Механикус практикус

Виктор Крыс

Механикус-практикус

Глава 1. Ночь воспоминаний. Все, что я знаю

− Кто я? — яростно кричал я на свое отражение в зеркале. Мои губы дрожали от страха и усталости, и я решился сказать то слово, которое не знал ни один горожанин, и твёрдым голосом с нескрываемой угрозой я потребовал ответа. — Кто я, блять?!

Но некому было мне ответить, в комнате был лишь я, моё отражение в зеркале и тьма, что неотрывно смотрела на меня. Она то точно знала ответ на мой вопрос, но она никогда не ответит мне.

Вокруг меня ожесточено бесновалась тьма, тени, плясавшие на стенах моей спальни, словно нападали на свет, что шёл от маленькой самодельной свечи в моей руке, что нещадно чадила, обжигая своим дымом мои глаза, заставляя их слезиться. Тьма разрывала и пожирала любое светлое пятно в комнате, она сожрала бы и меня если бы могла, но это не было в ее силах, и языки тьмы, плясавшие в комнате, лишь облизывали меня, кидая тень на мое усталое лицо.

Тусклый свет от маленькой свечи отражался от мутного зеркала, в которое я внимательно вглядывался, и от меня не скрылось то, что тени, словно живые, не дают свету попасть на мою кровать. Простая деревянная кровать словно жертвенное ложе притягивала мой взгляд, она пугала меня и в тоже время сладостно, беззвучно звала лечь на её перину и забыться сном, что для меня было сравнимо с самоубийством. Я вновь всмотрелся в свое отражение в зеркале, в простоватое лицо пятнадцатилетнего мальчишки, серые, безжизненные глаза. Темные круги под глазами от недосыпа не красили меня, как и слипшиеся от пота серые волосы, в которых уже виднелась седина. И это в пятнадцать лет. Я смотрел на себя с ужасом и страхом, постоянно поглядывая на кровать, понимая, что мне скоро придется лечь на неё.

− Я Джон Камора, — уверенно проговорил я своему отражению, и мое дыхание затрепало пламя свечи. Тьма сгустилась вокруг, а мои губы задрожали, произнося слова, которые я повторял каждый раз когда ложился спать. — Я Джонни? Камора?

Но отражение не ответило мне, пламя на огарке потухло и единственный источник света в комнате пропал. Тьма поглотила меня. И лишь тусклый свет от луны, что пробивался сквозь закрытые ветхие ставни, скупо освещал комнату.

В лунном свете даже собственное отражение казалось мне чужим, на меня словно смотрел бледный мертвец, а не мое отражение. И я решил вновь задать ему свой жизненно важный вопрос, на который не мог ответить никто в городе и, возможно, во всем мире.

− Кто я? — мои губы дрожали, мне было плевать на всех сейчас, я хотел знать то, что все вокруг знали, но я этого был лишен, и вновь я тихо произнес свой вопрос, но иными словами. — Кто я, блять?!

Незнакомое этому миру слово разорвало тишину, как молния пронзает тьму в ночном небе, заставив на мгновение замереть все вокруг, так и мое слово заставило мир дрожать от напряжения. Но, несмотря на это, отражение в зеркале мне так и не ответило, продолжая смотреть на меня своим серым, мертвым взглядом. Печально вздохнув я повернулся к кровати, измученно улыбнулся ей и, подобрав с пола измятый коробок спичек, вновь зажег свою свечу, и испытывающе посмотрел на свое отражение и несмелую улыбку, что появилась на моих губах. И страх вновь захватил мою душу, а руки задрожали от нахлынувших воспоминаний.

Я прекрасно знал, кто будет меня ждать в зеркале когда я вновь открою глаза после сна, и это будет уже не моё отражение. Ведь за мной придут Они.

− Не сейчас, — тихо приказал я себе не вспоминать о тех, кто приходит за мной каждую ночь. — Не сейчас, Джонни, не сейчас, не думай о них…

Настали уже третьи сутки без сна, больше всего на свете я хотел уснуть и больше не проснуться. И было наплевать уже на то что мне снится, и кто или что приходит за мной, мне каждый раз перед сном хотелось умереть. Но там, в соседней комнате, сопя маленьким носиком и обнимая сшитого из разноцветного тряпья мною медведя, спит она, моя маленькая сестрёнка, как она себя называет, и без меня она будет горько плакать.

