Леди-пират

Мери покачала головой и — вернулась на следующее утро к леди Рид.

«Бери все, что тебе предлагается!» Хм… Бери, что дают… Нет, этого мало!

Начиная с первой минуты, как девочка вошла в дом после ночной беседы с Сесили, она решила: брать, что дают, ей явно недостаточно!

Мери превратилась в примерную ученицу — набросилась на грамматику и арифметику, зубрила латынь и французский, увлеклась географией и астрономией, словом, поглощала знания не менее жадно, чем вкуснющие, просто-таки тающие во рту сдобные булочки, которые милая Дженни старалась положить так, чтобы они всегда оказывались у Мери Оливера под рукой.

Пастор Ривс обучал ее по Евангелию Закону Божьему и внушал необходимость строгого следования заповедям протестантской веры, знакомя с ними досконально. Священник был с нею доброжелателен и терпелив, но девочка не могла отделаться от мысли о том, что он вовсе не ценит ее собственных достоинств, а старается так главным образом ради того, чтобы угодить бабушке своего «воспитанника», шедрой приходской благотворительнице.

Когда пастор требовал перечислить десять заповедей, Мери за спиной скрещивала пальцы, чтобы не считалась та, которую она бессовестно нарушала: «Не укради».

Она не по своему выбору родилась в бедности. А в том, что Сесили так бедной и осталась, виноваты идиотские принципы богачей и их отвращение к неравным бракам. Значит, пришло время вернуть матери ту жизнь, которую у нее украли. И девочка принялась потихоньку воровать: то стащит кусочек сахару, то шоколада, да чего угодно — лишь бы само попало к ней в руки и поместилось в карманах — из того, что простодушная Дженни оставляла на кухне в пределах досягаемости. А кухарка все время так поступала — прямо как нарочно!

Некоторое время спустя в дом леди Рид явился Тобиас. Дженни присела перед ним в изысканном реверансе:

— Какая честь для нас ваш визит, мистер Тобиас!

Мери в это время была в прихожей, едва успела разуться. Она только что в первый раз брала урок верховой езды, и теперь — из-за того, что девочка мешком свалилась с лошади, — у нее ужасным образом ныла лодыжка. Когда вошел Тобиас, она как раз, усевшись на стул, растирала больное место.

Мери Оливер, увидев дядю, сразу же вскочил, встал босыми ножками на пол и, сказав: «Добро пожаловать, сэр!», склонился перед важным господином в глубоком поклоне. Тобиас отвернулся, всем своим видом выражая презрение. Мери это не рассердило, вот уж к чему-чему, а к такому она была давно готова. Пока Дженни помогала новоприбывшему освободиться от верхней одежды, шляпы и трости, девочка притаилась в уголке коридора близ двери в прихожую, чтобы как можно лучше рассмотреть этого вреднюгу-дядюшку.

Она вынуждена была признать, что этот самый Тобиас очень хорош собой. Лет ему, самое большее, тридцать пять, костюм на нем отличного покроя и превосходно сшит: вон как подчеркивает гибкую талию и обрисовывает широкие плечи… Вообще и фигура красивая, и лицо: живые такие черные глаза, длинные, тоже черные, волосы, подстриженные и завитые, чтобы выглядеть как парик придворного. Но каким бы дядюшка ни был красавцем, Мери все равно виделись в нем одни только самодовольство и спесь.

Дженни поспешно проводила гостя в малую гостиную, где леди Рид проводила время за чтением.

— Матушка, дорогая моя матушка! — воскликнул старший сын, поклонившись. И это послужило единственным проявлением его любви к матери.

— Тобиас, как же я счастлива тебя видеть, — спокойно ответила мать и протянула руку для поцелуя.

Оставив их беседовать друг с другом, Дженни плотно затворила за собою дверь в гостиную, отчего Мери сразу же почувствовала себя ущемленной в правах: теперь не услышать, что они там скажут!

— Вот что, Мери Оливер, не сиди-ка ты тут, — тихонько посоветовала ребенку кухарка. — Знаешь ведь, как ненавидит твоя бабушка, когда ты разгуливаешь близ того места, где она принимает гостей. А что касается ее сыночка, уж поверь: он еще противнее, чем кажется.

