Леди-пират

— Если уж вы настаиваете… Но уверяю вас, жалеть их не стоит! Мне-то кажется, этот тип завладел фальшивой картой места, где якобы зарыты сокровища, ну и истратил все свои средства на то, чтоб найти несуществующий клад. А в общем-то, — закончил капитан, одним глотком осушив свой стакан, — вы хозяин. Налить еще?

Судовладелец отказался: напиток был явно поддельный. Тобиас и без того с трудом прикончил свою порцию, капитан же, верно, к такому привык… Долгие плавания по чужим морям закаляют в этом смысле получше, чем любые другие занятия.

Капитан сел напротив гостя, отодвинул стакан и, запрокинув голову, стал лить бренди в рот прямо из горлышка бутылки. Манеры у него были грубые, но Тобиас к этому привык и прощал невоспитанность лучшему моряку и капитану Англии, который, в отличие от большинства собратьев, сумел ни разу до сих пор не попасть в плен к пиратам или корсарам. Впрочем, может быть, дело не в опыте, может быть, ему просто везло — какое до этого дело Тобиасу Риду! Главное — этот человек способствовал укреплению репутации его кораблей, славившихся своей надежностью.

— Мы пристали там, где он велел, — продолжил рассказ капитан. — Это был берег Юкатана. Тут он сказал, чтобы мы погрузили в шлюпки провизии и питьевой воды на восемь дней, а ящики привязали на спины двадцати пяти мулам, которых привез с собой. Хорошо. Мы всё переправили на сушу. Тогда испанец попросил: в случае, если он не появится в назначенный срок — через неделю, значит, его не ждать. И прибавил, что не нужно идти за ним и его парнями в джунгли. Я и не стал рисковать: решил, что будет куда легче поинтересоваться грузом, когда эти кладоискатели вернутся…

— Правильно сделали, — одобрил судовладелец.

— Они пришли обратно за два дня до срока, и вид у них был как у побитых собак, — снова заговорил капитан. — Мы были еще на суше: запасались пресной водой и плодами, которые разложили сушиться на песке прибрежной полосы. Он притащил обратно все свои ящики и привел мулов, потребовал, чтобы ящики снова уложили в трюм, и приказал сниматься с якоря сразу, как загрузим провиант, после чего, как я уже сказал, заперся в каюте. Как только мы вышли в море, я приказал ночью открыть все ящики и посмотреть, что там. Там было пусто. Ах нет, в одном сидела какая-то мерзость вроде скорпиона! Вчера вечером наш кладоискатель вызвал меня и поручил, когда придем в порт, продать ящики.

— И мулов?

— Мулов мы съели.

Тут Тобиасу, вероятно, полагалось бы посмеяться и сказать капитану, что он удовлетворен рапортом, но ему не удалось ни то ни другое. Судовладелец был озабочен: интуиция подсказывала ему, что наверняка от капитана ускользнуло что-то очень существенное… И он решил удостовериться.

— Как думаете, где моего клиента искать?

— Да в «Красном фонаре», где ж еще! Знаете — харчевня такая, минуты две ходу отсюда? Я сам ему и подсказал, где остановиться. Чудится мне, что наш приятель остался с пустыми карманами, да точно — он ведь умолял меня поскорее принести выручку от продажи ящиков, а то, дескать, нечем будет оплатить комнату и еду! Парусник, который должен отвезти его на континент, снимется с якоря через несколько дней. Ох, удалось бедняге меня разжалобить, скажу я вам, иначе не видать бы ему этих денег как своих ушей — все я прикарманил бы, помилуй, Господи, мя грешного…

Тобиас встал. Ему было хорошо известно заведение, которое посещали только моряки, потаскухи да мелкие воришки. Но лучше туда одному не ходить!

Судовладелец распрощался с капитаном, приказав тому напоследок привести в порядок корабль. Капитан смотрел в спину удаляющемуся богачу с восхищением: он всегда уважал людей, способных мыслить последовательно.

