Некоторые проблемы современный прозы

НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ПРОЗЫ

1

Товарищи!

Секретариат правления Союза писателей Российской Федерации поставил передо мной как будто узкую, локальную, что ли, задачу — поговорить о делах современной нашей прозы, поразмышлять вместе с вами о ее поисках и раздумьях, о ее дне сегодняшнем и дне завтрашнем, попытаться разглядеть тенденции ее развития. Вам легко представить, сколь все-таки тяжкую ношу положили на мои плечи: лишь за последние пять лет нашими прозаиками написано так много книг, что не только прочесть все их, но просто перелистать я не успел бы, будь у меня не одна, а несколько жизней. Что книги! На одно лишь перечисление писательских имен ушло бы, вероятно, добрых три часа. Отсюда каждому из вас должно быть ясно: ежели кто-то и будет помянут добрым или порицательным словом, то это лишь в связи с какой-то проблемой или с каким-то вопросом, затронутыми в докладе. Только и всего.

Время от II до III съезда писателей Советской России было насыщено событиями громадной политической и исторической значимости. XXIII съезд партии, 50-летие Советского государства, Совещание коммунистических и рабочих партий, III Всесоюзный съезд колхозников, а годом раньше 100-летие со дня рождения А. М. Горького и, наконец, приближающийся Великий Ленинский юбилей — все это наложило и на нашу с вами работу, работу литераторов, печать особой ответственности перед временем, перед народом, которому служим, да и перед собственной совестью.

В постановлении и тезисах ЦК КПСС «К 100-летию со дня рождения Владимира Ильича Ленина» еще раз подчеркивалось, что Ленин вошел в историю как гениальный теоретик пролетарской революции и социалистического преобразования общества. Он органически соединил в себе мудрость мыслителя и опыт народной жизни, блестящее знание марксистской теории и понимания насущных потребностей рабочего движения.

Николай Погодин говорил о Ленине как о гигантском шекспировском характере. Понимая это, серьезные советские писатели, перед тем как взяться за ленинскую тему, тщательно взвешивали свои силы и приступали к ее художественному воплощению с величайшей осторожностью, ответственностью и трепетом душевным. Только так и могла родиться советская Лениниана, которой мы с полным правом гордимся. У истоков ее рождения были такие гиганты советской литературы, как М. Горький, В. Маяковский. Первым принял от них эстафету Н. Погодин и с честью пронес ее через все свое творчество, создав удивительную драматическую трилогию о великом вожде. Вероятно, не будет слишком уж большим преувеличением, если я скажу, что мы теперь имеем, по существу, художественную летопись жизни Ильича. Из книги М. Шагинян «Семья Ульяновых», из повести А. Рутько «Детство на Волге» мы узнаем о Ленине — подростке и юноше. Из романов А. Коптелова «Большой зачин» и «Возгорится пламя» — о Ленине в сибирской ссылке. В повестях М. Прилежаевой «Удивительный год» и «Три недели покоя» рассказано о годах, завершающих ссылку и предшествующих эмиграции В. И. Ленина. Искровскому периоду жизни великого вождя посвящена повесть З. Фазина «Нам идти дальше». О Ленине в годы первой русской революции повествуется в книге З. Воскресенской «Сквозь ледяную мглу». Ленину во Франции, Польше, Швейцарии, Скандинавии посвящено большое количество произведений. Ленин — вождь и вдохновитель Октябрьской революции — главный герой «Синей тетради» Э. Казакевича. О Ленине, строителе нового государства, мы читаем в книге С. Дангулова «Тропа», в его романе «Дипломаты», в рассказах о Ленине С. Виноградской, В. Тельпугова и С. Алексеева. В документальной повести «Память матери» Е. Вечтомова рассказала о простой и мужественной женщине, подарившей миру Ленина.

Разные писательские имена, несхожие художественные решения и, разумеется, неодинаковый уровень мастерства. Но лучшие из этих работ помечены знаком высокой ответственности перед высокой ленинской темой. Во всяком случае, здесь ты чувствуешь, что авторы отдавали себе отчет в том, сколь сложна творческая задача, каковую они добровольно поставили перед собой.

Следует помнить, что тема Ленина — это тема партии в искусстве. Это образно сформулировал еще Маяковский: «Мы говорим — Ленин, подразумеваем — партия, мы говорим — партия, подразумеваем — Ленин».

Исходя из этого основополагающего принципа, и работают серьезные литераторы.

Но все ли благополучно на фронте нашей Ленинианы? Все ли располагают сознанием величайшей ответственности перед этой темой? К сожалению, не все, и сказать об этом с трибуны съезда будет, пожалуй, и уместно да и полезно. Нечего скрывать, с приближением Ленинского юбилея были у нас как большие надежды на неизбежное появление значительных художественных полотен, так и немалые тревоги, что, привлеченные волной всеобщего внимания к великой теме, к ней непременно потянутся и руки ремесленника, литературного поденщика.

То, что сейчас о Ленине пишут почти все, нас скорее должно огорчать, чем радовать. Равнодушная рука ремесленника не дрогнет, не остановится перед тем, чтобы исказить даже этот столь дорогой нашему сердцу образ! Ему, поденщику, недостанет времени, чтобы тщательно отобрать и проверить исторические факты и документы,— он быстро состряпает повесть ли, роман, очерк, сломя голову помчится в издательство, чтобы оказаться там минутою раньше своих собратьев, которые действуют таким же образом.

Поэтому думающие люди еще задолго до юбилея дружно и согласно, используя любую возможность, призывали к тому, чтобы срочно возвести высокую, мощную плотину на пути халтуры, дабы она своим потоком не захлестнула, не потопила истинные произведения о Ленине. И надо сказать, что клич этот не оказался гласом вопиющего в пустыне. Все, кто так или иначе связан с печатью, повысили строгость в отборе произведений на ленинскую тему. Но, увы, похоже, дежурство у шлюзов этой плотины не всегда было круглосуточным: все-таки просачивалось через нее и такое, чего никак уж не хотелось бы видеть в праздничном юбилейном венке!

Ленин — величайший революционер. Ленин — стратег и полководец, создатель Красной Армии, Ленин — философ и мыслитель, защитивший и отстоявший марксизм от сонмища ревизионистов всех мастей и рангов, Ленин — руководитель партии, возглавивший борьбу с великим множеством отщепенцев от большевизма. Ленин, наконец,— руководитель Октябрьской социалистической революции и создатель Советского государства. Этим вошел он в историю и в благодарную память поколений.