Мери кивнула в знак согласия, но даже и не подумала слушаться. Дженни удалилась — ей нужно было еще начистить груду медных кастрюль и следовало не терять времени, потому как вот-вот пора будет готовить ужин. А девочка, едва осталась одна, рискуя быть обнаруженной, все-таки приникла ухом к двери в гостиную, чтобы лучше было слышно разговор: эта дурацкая дверь, и так невозможно толстая, все приглушает… Малышка просто сгорала от любопытства.

— Нет, я все-таки не понимаю, как вы могли согласиться взять к себе чужого мальчишку! — кипятился Тобиас. — Совершенно ведь очевидно, что у него общего с нашей семьей ничуть не больше, чем у его мамаши!

— Вы не правы, сын мой. Мальчик, его зовут Мери Оливер, по сути своей, очень славное дитя, и я имела возможность убедиться в этом. Кроме того, следует быть милосердными, пока пребываем в земной юдоли. Не хочется ущемлять вашей гордости, сын мой, но я продолжаю думать, что даже совсем немного снисходительности, немного великодушия со стороны семьи по отношению к… к выбору вашего брата могли бы помешать тому, что Джон заупрямился и поспешил стать моряком только ради того, чтобы прокормить жену и ребенка. Вполне было достаточно, что ваш отец лишил его наследства.

— Мы должны сохранять достоинство семьи Рид! — горячо возразил Тобиас. — Разве вы забыли, матушка, кто я? Мои корабли пользуются такой славой, что открывают мне путь ко всем королевским дворам Европы, а вы хотите, чтобы я позволил запятнать свое имя только из-за того, что какой-то сопляк, не умевший вести себя прилично и ухитрившийся втюриться в нищую потаскушку, был со мной одной крови? Нет, я ни о чем не жалею! Разве, пожалуй, о том, что ваши религиозные чувства склоняют вас к тому, чтобы постоянно становиться на защиту вдовы и сиротки… Конечно, они делают вам честь, матушка, но одновременно и делают вас неспособной оценить тот огромный ущерб, который эта несчастная склонность может нанести вашим близким, вашему окружению! Хочу предупредить: стоит этому навязанному мне вами племянничку хоть чуть-чуть провиниться, я прикажу вышвырнуть его за дверь без всяких разговоров. Уж будьте уверены! Хотя бы ради того, чтобы уберечь вашу репутацию. Именно вашу!

— Хватит, Тобиас! — тяжело дыша, выкрикнула леди Рид. — Оливер заслуживает моего доверия, а вы… вы… Кто бы вы ни были, Тобиас, прежде всего вы — мой сын, и хотя бы в силу этого обязаны меня уважать!

— Прошу вас, матушка, извинить мою горячность, — пробормотал Тобиас. — Оставим эту тему. Вы разгорячились, а это отнюдь не полезно для вашего сердца…

Раздался стук дверного молотка, и Мери — почти в отчаянии оттого, что не удастся дослушать, — покинула свой наблюдательный пост. А Дженни побежала открывать.

Несколько минут спустя пастор Ривс, который явился дать ребенку урок катехизиса, обнаружил Мери Оливера в классной комнате. Примерный ученик сидел за рабочим столом, уткнув нос в Библию, и, видимо, повторял задание на дом. Пастор сильно этому порадовался — он же не знал, что между строк девочка Мери лихорадочно вычитывает средство… нет, не простить Тобиаса Рида, а отомстить ему!

Она не рассказала Сесили об этом неприятном разговоре, чтобы мамочка не перестала быть веселой, какой ей удалось снова сделаться с некоторых пор. Но одна только мысль о том, что всеми своими несчастьями мать обязана людям, для которых важнее всего на свете их ранг и незапятнанность «доброго имени», вызывала у Мери приступ тошноты. Долго-долго.

* * *

Мери страдала от презрения дяди Тобиаса целых семь лет.