И лишь это останавливало меня от того, чтобы разбить зеркало и окровавленным осколком стекла дрожащими пальцам перерезать себе вены, залив кровать кровью. Вот тогда я наконец смогу уснуть, сладким, вечным сном без сновидений, и больше никогда не просыпаться и не мучатся, но пока у меня есть Она я буду жить. Ведь мне есть для кого жить, есть та, что будет плакать над моим телом.

И сейчас главное понять кто я, и это уничтожит все мои проблемы, даже те, о которых я без страха не могу и подумать.

−На вопрос кто я могу ответить лишь только я, — тихо и несмело проговорил я и мое дыхание вновь затрепало пламя свечи. — Ответ в моей памяти, только в моей.

Я не помнил ничего из того, что помнит каждый ребенок, мне неведомо кто моя мать, я не знаю что такое радость от подарков на свои дни рождения. Я не знал своего имени, я не знал ничего, и даже девочка, что назвалась моей сестрой, казалась абсолютна чужой. Имя казалось чужим, фамилия и даже отражение в зеркале не были моими, и мне сложно было поверить что я подросток, я должен был быть иным, но вот каким должен быть настоящий я?

Сев на пол и скрестив ноги я поставил свечу перед собой, и взглянув в последний раз на свое отражение закрыл глаза. Ответ мог крыться в моей памяти и я умел погружаться в то, что я проживал либо видел так, что казалось будто проживаю вновь и вновь события моей жизни. И надо было начать с первого, очень неприятного воспоминания, и волевым усилием, я заставил себя вспомнить.

Вспышка света ослепила меня, а голове послышался щелчок:

Меня охватило бессилие и я начал задыхаться, я попытался вновь открыть глаза, но уже растворился в своей памяти

Легкие пылали, а холодные руки уже не могли двигаться, далеко вверху в синеве виднелся багряный свет заката. Тонуть было страшно, но в то же время спокойствие царило в моей душе. Я чувствовал как сдавливает меня на глубине, как поток морской воды взяв меня в свои холодные объятия желал забрать меня навсегда в свои глубины, унести с собой все, что было у меня, и вот мое сердце делает свой последний удар. Мой разум потух в уверенности, что мои глаза не откроются больше никогда. И именно в тот момент я знал кто я, вода словно очистила мою память, я умер, закрыв глаза раз и навсегда.

Но судьба решила иначе, я закрыл глаза чтобы, когда вновь их открыть, увидеть перед собой холодные, серые, каменные стены, а под собой ощутить солому. Я знал на чем лежу, я понимал что передо мной стены, сделанные именно из скального камня прибрежной зоны моря, и даже чьи-то слова, что доносились до меня из-за двери, были понятны. Но вот мое имя, возраст и кто я мне было неизвестно. Я хотел закричать от ужаса, но бессилие сковало меня, биение сердца и частое дыхание это все, на что я был способен.

− Я потерял себя, — осенила меня простая мысль в голове и принесла с собой вопрос. — Кто я, кто я такой?!

В голове все кричал один и тот же вопрос, он бился в моей голове так ясно и так громко, что сводил меня с ума.

А голоса, что недавно звучали еле слышимо, вдруг стали четче, словно источник этих звуков приблизился ко мне. И я, пытаясь отвлечься, начал к ним прислушиваться ведь они говорили обо мне.

− Джек, спасенному не место в тюрьме, — проговорил спокойный голос мужчины. − Его место в приюте, в палате для заболевших.

− Директор Кенс Герато, если вы ко мне обращаетесь бесцеремонно, по имени, при исполнении мною должностных полномочий, отвечу вам так же, не церемонясь, как и главе госпиталя, — с ленцой проговорил грубый, властный голос. — Мне плевать на то, что ты там думаешь, но пока этот пацан не скажет, где затонул корабль, он не покинет стен моего форта!

− Уважаемый начальник порта, Брамс, я, Кенс Герато, официально уведомляю вас, что сообщу кланам, весьма заинтересованным в поисках выживших после кораблекрушения, о том, что вы удерживаете одного из их членов, — сухо проговорил твердый голос, в котором слышались стальные нотки несгибаемой воли. — И подвергаете их человека опасности, не дав мне заняться его лечением и восстановлением.

− Подожди, Кенс, мы же столько дружим, парень точно не клановый! — удивленно и несколько испуганно проговорил один из беседующих, что всего мгновение назад упивался своей властью. — Ты желаешь мне смерти?