Но что иной раз видят и живописуют в его биографии некоторые литераторы? То, умиляясь, обливаясь сладкими слезами — и в какой уж раз! — описывают Ленина среди каких-то засахариненных детишек на елке; под приторно-сладким пером Ленин является чуть ли не в образе рождественского деда-мороза.

Фальшь появляется и там, где Ленина пытаются искусственно «обнародить». В нескольких рассказах, например, можно прочесть о том, как удивительно ловко и ладно В. И. Ленин орудует косой. Крестьяне, как уверяет один из авторов, только «диву даются». Но «диву даются» не только крестьяне, но и люди, близко знавшие Ленина. В своих воспоминаниях Мария Ильинична Ульянова, как бы предупреждая чье-то бойкое перо, свидетельствует: Ильич никогда не косил. А Надежда Константиновна Крупская говорит еще категоричнее: косить Ленин не умел.

А если бы и умел, то что с того? В этом ли главное? Вся жизнь Ленина отдана народу. В этом — глубинная суть его народности. Зачем же изобретать несуществующее для доказательства того, что и доказывать не нужно — настолько это очевидно.

Или — другой пример.

Когда литератор А. Вербицкий в рассказе «Ночь над Темзой», историческим фактам вопреки, сообщает, что на II съезде партии спор шел не о первом параграфе устава, а о первом параграфе программы партии, а В. И. Ленин у него в 1903 году критикует меньшевистскую «Нашу зарю», хотя этот журнал начал издаваться с 1910 года, — подобные, мягко говоря, несообразности тотчас же подрывают доверие к изображаемому, а стало быть, и ко всему сочинению. И в других вещах А. Вербицкого — а их у него немало, и в количественном отношении они продолжают расти в прямо-таки угрожающей степени — дает о себе знать необыкновенная легкость в обращении с историей. Что с того, что едва ли не ко всем своим рассказам автор присовокупляет собственное уведомление о точном соответствии исторической истине написанного им? Мы уже убедились с вами, что это далеко не так. И А. Вербицкий не одинок.

Как показывает опыт, писатель может ожидать поражения, но не победы, ошибки, но не успеха там, где он, писатель, в угоду ли ложкой занимательности повествования, либо из-за нехватки знаний, либо по какой-нибудь еще менее извинительной причине смещает или искажает историческую правду, реальную расстановку противоборствующих сил.

В некоторых произведениях Ленин предстает как некий либерал, чуть ли не толстовец, склонный прощать «зло» всем и всякому, в том числе и лютым противникам пролетариата. Не говоря уже о том, что подобная интерпретация образа В. И. Ленина не имеет ничего общего с исторической правдой, концепция эта — дань не без умысла рожденной легенде о Ленине, этаком христианском всепрощающем интеллигенте.

Сразу же после смерти В. И. Ленина ЦК нашей партии писал о нем как о человеке, воплотившем в себе «бесстрашный ум, железную, несгибаемую, упорную, все преодолевающую волю, священную ненависть… громадный организационный гений».

Большая, малая ли фальшь особенно кощунственна, когда речь идет о самом дорогом и святом для нас. Легкость, с которой иногда подходят к показу богатейшего духовного мира Ленина, таит в себе элемент безнравственности. К счастью, это понимают многие художники, когда размышляют не только о созданных уже книгах на ленинскую тему, но и о тех, которые когда-то должны быть написаны.

Товарищи! До сих пор речь наша была о Лениниане, то есть о произведениях, в которых сделана попытка художественного воплощения непосредственно ленинского образа, где Ленин не просто действующее лицо, но, как правило, главный герой. Однако приближение двух великих дат — 50-летия Октября и 100-летие со дня рождения В. И. Ленина,— естественно, усилило интерес писателей к историко-революционно-художественному и документально-художественному жанрам прозы. От писателей, обратившихся к столь дорогим для всех нас и важным темам, мы вправе были ждать не только объективного — с позиций ленинской партийности — художнического исследования истории становления и развития Советского государства, но и умения связать историю с главнейшими вопросами современности, аналитического извлечения из пережитого народом и партией тех фактов, явлений и событий, которые многому учат, многое объясняют и полностью исключают исторический нигилизм, В таких произведениях Ленина как действующего лица может и не быть, но они должны быть пронизаны ленинскими идеями, ленинской верой, ленинской правдой, как кровеносными сосудами.

И таких книг появилось немало. Яркое воплощение ленинская тема в плане, историко-революционном получила в романе Г. Маркова «Сибирь», С. Залыгина «Соленая Падь», В. Закруткина «Сотворение мира», В. Кочетова «Угол падения», С. Сартакова «Философский камень», Е. Пермяка «Царства тихой Лутони», Г. Холопова «Гренада» и «Докер», в произведениях татарских писателей А. Расиха и И. Гази. A. Расих в романе «Ямашев» рассказал об острой и сложной классовой борьбе в Татарии, об одном из первых большевиков Хусаине Ямашеве, который возглавил группу революционеров-татар в девятисотые годы и издавал большевистскую газету для рабочих-татар. Три повести И. Гази, объединенные названием «Незабываемые годы», посвящены, событиям Октября и гражданской войны в Татарии, суровым картинам грозных лет — и романтической красоте победы нового над старым.

В соседних с Татарией республиках одно за другим появляются произведения эпического плана и философского звучания. Это и дилогия «Мост» чувашского прозаика В. Иванова-Паймена, и роман марийца A. Юзыкайна «На царской горке», и «Пробуждение» — вторая книга трилогии «История одной жизни» башкирской писательницы З. Биишевой. Произведение это удостоено премии имени Салавата Юлаева. Нам известно, что автор завершил работу и над последним романом трилогии и назвал его «К свету!».

Неплохо поработали над историко-революционным материалом писатели Севера и Дальнего Востока. «Синий ветер каслания» Ю. Шесталова, «Истоки» и «Ложный гон» B. Санги, книги Н. Золотарева-Якутского, роман нанайца Г. Ходжера «Конец большого дома», роман юкагира С. Курилова «Ханидо и Халерха» (в переводе «Орленок и Чайка»); историческое повествование из четырех романов недавно умершего карельского писателя Н. Яккола — все это произведения о торжестве ленинской национальной политики в судьбах малых народов, возрожденных советской властью к новой, творческой жизни.

Немало историко-революционных полотен создано и в других автономных республиках и областях Российской Федерации. В отдельных случаях рождение такого рода произведений означало одновременно и рождение настоящей прозы в той или иной литературе — факт сам по себе весьма примечательный.