Поняв, до какой степени Мери Оливер раздражает ее старшего сына, как портит ему настроение, леди Рид постаралась организовать расписание занятий внука так, чтобы ребенок всегда был занят на уроке, когда приходит Тобиас. А Мери чем дальше, тем с большим упорством стремилась к образованию. Если поначалу она училась только затем, чтобы угодить и своей маме, и леди Рид, то довольно скоро стала получать от уроков истинное удовольствие. Ум у нее был живой и любознательный, и, естественно, ей хотелось узнать обо всем и научиться всему. Девочку не нужно было уговаривать прочесть книжку или позаниматься: книги она просто глотала, одну за другой, на уроки шла едва ли не охотнее, чем к обеду. Однако хотя Мери становилась сильнее, умнее и знала теперь куда больше, чем прежде, добродетели в ней не прибавилось, и таскала она все, что плохо лежит, по-прежнему за милую душу, и наслаждение от этого получала не меньшее, чем от лакомства.

Ей уже исполнилось четырнадцать лет, но грудь ее все еще оставалась плоской, как доска, и потому Мери было совсем не трудно играть роль мальчика. Что же касается места пониже пояса, которое могло бы вызвать у наблюдательных свидетелей ее взросления и развития некоторые сомнения, то об этом позаботилась Сесили. Она научила дочку скатывать лоскуток ткани и засовывать его в штаны: они оттопырятся, пояснила мамочка, и создастся иллюзия, будто у тебя там все в порядке. Кроме того, девочка постоянно упражняла голос, стараясь изменить его тембр на низких тонах, так что можно было подумать, будто голос у нее ломается, и это настолько вошло у нее в привычку, что вскоре она перестала об этом думать — все получалось само собой, совершенно естественно.

Мери отказалась от уроков верховой езды, потому что Сесили, которая сильно беспокоилась за нее после первого падения с лошади, взяла с дочери клятву никогда больше не садиться в седло. Она привела тогда в качестве главного довода то, что дворяне ездят в карете, бедняки ходят пешком, а всадники только затем становятся всадниками, чтобы все на них смотрели…

Было бы ужасно, если бы заодно ей запретили и самые любимые уроки, а потому Мери тщательно скрывала от матери, что страстно увлеклась фехтованием и бьется со своим учителем на шпагах.

— Выпад, выпад, мой мальчик, правую ногу вперед, ну-ка давайте, не ленитесь! — повторял учитель, ударяя плашмя своим клинком по ее сабле. — Ну же, выпад, выпад!

Он будто дразнил ее! Уже полчаса Мери сражалась с ним, но ей ни разу не удалось заставить его уступить хоть на дюйм. Она была уже вся в поту.

— Ладно, хватит на сегодня, — сжалился учитель и отложил оружие.

Признательность ученицы не знала предела. Наконец-то можно смочить пересохшую глотку! Мери поспешила к столику, где стоял оловянный кубок с водой.

— Сэр Тобиас! — раздалось за спиной восклицание учителя.

— Мэтр Дамлей! — поклонился ему Тобиас, который, проходя по коридору и услышав за дверью звон клинков, не смог победить любопытства. — Вы все такой же свежий и бодрый, как я погляжу… Жаль только, что приходится дрессировать этакого недотепу! — добавил он со злобным презрением, указывая взглядом на Мери Оливера.

Мери сжала в руках кубок так, что побелели костяшки пальцев. Она ожидала, что учитель защитит ее от нападок, но тщетно: тот не только этого не сделал, а напротив, льстиво сказал:

— Зато вы, сэр Тобиас, были бесподобным учеником, воплощением мечты педагога! Вы стали вершиной моей карьеры, составили мне славу! Разве кто-нибудь способен сравниться с вами!

— Я не гонюсь за сравнениями! — сухо молвил в ответ Тобиас. — Талант дается Богом лишь тем, кто благородного происхождения, вы же это отлично знаете. Оставляю вас, продолжайте свой урок.

— Храни вас Господь, сэр Тобиас! — проводил знатного гостя поклоном учитель фехтования.

Мери не шевельнулась. Она побледнела от ярости. Ну уж нет, у дяди больше не будет случая унизить ее! Девочка собралась, сжала зубы и, вернувшись в центр зала, встала в позицию.

— Я готов, мистер Дамлей! — прошипела она.