− Нет, Джек, я желаю, чтобы твои мозги наконец заработали, — четко проговорил Директор Кенс. — Когда после таких бурь, после стольких дней как авангард торговых кораблей покинул порт и внезапно погиб в шторме, разве когда-нибудь спасался кто-то, не состоящий в клане? Я не помню ни единого случая, чтобы после подобного шторма и спустя столько дней как торговый корабль погиб где-то в море выжил кто-то, кто не принадлежит к клану. Кто из простых людей способен на это, Джек?

− Он из прислуги, на нем нет никаких украшений кроме медальона, — практически потухшим голосом проговорил начальник порта. — На его руке нет клейма, лишь шрам в виде креста, он не клановый.

− Ты сам-то веришь в свои слова? − с усмешкой спросил Кенс.

− Нет, — хмуро ответил ему Бранс. — Может добить его? Как думаешь?

− Бранс, ты совсем одурел от страха? — закричал Кенс и я услышал звонкий, словно хлыст, удар. — Ты кому посмел об этом сказать? Я же тебя сейчас прикончу!

− Лучше ты, чем клановые, — сдавленно и без эмоций проговорил Бранс. — Ведь на докладе метеорологической службы, на основании которого порт города Гано выпустил караван кораблей, стоит моя подпись. Там были тысячи клановых, и тот мальчишка, что сейчас в камере, единственный выживший. Он может помочь в поисках.

− Мальчика доставь ко мне в приют, — устало проговорил Кенс. — А к тому времени, когда прибудут клановые ищейки, ты будешь жить в моем доме со своей семьей. Сегодня вечером жду тебя и Агнес вместе с малюткой Сири. Когда-то меня боялись кланы, настало время им вновь вспомнить о старом чистильщике.

− Спасибо, Кенс, — практически неслышно проговорил Бранс.− Спасибо, я этого не забуду.

− Поживем увидим, насколько коротка у тебя память, Бранс, — рассмеялся Кенс и совсем рядом со мной скрипнул тяжелый засов.

А я за эти минуты бодрствования так вымотался что вновь начал проваливаться в спасительный сон, слабость овладела мной и я закрыл глаза. Всего мгновение спустя я ощутил, как меня скручивает судорога и как все тело начинает пылать, а в голове начали звучать чужие голоса. Чужие крики заглушали даже мои мысли и создавали нестерпимый гул, а затем перед моими глазами развернулся новый мир, в котором кипело сражение не на жизнь, а на смерть.

Оглушающий щелчок в голове словно переключил во мне что-то и вдруг я начал проживать чужую жизнь от первого до последнего вздоха.

Вокруг полыхал огонь, напротив меня махая дубиной стоял огромный варвар в волчьей шкуре, от которого несло гнилью. Трое воинов в шкурах, что пришли с ним, уже лежали у моих ног, хрипя и визжа от боли, истекая кровью. Но мне было плевать на их крики и на воина, что скалился своими гнилыми зубами. Я смотрел за его спину, где полыхал мой дом, а рядом с ним замерли изломанные дубиной тела моих родных. Это привлекало мой взгляд больше чем варвар.

− Я не успел, − проносилось в моей голове. − Если бы я быстрее бежал с поля…

Варвар не стал медлить и с глухим рыком бросился на меня, его тяжелая дубина одним ударом могла оборвать мою жизнь. Но в моей руке был мой верный гладий, шаг в сторону, один короткий взмах и тело варвара пронеслось мимо меня, а голова с оскаленными, гнилыми, черными зубами упала у моих ног. В его застывших глазах полыхал огонь догорающего дома. Моего дома.

− Пора возвращаться в легион, мирная жизнь не для меня, — с хрипотой проговорил я, в последний раз взглянув на тела своих близких, и пошел на шум к домам других ветеранов, таких же, как и я.

Эти звери не смогли нанести мне ни единой раны, но внутри все так пылало, что хотелось напороться на меч или дубину и умереть, даже копье Ахилла не нанесло мне столько боли.

− Легион моя семья, — произнес я слова, что раньше казались мне усмешкой, но теперь я верил в это.