Сошлюсь для примера на дилогию кабардинского писателя Алима Кешокова «Вершины не спят», произведение широкого размаха и дальней перспективы. Действие его охватывает почти полвека жизни кабардинского и балкарского народов, и одна из главных заслуг автора в том, что он, будучи художником, обнаружил в себе и качества истинного летописца: победную поступь Октября в горных аулах Кабарды он списал с предельной объективностью. С добродушным юмором человека, знающего хорошо жизнь простых горцев, ведет свой рассказ Алим Кешоков. Он верен правде истории, помня, что история — категория объективная, и не совершает над нею насилия. Не в его художественном ключе навязывать произвольные суждения. Автор предпочитает объективно отображать жизнь своих героев, не скрывая при этом ни их достоинств, ни их слабостей. Это помогло писателю создать образ истинно положительного героя Инала Маремканова, в связи с чем мне и хотелось сделать небольшое отступление и поговорить о проблеме положительного героя вообще, во всяком случае так, как она представляется мне. Да простит мне Василий Федоров, следующий наш докладчик, но я на минуту вторгнусь в его прерогативы.

В свое время у Леонида Мартынова написалось явно полемическое, очень нравящееся мне стихотворение под названием «Вода». Приведу его полностью, и не лесенкой, а в длинную строчку, как это делают прозаики:

«Вода благоволила литься! Она блистала столь чиста, что — ни напиться, ни умыться. И это было неспроста. Ей не хватало ивы, тала и горечи цветущих лоз; ей водорослей не хватало и рыбы, жирной от стрекоз. Ей не хватало быть волнистой, ей не хватало течь везде. Ей жизни не хватало — чистой, дистиллированной воде!»

По прочтении этих строк подумалось: а нельзя ли сделать живой эту мертвую воду? Ей не хватает «ивы, тала и горечи цветущих лоз»? Хорошо, бросим в нее все это — невелик труд. Чего там еще ей недостает? Водорослей? Отлично. Натаскаем водорослей из соседней речушки, заодно наловим там и рыбешки, создадим искусственный ветерок — пускай себе гонит волну, коль воде не хватает «быть волнистой», пророем канавки — пускай себе «течет везде». Но вот вопрос: станет от от всех этих наших «плепорций» дистиллированная, мертвая вода живою? Скорее всего — нет.

Боясь, как бы их не обвинили в лакировке, в приукрашивании действительности, некоторые писатели специально накладывают темные пятнышки на положительного героя — так, мол, с крапинками, он будет выглядеть более жизненно, более реально. Хитрость эта не может обмануть читателя: искусственная дозировка будет сейчас же замечена им с великим неудовольствием и не в похвалу автору.

Не поможет делу столь же искусственное накладывание и светлых пятен на заведомо героическое чело литературного персонажа, постоянная, гувернерская забота о том, как бы персонаж (упаси бог!) не допустил ошибки. И вот из-под пера заботливого творца является не человек, а препостный инок или херувим, которому место на небеси, а не на грешной нашей земле. Сто критиков на ста страницах могут усердствовать, чтобы выдать это бесполое, бестелесное создание за положительного героя, но они мало преуспеют.

Так кто же он, этот положительный герой? Ведь ни на один день, ни на один час не смолкает звон критических сабель в многолетней войне за право толковать этого добра молодца по образу, подобию и разумению своему. Находились и такие отважные бойцы, которые не прочь были бы раз и навсегда похоронить положительного героя,— он мешает им при окончательном формулировании более чем сомнительной теории антигероя. Свое нетерпение расправиться с ним они обосновывают тем, что он-де, этот герой положительный, порождает и подкрепляет теорию бесконфликтности, нанесшую в свое время немалый вред советской литературе. Не предполагая худшего, не имеем ли мы тут дело с каким-то недоразумением? Не попутал ли некоторых из нас так называемый идеальный герой? Но идеальный герой — это божество, в реальной жизни не встречающееся. Положительный герой — существо сугубо земное. Однако кто же все-таки он, наш старый и трудно уловимый знакомец по имени положительный?.

Существуют разные точки зрения на этот вопрос.

Проныра, ловкий накопитель, сделавший всеми возможными неправдами головокружительную карьеру в мире финансовых воротил и богов,— с точки зрения нашей, социалистической морали, существо архинесимпатичное, крайне отрицательное. В глазах же бизнесменов, то есть в мире капиталистическом, он самый что ни на есть положительный герой. И в тех же глазах человек, думающий в первую очередь о благе общества, а о своем — во вторую, будет выглядеть по меньшей мере смешным, непонятным чудаком, далеким от положительного начала. А для нас такой человек безусловно передовой, безусловно положительный.

Из этого следует вывод: положительный герой — категория социальная. Помня об этом, мы не заблудимся в трех соснах в наших не угасающих ни на минуту спорах.

Положительный герой для меня — это мой близкий, верный друг. Он может быть красивым и дурным внешне, он может иметь свои слабости, свои странности даже, которые, однако, меня нимало не смущают, ибо не заслоняют в моем друге основной, главной его черты — товарищеской преданности и верности тому делу, которому мы с ним служим и в которое верим всем сердцем. Мой положительный герой — это мой единомышленник. Он доверенное лицо автора, полпред его сокровенных мыслей, идей. Я верю своему герою, он у меня облечен всей полнотой авторской власти и потому не скован, потому свободен, ведет себя на страницах книги непринужденно, оставаясь при всех обстоятельствах самим собою, то есть живым человеком. И как таковой он может ошибаться в чем-то, но он не подведет меня в главном — при всех обстоятельствах он останется решительным бойцом за наши общие с ним идеалы.

Д. Фурманов и М. Шолохов не скрывали, что самыми любимыми их героями являются Василий Иванович Чапаев и Семен Давыдов. На глазах у авторов, а заодно и читателей люди эти совершают много добрых и славных дел, но на наших же глазах они допускают немало и промахов: один, скажем, настаивает на том, чтобы малограмотного коновала произвели в доктора, а второй клюет на удочку шалой бабенки, но мы почему-то прощаем их. Не потому ли прощаем, что они, эти их «промашки», не заслоняют в названных героях, не заглушают черты революционного и честнейшего бойца, бесконечно нам дорогого и близкого? То же самое мы могли бы сказать и о Павке Корчагине, и о многих других героях, которых с полным основанием называем положительными. Их нельзя, невозможно было выдумать, они должны были быть рожденными самой жизнью. Задача же автора состояла и состоит в том, чтобы отыскать таких людей в жизни, подобно тому как он отыскивает в той же самой жизни своего друга — единомышленника и единоверца.