Тобиас вернулся к карете и дал кучеру адрес, услышав который, возница поморщился: видимо, ему не нравилось углубляться в глухие кварталы города. Мистер Рид приказал остановиться у маленькой угрюмой харчевни и вошел в нее без малейшего колебания. Он знал, что его наемник в этот час еще на месте. Действительно, тот оказался у стойки, где оживленно беседовал с хозяином заведения. Новоприбывший присоединился к разговору.

У нанятого Тобиасом человека имени не было, вернее, этот человек своего имени не помнил: он утратил память и имя вместе с куском скальпа в жестокой драке, зато приобрел здоровенный шрам на виске. Вообще-то с такими ранами не выживают, но этот тип отделался амнезией и для всех, включая себя самого, стал Человеком в Черном.

Грубый и злобный настолько же, насколько ловкий и сообразительный, несмотря на тяжелое увечье, на службу к Тобиасу Риду он попал случайно месяца два назад. Рид тогда искал наемного убийцу, чтобы избавиться от мужа одной из своих любовниц, который к тому времени стал сильно мешать влюбленной парочке в их почтенном занятии.

Получилось так. На мистера Рида напали, и он, будучи вынужден защищаться, выхватил шпагу. Силы были неравны, Тобиас начал отступать, и тут, откуда ни возьмись, появился Человек в Черном, встал на его сторону и в минуту обратил в бегство налетчиков, кстати, не получивших при этом ни единой царапины. И тут же потребовал денежного вознаграждения за то, что, дескать, спас мистеру Риду жизнь. Конечно, Тобиас был не такой дурак, чтобы поверить, будто все это не подстроил сам Человек в Черном вместе со своими дружками, но организовано было все так чистенько и ловко, что «спасителя» немедленно наняли на работу, пообещав жалованье намного выше того, на которое тот мог бы надеяться.

Выйдя из харчевни, Человек в Черном двинулся вслед за Тобиасом к карете. По пути в «Красный фонарь» к этим двум пассажирам экипажа присоединились еще четверо головорезов: мистер Рид прихватил их на случай, если испанца окружают его люди и они станут защищать хозяина.

Рид велел четырем бандитам войти первыми и занять столик — как будто они просто зашли перекусить. Ему не хотелось загодя привлекать к ним внимание: вполне может случиться, что спиртное развяжет испанцу язык и тот признается во всем сам без лишних просьб…

Человек в Черном вошел в трактир вместе с ним. Здесь воняло плохим вином, горелым салом, пороховым нагаром, грязью, дешевыми духами девиц легкого поведения, было накурено, шумно… Словом, разве что для голытьбы обстановочка, Тобиас Рид такой гнушался, испытывал к ней страшное отвращение. Однако он без малейших колебаний стал прокладывать себе путь между столами, не обращая ровно никакого внимания на любопытные взгляды завсегдатаев. Для них же то, что рядом со странным гостем — Человек в Черном (а уж он-то был отлично известен каждому лондонскому разбойнику!), означало: к этой персоне надо относиться с почтением!

Рид взглянул на испанца, уныло сидевшего за столом, на котором стояли объедки, каких лично он даже собаке не бросил бы, затем подтянул к соседнему столу расшатанный стул и уселся лицом к клиенту. Тот поднял голову, порылся в памяти, прищурив красные от пьянства и дыма глаза, и наконец неуверенно ткнул пальцем в незваного соседа. Испанец был сильно под хмельком.

— А я вас узнал, — заявил он на родном языке.

Он говорил слишком громко, и Тобиас сразу же понял, что добиваться от него сейчас признаний бессмысленно, да и опасно, ведь здесь, в заполненном людьми зальчике, только глухой этих признаний не услышит. Мистер Рид встал и сказал дружелюбно:

— Вот и хорошо. Но не станем тут задерживаться, дружище. Место все-таки такое, скажем, небезопасное… Пойдемте на улицу: у меня при себе сумма, которой хватит на оплату ваших ящиков.

Испанец наморщил лоб, потом в знак согласия кивнул, и Человек в Черном обхватил его за плечи, помогая встать.