Стрела беззвучно вылетела из темноты и вонзилась мне в грудь, а на свет от горящих домов вышла женщина в белой волчьей шкуре, и уже натягивала тетиву со следующей стрелой, целясь мне в грудь. Я уже несся на неё, чувствуя, как силы покидают меня, но шестой легион не убивал женщин. Рукоять гладия ударила в висок ведьмы, что попыталась меня убить, и упал на колени у лучницы в белой шкуре, чувствуя как мое тело немеет. И похоже что это не потеря крови, а яд.

Страх, скорбь и боль затмили разум и меня вновь поглотила тьма. Я даже обрадовался этой передышке, но моя радость была коротка: в конце тоннеля вновь забрезжил свет.

Щелчок в голове, оповестил меня о смене реальности:

− Вставай, Гриша! — меня затрясли за плечи. Когда я открыл глаза то увидел Ваньку, подносчика снарядов.− Гриша, всех накрыло, уходим!

− Орудие не брошу, — схватив его за бушлат я ожесточенно кричал ему в лицо. — Тащи снаряд, я заряжаю! Не пустим танки! Быстрее, рядовой! Кто если не мы?!

− Есть, — испуганно проговорил совсем молодой парнишка и убежал бурча себе под нос. — Никто кроме нас, никто….

Огромная пушка, рядом с которой я стоял, выглядела пугающе: около неё взорвался снаряд и три изуродованных тела подтверждали что мне ещё повезло. Когда, обнимая словно ребенка, Ванька принес тяжеленный снаряд, я уже навел прицел на один из танков, что шли прямо на нас, беспрестанно стреляя по окопам. Позади танков шла пехота. Выстрел оглушил, меня, но вдали я увидел горящий танк, и вражеская пехота остановилась в страхе. Выстрел за выстрелом, я забирал жизни врага и сохранял жизни тех, кто сейчас сидит в окопах позади меня. Земля вокруг была изрезана снарядами, которые так и не попали в мое орудие.

− Последний остался, — проговорил Ванька, когда мы зарядили сорокапятку.

− Тащи его, — хмуро проговорил я.

Выстрел орудия вновь оглушил меня, а где-то в паре метров позади меня попал снаряд из танка, но я всё же подбил один из пары танков, что ровно шли в мою сторону.

− Ваня, бронебойный снаряд! Ваня! — кричал я, а когда оглянулся, увидел что в трех метрах от меня лежит тело парня, разорванное пополам, а к его груди был прижат снаряд. Ноги его были в метрах шести от тела, я молча взял снаряд с его груди, посмотрев в последний раз на лицо напарника, что не успел даже закрыть глаза.

Снаряд улетел точно в цель и еще один из танков запылал, я устало оперся на пушку, смотря как подо мной скапливается лужа крови. Это конец…

Щелчок в голове снова возвестил меня о том, что реальность вновь решила измениться до неузнаваемости.

Меня затрясли за плечи, я подумал, что это Ваня пытается меня разбудить, что он не умер, но когда я вновь открыл глаза то увидел вдалеке, на горизонте, синее море, сам я сидел на плетеном кресле-качалке, а за руку меня трясла маленькая девочка.

− Братик Джо, очнись, братик Джо! — кричала она, а я не мог выговорить ни слова.

− Тера, не тряси его. — послышался за моей спиной строгий голос Кенса.

− Но брат говорил, что не бросит меня. — Слезы брызнули из глаз черноволосой девочки в сером платьице. — Он обещал, клятвенно, он обещал не бросать меня. Он выздоровеет!

− Такое иногда бывает, Тера. Не все переживают плен моря, — тихо проговорил мужской, легко узнаваемый, хриплый голос, и я увидел, как Кенс подходит к девочке, что называла меня братом. — Боюсь, он уже не вернется, Тера, его разум остался там, в океане, бродить по морским волнам.

Этот высокий, покрытый татуировками, седой мужчина в серой одежде взял на руки Теру, и успокаивающе улыбнулся ей. Девочка же уткнулась ему в плечо и тихо, беззвучно заплакала, как могут только дети, чисто и от всего сердца. Ладонь Кенса гладила голову девочки, и тут меня пронзила мысль. Да, тело не слушается меня, но язык пусть лишь слегка, но ворочался. И это не чужая девочка, если она зовет меня братом, то значит это моя сестра!

− М, тхх, т! — Меня трясло, я вцепился в подлокотники кресла пальцами, я мычал что было сил, но все никак не мог произнести хотя-бы одно слово. — Т… врйт… кх те!