Теперь вернусь к тому моменту, откуда началось это мое чуточку затянувшееся отступление.

Историко-революционная тема неиссякаема. Из этого кладезя черпают и долго еще будут черпать творческое вдохновение писатели на огромных просторах многонациональной Советской России. Всего созданного, как я уже сказал, не назовешь в докладе, ограниченном временем. А надо было бы сказать и о многолетнем труде Василия Смирнова. Его роман «Открытие мира», написанный отличным русским языком,— немалый вклад в художественную летопись нашего народа. Много лет отдал работе над романом «Искры» М. Соколов. На широком историческом фоне показана в этом романе борьба В. И. Ленина за объединение разрозненных марксистских кружков в боевую революционную партию. Работа сделана большая, и мы могли бы порадоваться, если бы художественное решение темы было достаточно высоким.

Грандиозный замысел предполагает, во всяком случае должен предполагать, использование самых богатых и самых совершенных художественных средств. Лишь при таких условиях рождаются шедевры, подобные, скажем, «Тихому Дону».

Товарищи! Хотел бы обратить ваше внимание на одну очень важную, с моей точки зрения, деталь. Говоря о прозе, я не вижу решительно никакой необходимости выделять произведения писателей, к которым обычно прибавлялось слово «национальный», из общего ряда всей советской литературы. Отмеченные неповторимыми признаками национального происхождения, произведения эти настолько зрелые, что мы не только можем теперь, но и обязаны оценивать их самой высокой мерой нашей требовательности, единой для всей советской литературы. Это отрадно, и это тоже победная поступь ленинской политики в самой тонкой и сложной сфере человеческого бытия — в сфере духовной.

По той же причине не будет особо выделяться и творчество молодых наших соратников, волна за волной входящих в литературу и вливающих в нее свежую горячую кровь.

2

Владимир Ильич Ленин указывал, что главное в учении Маркса — это выяснение всемирно-исторической роли пролетариата как создателя социалистического общества. Революционно преобразуя старое и создавая новое общество, пролетариат выражает не только классовые интересы, но и интересы всех трудящихся. Он выступает как руководитель всех сил, борющихся против капитализма, как передовой боец за демократию и социализм.

Яркое подтверждение этим гениальным выводам марксизма-ленинизма дают современная история и революционная практика наших дней. Рабочий класс стран, строящих социализм, был и остается вождем всех трудовых сил. Именно он, рабочий класс, определяет поступательное движение всего социалистического общества по пути политического, социального и экономического прогресса. Именно рабочий класс, верный принципам интернационализма, единству в борьбе против империализма, через свою партию, через свою власть определяет и внешнюю политику государства.

Вот почему в традициях советской литературы — самое пристальное внимание к рабочему человеку. От горьковской «Матери» идет вдохновенное развитие этих традиций. «Цемент» Ф. Гладкова, «Доменная печь» Н. Ляшко, «Соть» Л. Леонова, «Гидроцентраль» М. Шагинян, «Время, вперед!» В. Катаева, «Люди из захолустья» А. Малышкина, «Танкер «Дербент» Ю. Крымова, «Журбины» В. Кочетова, «Кружилиха» В. Пановой, «Битва в пути» Г. Николаевой, «Искатели» Д. Гранина, «Знакомьтесь, Балуев!» В. Кожевникова — вот беглый и, разумеется, далеко не полный перечень произведений, оставивших глубокий след в читательском сознании.

И сейчас писатели разных поколений продолжают создавать произведения о рабочем классе. Я назову опять же лишь малую часть из таких книг, и прежде всего роман саратовского прозаика Григория Коновалова «Истоки». Это повествование, собственно, о судьбах Советской Родины в годину тяжких испытаний — от предвоенных лет до завершения Великой Отечественной войны. В центре романа — жизнь рабочей династии Крупновых. В мартеновском цехе и в кабинете секретаря горкома, в штыковой атаке и на Тегеранской конференции — всюду представлены Крупновы. В одной из своих статей газета «Правда» уже отмечала, что в романе «Истоки» выявляется самобытная личность художника-бытописца с цепкой исторической памятью. Если к тому добавить, что роман написан богатым, по-настоящему народным русским языком, то творческое достижение его автора станет для всех очевидным.

В последние годы появились и другие романы и повести о рабочих людях. Это — «На Урале-реке» А. Коптяевой, «На диком бреге» Б. Полевого, «Белая птица» А. Пантиелева, «Про Клаву Иванову» В. Чивилихина, «Счастья не ищут в одиночку» A. Блинова, «Скудный материк» А. Рекемчука, «Спокойных не будет» А. Андреева, «Сказание о директоре Прончатове» В. Липатова, «Разорванный круг» и «Обретешь в бою» В. Попова, «Наследники» Н. Сизова, «Всем смертям назло…» В. Титова, «Стремнина» М. Бубеннова, «Льды уходят в океан» П. Лебеденко, «Впереди дальняя дорога» В. Старикова, «Путь к себе» Ф. Таурина, «Хозяева» татарского романиста Г. Ахунова, «Последний циклон» П. Халова, «Макук» и «Три брата», повести о рыбаках молодых прозаиков Н. Рыжих и B. Воробьева, хорошо принятые читателями. Этого, к сожалению, не скажешь о романе Г. Владимова «Три минуты молчания», тоже посвященном советским рыбакам. В свое время выступивший с романом «Большая руда», положительно оцененным критикой, в новом своем произведении Г. Владимов как бы изменяет самому себе и на этот раз труд людей показывает как необходимое, но тяжкое бремя. К тому же «Три минуты молчания» изрядно подпорчены излишествами по части жаргона, сквозь который едва продираешься к сути повествования.

Я мог бы назвать еще десяток произведений о рабочем классе. Однако следует с немалой толикой горечи сказать, что произведения эти (даже если мы возьмем лучшие из них) значительно уступают по своему идейно-художественному уровню книгам, написанным ранее и ставшим советской классикой. В чем тут дело? Где причины столь очевидных потерь на таком важном участке нашего литературного фронта? Мне уже приходилось размышлять по этому поводу на страницах «Литературной газеты».

В поисках ответа давайте для начала поставим перед собой еще один вопрос: повысилось ли художественное мастерство наших писателей в сравнении, скажем, с уровнем 20-х, 30-х, 40-х, 50-х годов? Не задумываясь, мы дадим положительный ответ. В самые последние годы у нас появились мастера психологически тонкого письма и в прозе, и в поэзии, есть у нас подлинные мастера художественной детали. Много мастеров. Может быть, даже слишком много. А вот произведений, равных «Тихому Дону», «Поднятой целине», «Чапаеву», «Как закалялась сталь», «Хождению по мукам», «Петру I», «Молодой гвардии», помянутым мною уже «Людям из захолустья», «Танкеру «Дербент», «Цементу», «Журбиным», «Битве в пути»,— таких произведений что-то долгонько не появляется.