Дальше Человек в Черном почти вынес его на улицу, а он всю дорогу глупо хихикал. Рид заметил слева от харчевни тупичок, который служил ее посетителям общественной уборной, и сделал наемнику знак доставить туда пьяного вдребезги клиента, приказав сообщникам постоять на стреме с обеих сторон выхода из тупичка, чтобы никто его не потревожил во время задушевной беседы.

Человек в Черном бережно уложил на землю испанца, продолжавшего хихикать, теперь уже, очевидно, от осознания того, какую непоправимую совершил ошибку и как злостно преследует его рок, после чего отступил на пару шагов, а Тобиас подошел поближе.

— Ты же знаешь, чего я хочу? — холодно произнес он. — Говори, и я сохраню тебе жизнь.

Испанец не переставал хихикать. Тобиас потряс его за плечи, затем влепил увесистую оплеуху.

— Лучше убей меня! — внезапно взвизгнул испанец. — Но все равно ты ничего не сможешь изменить. Без других ключей клад, спрятанный моим предком, недоступен. Не-до-сту-пен, слышишь? — повторил он, четко выговаривая каждый слог, и изо рта у него при этом несло таким ужасным перегаром, что Тобиас Рид отвернулся и зажал себе нос.

Сидя на корточках рядом со своей убогой жертвой, Тобиас ждал продолжения, рассудив, что уже слишком много сказано, чтобы на этом поставить точку.

И испанец продолжил:

— Как до меня мой отец, я всю жизнь потратил на поиски этого клада. Но сокровища бесследно исчезли! Ис-чез-ли, понял? — так же отчетливо выговорил он и вдруг попытался встать.

Человек в Черном мгновенно ударом кулака вернул его в прежнее положение. Лежа на земле, испанец в заключение объявил:

— А это бога-а-атый клад, и только я один, один на всем белом свете, знаю, где он спрятан. Уловил, англичанин? Только я один!

— И твои приятели? — ехидно спросил Тобиас. — Те, что были с тобой?

— А-а-а… эти? Они все умерли… — ответил испанец. — Отравлены. Там, в кабаке, где я оставил их, все, наверное, думают, что бедолаги уснули… носом в стакан! — Он снова хихикнул.

— Ну-ка давай рассказывай, чучело! Расскажешь все — помогу тебе найти ключи, о которых ты говорил. Для могущественных людей нет ничего невозможного, а ты даже представить себе не можешь, насколько я могуществен.

— Если так, — стал серьезным испанец, — значит, ты мне послан Небом.

— Да-да, можешь мне довериться.

Испанец приподнялся и сдвинул брови:

— Я пьян, англичанин, но я не дурак. Не такой дурак, как ты полагаешь. И без меня и моей карты тебе ничего не перепадет.

— Вот и отлично. Даю тебе слово: с этой минуты мы компаньоны.

Пьяница еще малость покочевряжился, затем наконец освободил свою совесть от лежавшего на ней груза.

Когда исповедь была окончена, Тобиас Рид снова сделал знак Человеку в Черном. Тот вытащил кинжал из-за пояса. Испанец застонал:

— Эй, англичанин, что ты делаешь? Ты же дал слово!

— Как дал, так и взял. Обещания хороши только для тех, кто в них верит, — ответил Тобиас, но услышать эти циничные слова было уже некому: в это самое время Человек в Черном нанес его клиенту смертельный удар в сердце.

Затем он снял с шеи умирающего цепочку, на которой покачивалась какая-то странного вида нефритовая подвеска, и протянул ее хозяину. Тот сунул кулон в карман плаща-накидки, где уже покоилась сложенная вчетверо карта полуострова с отмеченным на ней маршрутом, по которому следовало идти к сокровищам. Карту испанец отдал ему сам.

Бросив свою жертву на земле и не испытывая при этом никаких угрызений совести, Тобиас Рид вышел из тупичка, предельно возбужденный тем, что ему довелось узнать. Человек в Черном шел за ним по пятам, тоже сильно взволнованный. Как только хозяин сел в карету, нанятые им головорезы растворились в неосвещенных улицах зловещего квартала.