Взгляд ученика ясно говорил о желании убить педагога. Мэтра Дамлея это поначалу удивило, но потом, сообразив, откуда у подростка взялась такая внезапная ненависть к нему, он сделал благодаря своему опыту справедливый вывод, что эта ненависть только прибавит парнишке сил и ловкости. И действительно — позу Мери Оливер на этот раз принял совершенно правильную, и рука на эфесе лежала верно.

Учитель, решив проверить свою догадку, тоже встал наизготовку, наградил соперника презрительной улыбкой и бросил:

— Хотелось бы верить, что это не так, Оливер, но боюсь, что сэр Тобиас Рид прав. Вы выглядите слишком жалко по сравнению с учеником, так много дававшим мне самому, а сэр Тобиас был именно таким!

Кровь бросилась девочке в голову, и она сделала выпад, вложив в удар всю энергию своей ненависти.

Об играх больше речи быть не могло. Педагог понял это мгновенно. Забыв, что ей совсем недавно так хотелось понравиться учителю, Мери дралась теперь не задумываясь о том, какой прием применяет, она повиновалась только инстинкту, открывая в себе рефлексы и ощущения, которые прежде в ней были едва намечены.

— Это все, на что вы способны? — поддразнивал мэтр Дамлей, думая прямо противоположное.

Бешенство Мери и впрямь удесятерило ее силы, и взрослый мужчина, загоняемый в тупик саблей, которая не давала возможности его оружию показать себя и искала минуты, когда противник откроется, что он и делал с завидным хладнокровием, — этот взрослый мужчина вдруг понял, что бьется сейчас с самым способным учеником, какой только был у него в жизни. Но все-таки решил положить сражению конец, сделал ложный выпад, который разработал незадолго до того, молниеносно обвел острием вокруг сабли Мери Оливера, выбил ее из руки подростка и ухитрился, не дав тому опомниться, подхватить левой рукой его оружие, прежде чем оно коснулось пола.

Мери еще не успела сообразить, что к чему, а два клинка уже упирались остриями в ее грудь.

Она была так изумлена, что гнев сам собой куда-то испарился.

— Как, дьявол вас побери, вы это сделали?! — воскликнула она.

Мэтр Дамлей улыбнулся и ответил с непритворным восхищением:

— Я вас научу этому секрету, Мери Оливер. Но прежде мне надо извиниться за то, что сознательно ранил вашу гордость. Зато вы открыли мне в себе то, о чем я уже подозревал, но в чем до сих пор не мог убедиться. Вы фантастически талантливы!

— Так же талантлив, как мой дядя? — спросила Мери, чувствуя, как рождается в ней сумасшедшая радость победителя.

— Куда больше! — понизив голос, признался педагог.

Он сделал знак, чтобы ученик помолчал, и, подойдя к двери, которую сэр Тобиас оставил распахнутой, плотно затворил ее. У мэтра Дамлея не было ни малейшего желания, чтобы дядюшка его ученика услышал, что он собирается добавить к уже сказанному.

— Вы ненавидите его, не так ли? — выдохнул учитель.

Мери кивнула: было бы смешно отрицать это после всего, что тут произошло.

— Отлично. Причины вашей ненависти мне не важны. Важно то, что я теперь знаю, как вы можете реагировать и действовать. Отныне пользуйтесь вашей ненавистью как стимулом, и я очень скоро сделаю вас одним из лучших клинков во всей Англии.

— Тобиас знает этот секретный прием?

Мэтр Дамлей тонко улыбнулся, глаза его излучали немыслимую гордость:

— Кроме вас, Оливер, он не известен никому. Это, так сказать, моя подпись. Вы достойны того, чтобы унаследовать ее в большей степени, чем кто-либо другой из моих учеников, тем более что вы — последний.

Мери поблагодарила учителя, преисполнившись гордости от того, какая честь ей была оказана. Теперь она с каждым днем старалась быть все более этой чести достойной и питала свою ненависть к мерзавцу Тобиасу сплетнями и слухами, которыми не уставала снабжать ее Дженни.

Таким образом она узнала, что Тобиас стал-таки поставщиком кораблей для короля Англии, Вильгельма Оранского, и за несколько лет превратился в одного из самых богатых и обласканных при дворе верноподданных Его Величества. Как и его клиенты, Тобиас теперь вербовал своих любовниц в среде самой что ни на есть знатной аристократии королевства.