Вы можете возразить: такие вещи, как «Тихий Дон», рождаются не каждый день, не каждый год, не каждое даже десятилетие. Верно, не каждое. Но верно и другое: названные выше произведения — а сколько их осталось еще не названными! — появились одно за другим за неполных два десятка лет.

В чем же дело? А не в том ли, что с некоторых пор социальное, гражданское, народное и партийно-классовое начала в нашей литературе, всегда имевшие решающее значение, в творчестве отдельных наших писателей несколько приглушились, стали проявляться не столь страстно и взволнованно, их все чаще стали заменять иные звуки, скорее интимные, камерные, обращенные прежде всего к своему собственному изысканному слуху, к своей утонченно-эстетской душе. При этом тона мажорные, естественно, объявлялись лишними, как бы вне художественного закона.

Теперь-то уж трудно установить, кто из критиков и по какому конкретному произведению о рабочем классе впервые употребил выражение «производственный роман». Находка удивительная по своей емкости и по заключенному в ней уничтожающему смыслу. Ничего не надо доказывать, достаточно сказать — «производственный роман», и книги вместе с ее автором уже нет, они сражены насмерть. Беды бы большой не было, а была бы, очевидно, лишь польза, если бы такого рода микрорецензий удостаивались действительно слабые вещи, вещи иллюстративные. Но мы сами того не заметили, как формуле этой — «производственный роман» — стали придавать все более расширительный смысл. И она уже вторглась в пределы, куда вход ей должен быть напрочь запрещен,— она неизменно присоединялась к произведению, где автор показывал своих героев в процессе труда, то есть делал то, что делали до него большие и даже великие художники слова. Но вдруг это стало почему-то немодным, более того — противоречащим высокому искусству, а «честных производственников» начали даже третировать и высмеивать в стихах. Между тем красота человеческого духа наиболее ярко проявляется именно в труде.

Слов нет, когда за ревом заводских гудков, за шумом станков мы не слышим голоса рабочего человека и биения его живого, трепетного сердца,— это плохо. Но еще хуже, когда мы отрываем его от главного, от того, что в конечном счете сделало человека человеком,— от его труда, а начинаем назойливо копошиться в его душе, отыскивая в ней всякие «изъянцы» и «ущербинки», свидетельствующие-де о раздвоенности человеческой личности вообще. А некоторые «интеллектуалы» в ряде случаев готовы изобразить рабочий класс силой якобы политически инертной, не способной возвыситься до понимания насущных задач общества в целом, хотя подобные «концепции» в корне противоречат марксизму-ленинизму и всей практике мирового революционного движения. Противопоставлять же нашу интеллигенцию рабочему классу вообще глупо, поскольку она у нас, интеллигенция, всеми корнями связана с рабочим классом и колхозным крестьянством — по большей части она ведь выросла из их недр.

Кстати, о самих этих терминах «интеллектуал», «интеллектуальная литература». Что они означают? По простоте душевной мы полагали, что книги — во всяком случае хорошие книги — пишут интеллигентные люди, и проза, и поэзия, и драматургия, вышедшие из-под их пера, непременно должны быть интеллектуальными, ибо явились на свет как законные детища духовной жизни их творцов. Ничего подобного! Есть, оказывается, интеллектуалы, а есть и неинтеллектуалы. И когда некоторые наши собратья спохватились, разобрались, что к чему, то оказалось: за термином «интеллектуальный» часто сокрыт далеко не интеллигентный смысл, поскольку здесь имеется в виду без достаточных оснований еще при жизни вознести на пьедестал одних и отнести в разряд посредственности других. Во всяком случае под пером некоторых теоретиков от литературы он, этот термин, обрел оценочное значение с непременной цифрой «5» по пятибалльной системе, да еще со знаком плюс. А как же иначе! Речь ведь идет об интеллектуальной, мыслящей литературе. И тут не уточняется, как, о чем и, главное, за что ратует эта мыслящая литература. Это уж дело десятое. Важно — мыслящая…

Правы те товарищи, которые уразумели наконец, что, испытав столь неожиданные и странные превращения, понятие «интеллектуализм» (хотели того или нет люди, его породившие), по сути, размывает все социальные горизонты и пристрастия, вольно или невольно смыкается с проповедью внесоциальности, аполитичности искусства. Вот почему мы обязаны сохранить высокую бдительность к подобным «теориям».

Что же касается произведений о людях труда, то они будут создаваться — и, в этом мы глубоко убеждены — не по рецептам таких «теоретиков», а опираясь на лучшие традиции советское литературы и богатое содержание самой жизни рабочего класса, который необычайно вырос и возмужал духовно.

3

Теперь же разрешите поговорить о писателях, творчество которых тесно связано с судьбами советского крестьянства, о так называемых «деревенщиках».

Как всегда, чуть поотстав от читателей, поначалу робко, а потом все смелей и решительней критика наша заговорила о деревенской прозе. Книги, взращенные на сельской ниве, неожиданно вышли вперед, предстали перед нами крупным планом, заставили о себе говорить как о заметном и весьма радующем явлении всей советской литературы. Что же случилось? Чем объяснить этот несомненный успех?

Как известно, у советских писателей есть одна чрезвычайно важная особенность. Даже не особенность, а качество, рожденное вместе с Октябрем семнадцатого еще года. Советские писатели весьма чутки к острейшим проблемам, которые встают перед страной, перед партией, перед народом и которые надо решать общими усилиями. Если страна сражается,— на передний край, на линию огня выходят и писатели. Если строится,— на лесах великой стройки мы непременно увидим литераторов. Если фронт борьбы на какое-то время перемещается на сельскую ниву,— туда же устремляется и писатель.

Вы знаете, что в послевоенные годы партию нашу и всю страну очень беспокоило, да и сейчас продолжает беспокоить положение в деревне, положение в нашем сельском хозяйстве, и партия принимала и принимает меры по улучшению дел на селе, и плоды этих мер стали ныне для всех совершенно очевидны: III Всесоюзный съезд колхозников продемонстрировал это самым ярким и убедительным образом. Однако остается еще много нерешенных проблем.

Писатели не стояли и не стоят в стороне от этих больших государственных забот.