Тобиас Рид, все еще возбужденный сказочной удачей и сделанным им открытием, приказал везти себя домой — его особняк, разумеется, находился в одном из самых лучших кварталов столицы, почти рядом с королевским дворцом.

— Ах, господин мой, — выскочил к нему секретарь, едва он успел переступить порог и отдать шляпу слуге. — Ах! Я уже отчаялся найти вас! Ужасная, ужасная новость! Ваша матушка…

Тобиас не дослушал; бледный как смерть, он взял из рук слуги шляпу, снова надел ее на голову и молча вышел. Ему и не было нужды слушать дальше: англичане наделены особой стыдливостью, помогающей им говорить самые кошмарные вещи, используя самые безобидные слова. Он опять тронулся в путь, чтобы вскоре оказаться у изголовья смертного одра своей матери. Боже, каким жестоким образом вырвали его из грез о сказочных сокровищах и связанных с ними тайнах!

* * *

— Вам нельзя сюда, дитя мое, — сказала заплаканная Дженни, не пуская Мери в дом. — Ваша бабушка, пусть земля ей будет пухом, ночью скоропостижно скончалась. Сейчас с нею пастор Ривс.

Мери отчаянно разрыдалась, и тронутая горем ребенка Дженни распахнула входную дверь.

— Бедный, бедный мальчик! — причитала она, прижимая любимца к необъятной груди. — Несчастный мой малыш!

Горе Мери было непритворным. Но оплакивала она вовсе не леди Рид, а все, что теряла вместе с бабушкой, так и не ставшей ей родной.

В конце концов, Дженни разрешила ей подняться на второй этаж и пройти в спальню бабушки. Пастор Ривс ходил по комнате, окуривая ее ладаном.

Появление Мери его озадачило — пастор знал, что наследник старой леди, Тобиас, терпеть ребенка не может, а к нему уже отправлен гонец со скорбной вестью, сам же и послал… Но выгнать рыдающего внука из спальни усопшей язык не поворачивался.

— Позвольте мне, святой отец, побыть с бабушкой хоть немножечко, побыть наедине, — заливаясь слезами, попросила Мери. — Бабушка была так добра ко мне!

— Пожалуйста, не задерживайтесь тут, дитя мое. Пастор ласково потрепал девочку по плечу. — Дело в том, что с минуты на минуту должен появиться ваш дядя.

Мери, не в силах говорить, кивнула, бросилась на колени у смертного ложа леди Рид и, казалось, вся ушла в молитву. Пастор тихо притворил за собой дверь.

А безутешный внук, едва остался в комнате один, приступил к действиям. Шустро припрятал под одеждой один из стоявших у постели подсвечников. Затем, рассудив, что этого вряд ли хватит, чтобы обеспечить собственное будущее и будущее Сесили, стал быстро обшаривать подряд все ящики и комоды, прибирая к рукам ценные мелочи и не забывая при этом испускать горестные вопли, способные, по его мнению, начисто лишить пастора желания разлучить его «дитя» с любимой бабушкой.

Мери набила карманы монетами, обнаруженными в старинной вазочке, туда же отправились жемчужное ожерелье и кулон, представлявший собой обвившуюся вокруг крупного изумруда саламандру. Очень хотелось забрать все драгоценности леди Рид, но осторожность не позволила: если кража не будет сразу слишком заметна, может, Оливера еще и не станут преследовать за мародерство.

Девочка вышла из спальни, энергично сморкаясь. Пора! В прихожей слышны голоса пастора и Тобиаса Рида. Она больно ущипнула себя за локоть и продолжала щипать все время, пока спускалась по лестнице, чтобы плач выглядел более натуральным.

