул голосов.

Однажды, когда ветер дул со стороны противника, в охранении услышали, как немцы орали:

— Эй, Иван! Какой сегодня есть пропуск? «Мушка»? Давай меняй! Яволь! Унзер цукер, твой водка…

В начале зимы был случай — один солдат принялся дразнить немцев валенками. Немцы сильно мерзли, а наши только что получили теплое обмундирование. Вот солдат разулся, насадил валенок на ручку лопаты и выставил над окопом боевого охранения. Немцы со зла прострочили валенок из пулемета — только клочья войлока полетели, а лопату выбило из рук. Солдат долго матерился и клял немчуру, которая не понимает шуток. А Тапочкин сделал ему строгое внушение за порчу обмундирования. Он записал в свою книжечку фамилию солдата и пометил: «Заигрывание с противником».

Тапочкин и сейчас, к явному неудовольствию Привалова, торчал среди разведчиков на переднем крае; у него это называлось «обеспечивать операцию».

Он никогда не совершал поступков, которые дали бы основание подозревать его в трусости. Он даже участвовал в двух вылазках через линию фронта. Но ходил Тапочкин в тыл противника не потому, что это было насущно необходимо, а для того, чтобы можно было доложить об этом начальству.

Когда разведчики ползли вдоль боевого охранения по ничейной земле, они попали под сильный огневой налет. Тапочкин, как и все остальные, осторожности ради плюхнулся в снег, прикрыв при этом голову полевой сумкой, с которой не разлучался.

Привалову тоже полагалось броситься плашмя на снег и переждать, пока пропоют осколки. А он, не пригибаясь, подошел к Тапочкину, нахально уселся рядом, похлопал ладонью по его сумке, заглянул в глаза, расширенные от страха, и сказал:

— Липовая у тебя броня. Бумажки на переднем крае не в цене. Разве на самокрутку. Или если подошла нужда оправиться…

— Позволяешь себе лишнее, старший сержант!

— Слова первой необходимости.

Тапочкин колючим взглядом поглядел из-под полевой сумки на Привалова:

— Разведчик ты заметный, а поведение твое невыдержанное, старший сержант. Можешь пострадать благодаря пустяку…

Привалов отполз, так и не поняв, что Тапочкин имел в виду. «Похоже, угрожает „анкетная душа“», — усмехнулся он про себя.

Привалов не мог простить лейтенанту дурацкой истории с Матусевичем. Как он пригодился бы в предстоящей операции! А теперь вместо Матусевича капитан взял в боевое охранение новенького.

Вот неотесанный медведь! Так припечатал его тогда к снегу, словно решил таким способом утрамбовать площадку перед учебным блиндажом. Силенкой бог не обидел, но что это за разведчик, если он не умеет по воронке определить — снаряд здесь рванул или мина? Даже ребятишки из Пустошки, которые прятались в погребах вместе с родителями, знают, что мина оставляет круглую воронку, а снаряд — грушевидную, и по острию воронки определяют, с какой стороны прилетел гостинец.

Не умеет Беспрозванных по звуку определять, какой бьет пулемет.

— Пулемет ихний заработал, — прислушался Шульга, для чего высунулся из окопа, — станковый.

— Откуда вы знаете? — удивился Беспрозванных.

— Эх ты, молодо-зелено! Станковый бьет, а ручной строчит. У станкового звук более ровный. А ручной вроде дребезжит…