И тут из соображения преемственности, непрерывности нашего развития мне придется немного выйти за пределы отчетного периода, ибо ничто не вырастает на пустом месте; литература тоже подвластна этому непреложному закону. Как всегда, первыми — недаром мы называем их разведчиками — вышли в поход советские очеркисты. Появление деревенских записок В. Овечкина было событием в стране. На сельской животрепещущей теме, по существу, родился новый отряд талантливых прозаиков. Тотчас же были замечены и отмечены Г. Радов и Г. Троепольский с их сельской публицистикой, они и теперь работают в этой области с большим энтузиазмом и знанием предмета; В. Тендряков с его «сердитыми», по-хорошему злыми вещами — «Падение Чупрова», «Ухабы» и «Не ко двору» — продолжает свои исследования на сельской ниве и сейчас, правда, повесть «Кончина» явно не удалась художнику. Не для того, чтобы поразмяться и посозерцать природу прошел по своим владимирским проселкам В. Солоухин. По пути он увидел, помимо красот родного края, много и такого, что не могло радовать сердце, увидел и рассказал об этом мужественно, сурово, что не снизило лирического накала его очерков. Из далекой Сибири все чаще и чаще стал слышен голос страстного и умного публициста, сельского заботника Л. Иванова, из Ленинграда — М. Жестева, из Москвы — И. Винниченко и Е. Дороша.

Одновременно с очерками стали появляться произведения глубинного, исследовательского характера — «Жатва» Г. Николаевой, «Плавучая станица» B. Закруткина, «Орлиная степь» М. Бубеннова, первые книги трилогии его земляка Е. Пермитина, «Белый свет» С. Бабаевского, «Суровое поле»» и «Эхо войны» А. Калинина, «Память земли» В. Фоменко, «Отец и сын» Г. Маркова, «Горькие травы» П. Проскурина, «Повитель» и «Тени исчезают в полдень» А. Иванова, «Люди не ангелы» И. Стаднюка, «Липяги» С. Крутилина, «На Иртыше» С. Залыгина, «Две зимы и три лета» Ф. Абрамова, романы М. Годенко «Зазимок» и А. Ананьева «Межа», появившиеся совсем недавно и получившие высокую оценку читателей и критики.

Не останутся незамеченными и повесть В. Закруткина «Матерь человеческая», исполненная глубокой земной мудрости и истинной поэзии, повести и рассказы владимирского прозаика С. Никитина, новый роман Г. Коновалова «Былинка в поле», повесть А. Мартынова «Дорогой отцов», удостоенная премии мордовского комсомола, роман татарского писателя А. Расиха «Когда расходятся пути»,— в этом произведении едва ли не впервые в нашей литературе автор коснулся темы, рожденной новью современной советской деревни. Роман его посвящен жизни и творческому труду ученых, отдавших свои знания селу. Известно, что теперь кончилось одиночество сеятеля, часть забот, и притом немалую часть, о хлебе насущном взял на себя город, ныне какой-нибудь десяток механизаторов на огромной площади и пашет, и сеет, и обмолачивает, и отвозят хлеб на элеватор — разве что не выпекает его. В самом колхозе появились профессии, каковых прежде не было и не могло быть, а значит, явились и новые проблемы, и новые конфликты, а как же нам, литераторам, обойтись без них, без конфликтов?!

Земля российская огромна и многолика. В каждом уголке ее — свои проблемы, свои заботы.

Например, из романов Ювана Шесталова мы узнаем, что северные земли нашей страны, тундра и лесотундра, занимающие необъятные пространства от Кольского полуострова до Чукотки, и в нынешние времена являются своеобразной неподнятой целиной. Почему, говорит писатель, не используются в полную меру неисчерпаемые возможности одного из древнейших, но ведущегося из рук вон плохо оленеводческого хозяйства?

Со знанием и истинной любовью рассказывает автор о жизни и труде своих земляков. Семь месяцев в году длится каслание — кочевка оленьих стад из Сосьвинской поймы к Уралу, почти до самых берегов Северного Ледовитого океана и обратно. Семь месяцев в году люди оторваны от родных мест и находятся постоянно в движении. Холодный, неуютный чум, сон на снегу, однообразная пища — это не экзотика, не романтика, «зашлепанная» равнодушными губами, как бы сказал Леонид Леонов,— это труд. Суровый труд, посильный лишь тому, кто знает ему высокую цену, кому из глубины веков передалась уверенность в его необходимости.

Мне иногда представляется наша литература огромным и ярким знаменем, сотканным и высоко поднятым множеством искусных и сильных рук людей, живущих в разных краях на великих просторах республики под именем Советская Россия. Каждый из них положил на это полотнище свой орнамент.

Подумалось об этом еще раз, когда в руки попала повесть тувинца Алдын-оола Даржаа «Удаль молодецкая». Юмор, то мягкий, то переходящий в сарказм, яркие, броские штрихи, детали — все это делает повествование очень своеобразным. Повесть глубоко национальна. И вместе с тем в ней в полную меру ощущается то единство, которым живут братские народы Советской страны.

Присмотревшись к знамени, мы без труда различили бы на нем яркие блестки, брошенные талантом даргинского прозаика Ахмет-хана Абу-Бакара. Северный Кавказ может себя поздравить еще с одним незаурядным писателем. Его повести «Снежные люди» и «Ожерелье для моей Серминаз» обратили на себя внимание новизной и свежестью. Герои этих книг — знаменитые мастера из горного аула Кубачи. Автор, видать, с самого начала понимал, что и словесная вязь его произведений должна быть столь же искусна, сколь искусны руки его героев. Любовь к родной земле, вера в человека, в его ум и добрее сердце — вот о чем эти веселые, остроумные и яркие книги.

Меня лично особенно радует в творчестве таких прозаиков серьезное отношение к главному строительному материалу — к слову. Если всеми нами быстро был примечен талант таких писателей, как В. Белов, В. Астафьев, Е. Носов, В. Шукшин, В. Лихоносов, волгоградец И. Данилов, то ведь это тоже прежде всего по причине их сыновнего бережного, я сказал бы, влюбленного отношения к родному слову.

К общей нашей с вами радости, таких авторов не коснулась своим холодным, мертвящим дыханием вымученная, выдуманная, вымороченная от начала до конца «теория» телеграфного стиля, якобы более подходящего нынешнему веку великих скоростей, «теория» некоей «молодой, исповедальной» прозы с ее инфантильными героями; счастливо обошел их стороной и широко распространившийся какой-то среднеграмматический язык, столько же чистый, сколько и безвкусный. Лишенный признаков народных, глубинных, родниковых, такой язык удручающе бесцветен и скучен. Опасен же он еще и тем, что, будучи без сучка и задоринки, легко просачивается сквозь пальцы корректоров и редакторов.