Тобиас окинул рыдающего племянника безжалостным взглядом. Мери поняла, что не ошиблась: суд будет скорым и лишенным всякого снисхождения. Стоило пастору, получив ценные указания, выйти, злодей набросился на «племянника» с руганью:

— Кончайте реветь, как девчонка! Потрудитесь стать мужчиной, раз уж моя дорогая матушка вообразила, что должна дать вам образование и воспитание. — Тон был сухим и шершавым, как песок. — Со своей стороны, я считаю, что Риды сделали для вас достаточно, наградив именем, которое вы носите. Покиньте этот дом, племянничек, и забудьте сюда дорогу. Отныне — чтоб ноги вашей тут не было!

Мери застыла на нижней ступеньке. Ах, с каким наслаждением она съездила бы дядюшке кулаком по физиономии, двинула бы прямо в нос, но придется ограничиться тем, что, нацепив на себя, как маску, вид задетого человеческого достоинства, про себя думать: он слишком могуществен, чтобы не добиться для нее приговора, а Сесили нуждается в ней и в том, что она украла. Надо спрятать гордость поглубже. Тем более что дядюшка, став к ней снова совершенно безразличным, уже поднимается по лестнице и вот-вот войдет в спальню покойной матери.

Минуту спустя Мери, уже одетая, стояла у входной двери. Дожидаться милой Дженни не стоит, опасно, ее куда-то услал пастор Ривс…

Занеся ногу, чтобы переступить порог особняка, Мери оглянулась и увидела на вешалке накидку Тобиаса Рида. Мгновенно оглядевшись, убедилась в отсутствии свидетелей, кинулась к вешалке и принялась лихорадочно шарить в потайном кармане плаща, счастливая от возможности насолить все-таки этой надутой твари. Документы трогать не стала, а вот денежки и нефритовую висюльку с бриллиантом в центре, естественно, прихватила с собой.

И только тогда громко хлопнула дверью и стрелой понеслась к таверне, где ждала ее Сесили. Теперь следовало как можно скорее уносить оттуда ноги.

Тобиасу Риду оказалось достаточно сунуть руку в карман своего только что накинутого плаща, чтобы убедиться: один из ключей к украденному им у испанца кладу исчез бесследно! Выругавшись про себя, он, вместо того чтобы покинуть, как собирался, особняк матери, вернулся наверх и позвал Дженни.

Последняя в тишине, окутавшей дом, где остановили все часы, занималась тем, что задергивала в малой гостиной занавески — обычай предписывал такие действия в доме усопшего. Скоро явятся близкие леди Рид, чтобы отдать ей последний долг, и пастор Ривс попросил Дженни проводить их именно сюда.

Старший сын покойной хозяйки обратился к кухарке, еще не переступив порога гостиной, и в голосе его явственно прозвучала затаенная злоба:

— Вы знаете, где ночует мой племянник?

Дженни едва не свалилась с табурета, стоя на котором только и могла дотянуться до карнизов, и решила прежде спуститься, а потом уже сказать, — как будто табуретка могла пошатнуться от одной только суровости тона нового хозяина.

— На постоялом дворе близ порта. Он живет с матерью.

Стоило бы поинтересоваться причиной вопроса, но служанка воздержалась: Тобиас Рид ей не нравился. Не то чтобы он когда-либо причинял ей неприятности, просто, в отличие от своей покойной матери, Тобиас испытывал по отношению к слугам одно лишь презрение, хотя, может быть, он так относился вообще ко всему человечеству…

— И это все, что вам известно? — нахмурился хозяин. — Не знаете, выходит, ни названия постоялого двора, ни улицы, где он стоит?

— Нет, сударь, — соврала она. — Ваша матушка, мир праху ее, сказала мне только это, а вы же знаете, я никогда не решусь расспрашивать.

Тобиас не стал углубляться в тему и вышел, решив поискать в материнском кабинете какие-нибудь документы, которые смогли бы помочь в розыске.

Дженни вернулась к своему занятию. Несмотря на все свои горести, она была довольна хотя бы тем, что пусть на несколько часов, но отвела гнев этого гнусного типа от юного Мери Оливера, которого ужасно любила. Каковы бы ни были причины ярости Тобиаса Рида, его племянник не заслужил, чтобы его, да еще так грубо, выгнали из дома бабушки в день ее кончины!