Он торговал с Европой и Вест-Индией, используя свою добропорядочную деятельность в том числе и для того, чтобы осуществлять многочисленные и весьма выгодные, но незаконные торговые сделки. Этот негодяй выглядел теперь еще более представительным и самодовольным, и для Мери он превратился в символ того, что ей нужно уничтожить, чтобы выжить самой.

А Сесили между тем была воплощенной жизнерадостностью. Она потеряла место служанки, но ей было наплевать. Смеясь она говорила, что достаточно потрудилась в своей жизни, чтобы пойти теперь на содержание, тем более что, по мере того как подрастала Мери и все больше нравилась бабушке, ощутимо подрастало и пособие, назначенное матери такого чудесного «внука».

Мери научила мамочку читать и регулярно снабжала ее книжками, которые потихоньку таскала из библиотеки леди Рид. Дженни, со своей стороны, отдала ей ненужные в хозяйстве клубки шерсти, чтобы Сесили могла вязать и получать удовольствие от этого занятия. Каждый вечер, когда девочка возвращалась домой, превращался в настоящий праздник.

Единственной печалью Сесили оставался страх постареть. Она постоянно влюблялась и постоянно разочаровывалась в своих любовниках, которые бросали ее сразу же, как только женщина начинала надеяться, что в этот раз ее станут уважать куда больше, чем раньше. Бедняжка напрасно мечтала о мужчине, который поселил бы ее у себя: никто не мог выдержать долго эту особу с чересчур страстным нравом, которая, стоило удовлетворить ее все возраставшие со времен, когда Сесили получила столько привилегий, потребности, начинала устраивать скандалы из-за пустяков. В таких случаях она утешала себя тем, что проживает сейчас лучшие годы своей жизни и что ее дочь, переодетая в мужское платье, закончив обучение, прекрасно сумеет обеспечить их будущее.

Потому что Сесили не скопила ни единого пенни.

А не скопила под предлогом того, что Мери, которая растет в роскоши у леди Рид, не смогла бы вынести и дома никакой нужды, — значит, все следует тратить на наряды, еду и жилье, достойные ее положения опекаемой.

Если мать делилась с Мери своими тревогами, девочка утешала ее поцелуем. Как бы она ни выросла и чему бы ни научилась, ее не удастся разлучить с мамочкой, любовь которой дороже для нее любой золотой клетки.

3

У въезда в Лондонский порт Тобиас Рид вышел из кареты и, гордый своим величием, двинулся по направлению к пристани. Здесь у причалов выстроились многочисленные корабли, и, хотя час был совсем ранний, на палубах уже царило оживление. Как, впрочем, и на берегу — на пути Тобиасу встретилось примерно столько же богато одетых людей, сколько простых матросов или ротозеев всех возрастов, жалких на вид и одетых в лохмотья.

Повсюду громоздились бочки вперемешку с деревянными ящиками, набитыми домашней птицей, свиньями или вяленой рыбой… Пряные ароматы специй смешивались в воздухе с запахом соломы от только что смененных подстилок и водяной пылью. Под бдительным оком капитанов нагружались или разгружались трюмы торговых судов. Капитаны, все как один, стояли в непринужденной позе, чуть отставив ногу, опираясь рукой на отделанный искусной резьбой набалдашник трости, носы их были припудрены, а шляпы с перьями украшали собой низвергавшуюся из-под них лавину фальшивых белокурых кудрей.

Королевская осанка Тобиаса Рида обязывала встречных к любезному и почтительному приветствию, а он все шел вперед, огибая места мелких стычек, порой перераставших в бурные ссоры или даже драки, и уклоняясь от столкновений с портовыми воришками, которые, будучи застигнуты на месте преступления, кидались зигзагами наутек сквозь толпу, расталкивая всех подряд: моряков, зевак, пассажиров…

Тобиас Рид был из тех людей, что полагают, будто способны подчинить весь мир своему капризу, людей, безразличных к понятиям добра и зла, справедливости и несправедливости. Как большинство дворян его положения, он думал, что если бы Бог действительно ненавидел грехи, то не создал бы священников, призванных эти грехи судить. Те же мысли у него возникали по отношению к другим многочисленным моральным критериям, над которыми он либо глумился, либо приспосабливал их к собственным постулатам христианской веры, предназначенной, по его мнению, лишь для того, чтобы обслуживать его непомерное эго и — в еще большей степени — ненасытную жажду власти и могущества.