Язык — богатейшая палитра, из которой художник слова берет для создания своих образов краски всевозможнейших цветов и оттенков. Засорять, обеднять такой источник — величайшее преступление и кощунство, это все равно, что плевать в колодец, из которого, по мудрой народной пословице, рано или поздно, но все равно придется напиться.

К счастью, это хорошо понимали и понимают большие наши мастера. Я хотел бы здесь сказать прежде всего о Михаиле Шолохове, Леониде Леонове, Константине Федине, Леониде Соболеве, Константине Паустовском, Василии Смирнове, Иване Соколове-Микитове. Из их опыта, из их работы с русским словом мы могли бы сделать еще один, чрезвычайно важный уже в более широком смысле вывод: если мы считаем закономерным, естественным, а значит, и плодотворным явление, которое именуем как преемственность поколений, то должны были бы признать закономерной и плодотворной преемственность и родного слова, уходящего корнями в глубины веков и восходящего к тем далеким временам, где мы складывались как нации, где зарождалось и зачиналось то, что дало нам основание называться Россией. Говоря коротко: работа с родным словом (я не имею в виду только лишь русское слово) — дело в высшей степени патриотическое. Во всяком случае, так понимают его многие наши современники и соотечественники, защитники и охранители родной речи, литераторы, готовые в любой час, тревожно, набатно забить в рельсу, когда русскому языку угрожает опасность.

Для них родной язык есть величайшее достояние, за которое следует побороться, помужествовать на бранном литературном поле, что они и делают всякий раз, когда по злому или незлому (что не легче!) умыслу иные радетели пытаются «упростить», облегчить, точнее, было бы сказать, «полегчать», стерилизовать, обескровить русский, скажем, язык, лишить его живительных родниковых струй, вливающихся непрерывно из народной речи, в том числе из народной речи нынешних дней. Под флагом новаторства, желая во что бы то ни стало казаться оригинальными, некоторые поэты да и прозаики тоже дерзко, предумышленно пренебрегают законами грамматики, не считаются ни с орфографией, ни с синтаксисом, запятые нарочно ставят не там, где им полагалось бы стоять, или же вовсе обходятся без запятых и других знаков препинания.

Оттого-то и хотелось сказать несколько слов о новаторстве, вернее о том, как оно, новаторство, понимается мною лично.

Любой литератор поначалу обязательно кому-то подражает и не может не подражать, подобно тому как ребенок, учась ходить, не может не подражать взрослым. Подражая, постепенно нащупывает свою «походку», свою манеру, свой собственный стиль, ищет самого себя. Иногда эти поиски затягиваются на многие годы, иногда — на всю жизнь. Случается и так, что литератор и вовсе не найдет себя. Но вот наступает момент — у одного быстрее, у другого позже: человек заговорил на бумаге своим, только ему присущим языком, преодолел барьер, отделяющий литературщину от настоящей литературы. И мы удивляемся: до чего свежо! А удивляться, собственно, нечему. Известно, что из миллиардов человеческих существ не отыщется и двух людей, которые во всем были бы похожи. Даже близнецы при почти полном внешнем сходстве непременно окажутся совсем разными по характеру. Величайший художник природа и тут ни разу не повторилась.

Мы можем с одной и той же точки наблюдать один и тот же предмет, но впечатления наши будут неодинаковы. Если человек вполне доверится своему впечатлению и расскажет о нем с большей долей искренности и при этом не будет вспоминать, как о том же самом рассказывалось до него другими,— перед нами явится нечто совершенно неожиданное, а значит, и свежее, а значит, и оригинальное. Мы будем иметь дело с новым талантливым рассказчиком, в нашем случае — прозаиком, которого, если угодно, и можно назвать новатором. И стал он таковым, не тужась перевернуть вверх дном решительно все в речи, на которой говорит породивший его народ, а опираясь на эту речь, работая внутри нее. Не только как поэты, но и как прозаики Пушкин и Лермонтов были нисколько не похожи друг на друга, как не походили на них и друг на друга пришедшие вслед за ними в литературу Тургенев, Гоголь, Толстой. Следовательно, эти великие наши предшественники были тоже новаторами — до чего они все разные и яркие!— и стать таковыми им не помешала классическая, казалось бы, традиционная, реалистическая школа письма.

Из сказанного осмеливаюсь сделать вывод: нельзя стать новатором искусственно. Новаторство — категория естественная, подсказанная внутренними импульсами писателя, то есть всем комплексом его идей и художественных средств.

Немало споров идет в нашей среде о форме и содержании литературного произведения, о том, как соотнести их друг с другом, чему отдать предпочтение, хотя вроде бы все очень просто: в художественном произведении содержание и форма нерасторжимы. К тому же мы знаем, что читатель получает духовное, эстетическое наслаждение не только от мысли, заключенной в произведении, но и от того, как эта мысль изложена, то есть от музыки самого слова. И все-таки форма, какой бы великолепной и изощренной она ни была, находится у содержания в подчиненном состоянии. Содержание диктует, какой быть форме, а не наоборот.

Форму человеческого тела мы находим прекрасной. Мы не устаем ею любоваться, хотя в основных чертах на протяжении тысячелетий она остается почти неизменной. Впрочем, спортсмены утверждают, что нет предела и для физического совершенствования человеческого тела. В рамках извечной, изначальной — классической, скажем,— формы, общей для всех людей, человек все-таки бесконечно разнообразен и внешне, и даже в этом смысле он всегда нов. Однако куда большее изумление и удивление человек вызывает у нас не внешним, физическим своим существованием, а огромным и непостижимо сложным миром внутренней, духовной жизни. Все время совершенствуясь, духовный мир тем не менее не испытывает ни малейшего неудобства в давным-давно определившихся границах, в которых он, этот необъятный мир, помещен. Более того, нередко духовная мощь, духовная красота находятся — и что, конечно, плохо — в вопиющем противоречии с внешне неприглядной физической оболочкой.