− Он хочет нам что-то сказать? — удивленно проговорил Кенс и его шрам на лице искривился, а татуировки словно задвигались по его телу. — Давай, сынок, скажи, ну же!

− Джо! — воскликнула девочка, спрыгнув с рук Кенса, и подбежала ко мне.

− Т… те… Тера! — Я даже приподнялся с кресла от переизбытка чувств и оперся на свои слабые ноги, и язык наконец мне подчинился.

— Тера, я вернулся!

Ручки маленькой девочки потянулись ко мне, а в моих глазах вдруг все потемнело. Я увидел, как пугается Тера, как искривляется лицо Кенса и почувствовал как из носа потекло что-то горячее. Я вытер свой нос, увидел как кровь стекает по руке и начал падать.

Когда я вновь открыл глаза, уже наступила ночь, и в эту ночь ко мне пришли они…

− Нет! — вынырнув из воспоминаний, вскрикнул я и вновь посмотрел на себя в зеркале, а затем на свечу в своих руках. − Только не этой ночью, о них я подумаю завтра.

Окунуться обратно в воспоминания было сложно, страх опять сжал мое сердце, но я все же смог начать пролистывать свою скудную память вновь, но уже не так подробно.

Восстановление было тяжелым, но директор приюта для осиротевших детей хорошо ко мне относился и помогал чем мог. Его приют в небольшом портовом городе принимал под свою крышу детей моряков, что сгинули в бескрайнем море. Существовал этот приют благодаря пожертвованиям торговых морских компаний и капитанов кораблей. Здесь нашли себе дом не только дети, но и женщины, их мамы, практически бесплатно. Пока не найдут нового мужа или не встанут на ноги чтобы не зависеть от приюта и не стать нищей просящей или самой дешевой портовой шлюхой. Но случалось и так, что вдовы оставались не только без мужей, но и детей. Хвори и болезни не редкость, особенно для маленьких детей, и, как бы это не звучало страшно, но у вдов был выход. Редкий год в приюте проходил без того, чтобы обезумевшая от утери женщина не сбросилась бы со скалы.

Для всех сирот и вдов, что потеряли всё, были открыты двери дома Кенса. Доктора, пирата, убийцы и, как он сам любил говорить, «путешественника, которому приют нужен больше, чем детям, которых он опекает».

Но этот старый, по годам, но не по внешности директор приюта, не был никогда простым путешественником. Однажды я спросил у него что означает слово чистильщик. Кенс усмехнулся и, сев на кресло-качалку, посмотрел вдаль моря и начал свой неспешный рассказ. Он удовлетворил мое любопытство, и рассказал не как ребенку, а как тому, что должен знать о существовании убийц, что могут оборвать жизнь кланового. Он сам был ничейным ребёнком с первых его воспоминаний, нищий, никому не нужный в портовом городе. В самом начале он был карманником, потом грабителем, а когда ему загрозила виселица и на руках зазвенели кандалы ему предложили вступить в отряд зачистки от особо опасных воинов, как на поле боя, так и в городах. В таких отрядах на пенсию уходят через три года, так как больше мало кто может выжить, юнцы же в большинстве своем умирают на первой же чистке. Кенс тридцать лет был чистильщиком и двадцать из них он сам и был тем отрядом. Один воин и есть отряд, и он убивал клановых, самых опасных существ в этом мире. Но пять лет назад он отошел от дел, купил дом подальше от своей страны и создал приют. Он еще сорок лет назад сам с собой заключил пари, что если провалит хотя бы одно задание по ликвидации, но сможет выжить, то уйдет на пенсию. И долгие годы, хитростью, меткостью, смелостью, и даже явной отмороженностью он всегда выполнял задания. Пока однажды не провалил простой заказ, и причиной провала была девушка, имени которой он не знал, тогда она лишь сказала что из клана Камор. И пощадила его, показав тем что ему явно пора на пенсию, он слишком стар, для не кланового, простого человека. Его время на поле битвы прошло и на следующий день легенда чистильщиков ушел на покой. И в тот вечер после рассказа Кенс не сказал больше ни единого слова, поглощенный своими мыслями, вглядываясь в сине зеленые дали моря, до самого утра оставшись на кресле качалке на веранде.