Скрупулезный обыск в кабинете матери усилил ярость Тобиаса. Он нашел среди бумаг завещание, подписанное ею и заверенное нотариусом два дня назад. Подпись признана действительной! Леди Рид оставляла часть своего имущества Мери Оливеру, а ему, родному сыну, поручала заботы об этом ничтожестве и управление завещанными тому богатствами вплоть до совершеннолетия племянника, причем драгоценная мамаша, чтоб ей неладно было, приписала, что делает это с единственной целью: не допустить, чтобы мать ее внука растранжирила деньги в свое удовольствие. Адрес Мери Оливера позволит нотариусу известить молодого человека о наследстве, когда настанет срок.

Тобиас Рид скатал документ в трубочку и спрятал у себя на груди.

— Никогда! — решил он, не вняв последней воле матери.

Спустился в прихожую, надел шляпу, взял в руки трость с украшенным рубином набалдашником и, выйдя из особняка, поспешил к карете.

Вознице был назван адрес, и экипаж поехал вдоль улицы. Тобиасу страстно хотелось немедленно свести счеты с этим поганым отребьем.

В комнату Сесили он вломился без стука, настроение было самое паршивое из всех возможных. Ему даже не понадобилось долго осматриваться, чтобы понять: добыча ускользнула от его праведного гнева. Удрали, подонки! Раздосадованный донельзя, он спустился к хозяину заведения, чтобы спросить, не оставили ли съехавшие жильцы свой новый адрес, дескать, он им родня. Хозяин был зол на Сесили, сыгравшую с ним, как он полагал, злую шутку, потому стал требовать с ее «родственника» непомерный штраф за неоплаченное ею проживание.

— А ты в суд на меня подай! — рявкнул Тобиас и пулей вылетел из дома, оставив содержателя постоялого двора бесноваться в одиночестве.

Вернувшись в карету, он направился к условному месту, где они встречались с Человеком в Черном и куда тот должен был с минуты на минуту явиться. Когда наемник предстал перед хозяином, ему была в двух словах обрисована ситуация, после чего отдан приказ:

— Разыщи их во что бы то ни стало, принеси мне нефритовый кулон, а от самих этих подонков — избавь. Не желаю больше никогда ни видеть их, ни слышать о них!

4

Первой заботой Мери — сразу после того как они с Сесили поставили свой единственный сундучок на пол снятой только что комнаты, куда более скромной, чем предыдущая, и расположенной довольно далеко от прежнего места жительства, — первой ее заботой стало найти ювелира и продать ему украденный бриллиант.

Ювелир нашелся. Он осмотрел безделушку — нефритовый кулон в виде глазного яблока со сверкающим зрачком — и вернул девочке, даже не опустив со лба лупу, которую удерживал там тонкий кожаный ремешок. Заключение специалиста прозвучало для Мери погребальным звоном по ее радужным надеждам:

— Ни малейшей ценности не представляет. Осколок хрусталя в центре, конечно, обточен весьма искусно, нефрит тоже, но для всего вместе я покупателя не найду. Да и по отдельности тоже не продам. А если вы хотите заложить эту вещицу, могу дать вам за нее пенса два, ну три — никак не больше, да и то из чистого милосердия.

Мери забрала свою драгоценность, взвесила ее на ладони и, вздохнув, решила:

— Нет уж, за такую малость не стану вам отдавать эту штуку, лучше у себя оставлю. — Взамен она выложила на прилавок жемчужное ожерелье. — А про это что скажете? — И сразу же пояснила: — Подарок моей бабули, с которым, вот, приходится, к сожалению, расстаться…

Возможно, дяденька ювелир о чем-то и догадался, но никак этого не показал. Он внимательно осмотрел ожерелье и, не промолвив ни единого слова, выложил на прилавок перед Мери кругленькую сумму. Мери не осмелилась торговаться, да и было там больше, чем она рассчитывала выручить.