Помните у Герцена — о Белинском: «…в этом застенчивом человеке, в этом хилом теле обитала мощная, гладиаторская натура…»

Художник допустил бы непростительную оплошность, если бы только по внешности выносил приговор человеку, которого, как известно, встречают по одежке, а провожают все-таки по уму. Мы любим приводить чеховские слова относительно того, что в человеке должно быть все прекрасно. Было бы, разумеется, совсем хорошо, ежели внешняя привлекательность гармонировала бы с красотою внутренней. Но у Чехова есть и другие слова, и другие умозаключения, более, на мой взгляд, важные для писателей. Послушаем, что говорил он в письме к Е. М. Шавровой 16 сентября 1891 года:

«Ум, хотя бы семинарский, блестит ярче, чем лысина, а Вы лысину заметили и подчеркнули, а ум бросили за борт. Вы заметили также и подчеркнули, что толстый человек — бррр! — выделяет из себя какой-то жир, но совершенно упустили из виду, что он профессор, т. е. что он несколько лет думал и делал что-то такое, что поставило его выше миллионов людей, всех Верочек и таганрогских гречанок, выше всяких обедов и вин. У Ноя было три сына: Сим, Хам и, кажется, Афет. Хам заметил только, что отец его пьяница, и совершенно упустил из виду, что Ной гениален, что он построил ковчег и спас мир. Пишущие не должны подражать Хаму. Намотайте это себе на ус».

Привел я эти строки, разумеется, не для того, чтобы мы не очень-то уж заботились о высоких формальных качествах своих произведений, но для того, чтобы еще раз напомнить, как великие мастера всех времен предметом художнического исследования избирали прежде всего сферу внутренней, духовной деятельности, привлекавшей их глубиной, сложностью и постоянным беспокойным движением. Что же касается писательских почерков, то пускай их будет много «хороших и разных».

Среди задач, решаемых советской литературой, есть одна, главная: воспитание строителя коммунизма. Объединенная общностью цели и имея в основании метод социалистического реализма, литература наша являет миру пример множественности и разности стилей и почерков. Это хорошо и естественно. Плохо и неестественно, однако, то, что бывают все-таки случаи, когда представитель одного стилевого направления выдает или старается выдать это направление за единственно возможное и единственно плодотворное в литературе. Подобное высокомерие способно породить обстановку нетерпимости и пристрастий. Думается, что есть один «почерк», который должен быть чужд и враждебен всем писателям,— это отсутствие всякого почерка.

Товарищи!

Начав свой разговор о литераторах, которых нарекли «деревенщиками», я не хотел бы ограничить их список именами, более или менее известными, либо примелькавшимися. Как и следовало ожидать, новые проблемы, вставшие со всею остротой перед колхозным крестьянством, не могли не родить и действительно родили и новый отряд молодых одаренных прозаиков. Иркутянин В. Распутин ищет решение этих проблем в сфере психологически-нравственной. Хорошо выступил и его земляк В. Шугаев, да простится мне и это вторжение в «чужие» пределы: В. Шугаев пишет для детей, а о детской литературе вы прослушаете специальный доклад. Я назвал бы еще несколько молодых авторов, хорошо работающих на сельском материале. Это и В. Потанин из Кургана, и В. Колыхалов с Дальнего Востока, и В. Чугунов из Кемерова, и И. Зубенко из Краснодара. Многих еще можно было бы назвать.

И все-таки, говоря об известных успехах советской литературы о селе, мы не можем избавиться от ощущения каких-то потерь и здесь. Многие из нас что-то долгонько подзадержались в 20-х, 30-х, 40-х, в лучшем случае 50-х годах, а советская деревня развивается, стремительно движется со всем нашим обществом вперед и вот уже вступила в годы 70-е. Там теперь иная новь, иные заботы. Не отстать бы нам от них!

4

Героико-патриотнческая тема в творчестве русских и советских классиков занимала и занимает одно из ведущих мест. Самые большие творческие свершения были у тех русских и советских писателей, которые в своих произведениях воспели бессмертный подвиг народа в освободительных, справедливых войнах против иноземных захватчиков. В «Войне и мире» — этом недосягаемом творении Л. Н. Толстого — главным героем является вооруженный народ. «Петр I» и «Хождение по мукам» А. Толстого, «Севастопольская страда» С. Сергеева-Ценского, «Железный поток» А. Серафимовича, «Чапаев» Д. Фурманова, «Как закалялась сталь» Н. Островского, «Разгром» и «Молодая гвардия» А. Фадеева, «Тихий Дон» М. Шолохова, «Русский лес» и «Взятие Великошумска» Л. Леонова, «Необыкновенное лето» и «Костер» К. Федина — да только ли эти книги? — подтверждают со всей убедительностью высказанную нами мысль. Случаен ли такой факт? Конечно же нет. Дело в том, чго на войне со всей силой и глубиной раскрывается дух народный, война сама по себе является самым тяжким испытанием стойкости народной. Война изобилует сложнейшими и острейшими перипетиями. В минувшей Великой Отечественной войне в полной мере раскрылся патриотизм народных масс, богатый внутренний мир советского человека, его неиссякаемый оптимизм, являющийся источником безмерного мужества. Все это не могло не привлечь и по сей день привлекает внимание художника, поставившего своей целью воспеть красоту и силу человеческого духа. Вот почему военная тематика занимала и занимает столь значительное и прочное место в творчестве большинства наших прозаиков. И нам далеко не безразлично, в каком направлении идет и пойдет дальше развитие военно-художественной литературы, ибо живем мы далеко не в безоблачном мире.

Мы еще долго будем задавать себе один и тот же вопрос: как же получилось, что народ, встретивший самую ужасную войну в труднейших, невыгоднейших для себя условиях,— как же получилось, что народ этот сокрушил врага, повергшего было к своим ногам чуть ли не всю Европу?

В книгах о минувшей войне, созданных в последние годы, их авторы ставят этот вопрос и в меру своих сил пытаются найти правильный ответ на него.

Я имею в виду роман Ю. Бондарева «Горячий снег», «Блокаду» А. Чаковского, «Невыдуманные рассказы» Г. Холопова, «Минное поле» М. Годенко, повесть В. Кожевникова «Петр Рябинкин», С. Крутилина «Лейтенант Артюхов», новые книги Л. Соболева, К. Симонова, Н. Грибачева, А. Андреева, Н. Камбулова, С. Баруздина, И. Падерина, В. Субботина, О. Кожуховой, О. Смирнова, Г. Бакланова, романы, написанные на документальной основе,— «В час дня, ваше превосходительство…» А. Васильева. «Птицы поют на рассвете» Я. Цветова, очерки Б. Полевого, Л. Гинзбурга и Л. Безыменского, повесть Н. Доризо «Измена» — первое прозаическое произведение известного поэта.

Я мог бы назвать и другие книги. Написанные с разной силой, они так или иначе подводят читателя к единственно возможному выводу: устои нашего общественного устройства столь прочны, силы ленинских идей так велики и жизнетворящи, патриотизм народа так могуч, что их не могли сломить никакие беды.