Сейчас он готовился встретить один корабль, вернувшийся с грузом. Это судно было зафрахтовано несколько месяцев назад неким испанским клиентом, из которого судовладелец не смог вытянуть до отплытия никаких сведений, кроме места назначения: полуостров Юкатан в Вест-Индии.

Испанец отчалил с пустыми трюмами, но потребовал солидный эскорт, состоящий из основательно вооруженных фрегатов, дабы обеспечить кораблю безопасность при возвращении.

«Дьявол, да что ж такое вы собираетесь привезти?! Неужто клад?! Ай-я-яй, как интересно!» — насмехался Тобиас Рид, которого сильно удивили непомерные требования клиента. Однако уплаченную тем крупную сумму охотно принял. Испанец же вместо всякого ответа весь вспотел, будто его из ведра облили, вскочил и поспешно откланялся. Тобиас Рид не стал его догонять, но насторожился — так подсказывал ему инстинкт. Судовладелец сразу же понял, что попал в яблочко! Немедленно связавшись с капитаном, которому предстояло вести к цели этот удивительный караван, он договорился, что за его клиентом хорошенько проследят и доложат ему результаты, — а как иначе извлечешь выгоду из открытия, сделанного в Америке испанцем? Тобиас Рид никогда не упускал случая, если можно было надеяться на возвышение или обогащение.

И вот наконец он стоит перед зафрахтованным испанцем флагманским кораблем, который уже добрых два часа как причалил. Тобиас прошел по трапу, где еще сновали туда-сюда матросы, перетаскивая с судна на набережную деревянные ящики. Те же самые, что грузил на корабль его клиент при отправлении в Вест-Индию пять месяцев назад. Ящики показались Риду что-то чересчур легкими…

— Эй, капитан! — крикнул Тобиас, увидев, как тот на палубе отдает какой-то приказ своему помощнику.

Капитан обернулся, сразу же узнал судовладельца и не медля ни секунды бросился ему навстречу. Известен был капитан как человек любезный, приветливый, но отличающийся изворотливостью и склонностью к распутству. Из тех, о ком говорят: себе на уме…

— Добро пожаловать на борт, сэр! — воскликнул капитан, протягивая руку.

Как обычно… Можно подумать, Тобиас Рид в разлуке стосковался по возможности пожать его честную руку!

Пожал. На самом деле он не испытывал к капитану ни дружеских чувств, ни особого уважения, но следовало притворяться — а это он очень хорошо умел! — чтобы быть уверенным в его преданности и доверии к себе.

— А где же ваш пассажир? — с улыбкой, предназначенной скрыть нетерпение, спросил судовладелец.

— Высадился, стоило кораблю причалить.

— И оставил на борту ящики?

— Почему бы не оставить? Они ведь такие же пустые, как в день отплытия! — усмехнулся старый морской волк.

— То есть как? И что, по-вашему, это означает?

— Означает, сэр, только одно: похоже, наш герой не нашел того, что искал. Но пойдемте-ка отсюда, лучше удалиться, чтобы никто нас не подслушал…

Тобиас Рид покачал головой и проследовал за капитаном в его каюту. Хозяин предложил гостю одно из стоявших в ней кресел, сам же, прежде чем усесться, тщательно запер дверь, торопливо откупорил бутылку бренди и наполнил до краев два стакана жидкостью янтарного цвета.

— Выпейте, это вас утешит. Я убежден, что ваш клиент к этому времени уже надрался как свинья, настолько он был разочарован своим плаванием. Он весь обратный путь не показывался из своей каюты, где запирался с восемью крепкими парнями, которых нанял, чтобы обеспечить себе полную безопасность на борту. Выходили только поесть да отлить! Можно было подумать, будто он смертельно боится, как бы они не проболтались. Уж не знаю, о чем — у его охраны ничего нельзя было выпытать, молчали почище рыб. Да, видели бы вы их рожи! — Капитан рассмеялся.

— Расскажите подробнее! — потребовал Тобиас Рид.