Кенс не был добряком, он был строг как к себе, так и окружающим, заставлял меня бегать голыми ногами по берегу моря и каждый день растягивал мое тело, заставляя все суставы хрустеть и плавиться от боли, но не смотря на боль мне нравился этот чистильщик на пенсии. Он рассказывал мне о тех вещах, о которых не знали другие дети, к тому же это именно он поставил в моих документах фамилию Камора, но когда я заговорил с ним на эту тему он лишь ухмыльнулся, сказав, что я так и не понял, даже после двух месяцев до сих пор.

− Я знаю лишь клан Камор, и если вы являетесь его членами и клан узнает, у кого их дети… — Лицо Кенса перекосило от смешанных чувств. — Да, пути богов не ведомы никому. Ха-ха-ха, но ты Джонни Камора! Кто мог бы подумать! Но твой клан Камор, не Каморос и тем более не Камора. Запомни, это три абсолютно разных фамилии, не вздумай их путать, не то когда встретишь Камор они оторвут тебе яйца и забьют их в глотку если перепутаешь.

Кенс рассказал мне что когда-то в прошлом он воевал против одной девушки с такой же фамилией, но она явно не наша родственница, ведь она была из клана Камор, а на моем кулоне было четко написано «Камора». И тогда я понял почему он мне рассказал ту историю, пока я не знал свою фамилию он хотел увидеть мою реакцию на имя клана, но так и не заметил ничего кроме полного безразличия к клану Камор. Да и моя сестренка, хотя и мало что знала в силу своего возраста, но сразу сказала, что она Каморас, грозно насупившись. По словам малютки я Камора, а она Каморас, как и её папа, а мама была Камор, просто Камор, хотя до папы носила иную фамилию, а вот какую девочка уже не знает.

Я не помнил ничего из прошлого и не смог ничего вразумительного объяснить по поводу этой путаницы как бы ни пытался. Я так и не смог понять почему Тера столь твердо говорит что она Каморас, а не Камор или Камора. А это был важный момент, но, как сказал Кенс, скоро эта путаница выяснится. Через две семидневки прибудут наши возможные родственники или поисковые группы. Вести о спасенных детях уже отправили в ближайший центральный город этих земель, где есть как голубиная почта, так и связь с городами, у которых есть иные более совершенные виды связи.

Между тем я постепенно восстанавливался, помогал другим детям с повседневными обязанностями, мыл пол, носил воду, готовил и постоянно нянчился с Терой. Все это время я пытался понять кто я и разобраться в себе, так сам для себя был загадкой. И однажды, когда я бежал по берегу моря, меня вдруг осенило, что я начал постепенно изменять темп биения своего сердца, и то как я бегу, мое дыхание становилось ровным, и все это было словно музыка с особым тактом. В голове сама собой возникла мысль, или скорее ответ на то, что происходит: так бегут марафон во время тренировок особых отрядов для захода в тыл врага во время сражений. Легионер проявлял себя часто, и даже не он сам, не его разум, а его опыт, и он словно незримый наставник помогал мне, порой практически неуловимо. Особенно ярко он проявил себя на второй день после моего пробуждения, да так, что я немного напугался этому вмешательству.

Иногда у меня происходили стычки с местными детьми, благодаря которым я понял, что мои кошмары после пробуждения, о которых я боялся кому-либо сказать, не были так бесполезны, как казалось в начале. Здесь избивание палкой было в порядке вещей, так сказать, отголосок времен до появления револьверов и ружей. Да и сейчас сабля в умелых руках все еще была страшным оружием, особенно если речь идет о клановом воине.

Ребята решили поставить на место зазнавшегося больного, что работает меньше них, и их не волновало, что я даже передвигался с трудом, опираясь на палку. Для них я был чужим, а чужого надо гнобить, просто потому что он не свой. Внезапная вспышка гнева произошла, когда они решили побить меня после очередной короткой брани, и начали бестолково махать своими палками. Я покрепче сжал в своей руке палку, которую приспособил для переноски ведер с водой и именно это вывело из себя других обитателей приюта, и в этот момент в моей голове возник недавний сон легионера, где он тренировался с коротким копьем, пилумом. Подростки обступив меня кричали что-то про урода, и что я сейчас получу за свои забавы, но я их практически не слышал.

− За легион, — проговорил в моей голове знакомый грубый голос, а палка скрипнула от сжавшей ее руки.

Тогда, в своем первом сне, я отрубил гладиусом голову, но так делают либо мастера, которых в легионе было лишь двое, либо новички. Дело гладиуса колоть, разрывать плоть и в месиво превращать внутренние органы. Пилум же был тем, что могло спасти твою жизнь. Если длины гладиуса не хватало в дело шло короткое копьё. В моей голове как будто что-то щелкнуло, эмоции ушли на задний план, а разум стал холоден и чист.

Первый здоровый парень, на голову выше меня, понесся в мою сторону пытаясь нанести боковой удар длинной, толстой палкой что выглядела как длинный меч. Я спокойно взирал на моего противника и с ухмылкой ждал его приближения на дистанцию удара.

Палка в моих руках мгновенно стала опасным оружием, один удар − один пораженный противник, я двигался словно машина, разя так, словно сражался всю жизнь. Несколько мгновений и трое пацанов плакали, валяясь на полу. Не знаю как я не убил их, бил я точно, по внутренним органам, и если бы не слабость, что ощущалась до сих пор в моих руках, казалось что я проткнул бы их своей палкой.

Но я вернулся к навыкам Легионера на следующий день после наказания, которое устроил мне Кенс, он подумал что это во мне проснулись навыки, которым меня учили в клане, заставил меня извиниться за излишнюю жестокость перед ним, как перед главным этого приюта, когда все побитые были за его спиной, и, попросив больше не калечить его детей, отправил спать, даже не накричав и не подняв на меня руку. А я на рассвете, так и не поспав, вновь попытался повторить то, что делал во время драки, и тогда стало ясно что все, чему я научился в снах, в реальности необходимо развивать и постоянно тренировать, так как навык терялся, а знания того, как надо наносить удары, становились все туманнее. И поэтому теперь каждое утро я тренировал то, что считал полезным, ну, или как говорили все вокруг меня, я дурью маялся. Так казалось всем, на деле же я изучал искусство владения гладиусом и пилумом, про которые здесь, похоже, никто не знал. А вот вечера у меня были заняты более приятными делами в отличии от утренней пробежки, оттачивания ударов и дневной работы.

Как оказалось я умел читать, в то время как в приюте тех, кто мог читать, было всего трое. Кенс, домоправительница Мария и я сам, и это при том, что читать Марию учил сам Кенс. Да и если честно, Домоправительница читать могла лишь по слогам и очень медленно. А то, как я быстро и легко читал книги было сравнимо с Кенсом, и тот постоянно улыбался слушая как я читаю, ведь для него это было еще одним подтверждением что я клановый. И он спас своего друга от мучительной смерти, которая могла коснуться и его семьи, клановые не простили бы потерю одного из своих людей, что чудом выжил в кораблекрушении.

Немного посомневавшись, Кенс разрешил мне брать книги из его личной библиотеки для Теры, которая иногда ночью плакала и сквозь сон звала папу и маму. Кенс считал, что это успокоит малышку и, возможно, подстегнет мою память к восстановлению, поэтому он сам подбирал мне нужные книги.

И я читал Тере о дальних странах, где живут невиданные звери, о существовании которых даже не верилось. Так я прочитал о животных, что были размером с целый корабль, о тех, что могли летать без крыльев, и тех, за которыми не мог угнаться даже всадник, и что они были самыми опасными зверями на далеком, восточном континенте. Но все же интереснее всего мне было читать о кланах, где люди отличались от всех остальных не только своей родословной, но и тем, что было даровано им богами. В дальних странах были человеческие ульи, населенные только клановыми людьми, и те страны развились не только технически, но и морально до не виданных высот, а у нас, в землях, где я сейчас находился, клановые редки, что несомненно было благом. Ведь клановые отличались от простого люда так же, как курица отличается от орла, что парит в вышине и не против полакомиться глупой птицей, что мнит себя самой-самой.

− А мы не из клана? — сонливо вдруг спросила Тера, когда уже засыпала.

− Не знаю, я не помню — как обычно ответил я, так как знал о мире даже меньше чем трехлетняя девочка, что назвала меня братом и которую я лишь час назад впервые начал называть сестренкой.

− Ты остановился, продолжай читать, − насупилась малышка в своей кроватки в отдельной комнатке, где и я спал в уголке.

Стул подо мной скрипнул и я, перевернув страницу, продолжил читать записи, написанные то ли коком, то ли ученым, на пусть и толстой, но все же тетради. Она была сшита из десятков разных страниц, что явно побывали в огне, и только часть листов смогли спасти и объединить в одну толстую тетрадь.