Теща горного короля

Я вздрогнула и проснулась. Сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из клетки ребер. В комнате было темно, угли под светильником остыли, и он едва мерцал. Арита спала, уронив голову на грудь. Ливень все так же шумел за окном – загадочно, как и любой весенний дождь, смывающий снег и обновляющий мир.

Может быть, душа Юнии, не найдя приюта в другом мире, как-то вернулась в этот и пришла напомнить о себе? Может, она хочет получить обратно свое тело?

Что за бред?! Просто дурманящее зелье вира Айгуса приоткрыло дверцу между моим сознанием и темными глубинами, в которых прятались воспоминания Юнии. Как будто резервная копия самых важных событий, оставшаяся в ее теле. Во сне – если, конечно, это был сон – я свободно говорила на языке мира, в который попала, и понимала его. И это было совсем другое знание – не то, которое я получала день за днем от Герты.

Я – Ирина – учила немецкий язык еще с детского сада, потом в школе и в университете и знала его лучше всего. Когда надо – легко переходила на него и думала только на нем, словно выключая в голове знание русского. Почти точно так же обстояло и с датским. Английский в школе был вторым, и знала я его хуже, как и оба варианта норвежского – букмол и нюношк. И когда запиналась, вспоминая нужное слово, переводила его в уме с русского. Ну а шведский, который учила самостоятельно, был исключительно для чтения, все его слова жили у меня в голове в сцепке с русскими.

Так вот язык этого мира до сих пор укладывался в мою память по шведскому варианту. Я не думала на нем, а только переводила в уме. Но во сне все было иначе – он был для меня родным, и я владела им свободно.

Впрочем, язык сейчас занимал меня меньше всего. То, что ворвалось в сон из глубин памяти, с одной стороны, принесло новые загадки и вопросы. А с другой, позволило сделать предположения, которые по-настоящему пугали. Я прокручивала в памяти каждый эпизод, пытаясь выжать из них по максимуму.

Первый был вообще не понятен. Кроме того, что мать Юнии спасла ее от смерти. Что хотел сделать с ней отец? Почему он должен был умереть? Эти вопросы я отложила в сторону, поскольку гадать не имело смысла.

Потом Юниа выходила замуж. Возможно, это была церковь или что-то вроде того. Я не могла отчетливо вспомнить чувства, которые она испытывала, но это точно была не радость. Голубое покрывало – видимо, символ девственности, чистоты, если учитывать слова, брошенные в спину: «грязная тварь». Наверняка ее связь с Айгером ни для кого не была секретом. Или имелось в виду что-то другое? Беременность?

И тут я опять возвращалась к вопросу, кто все-таки отец Эйры: Айгер или Индрис. Как ни отвратительны мне были мысли об инцесте, их все же не стоило полностью сбрасывать со счетов. Хотя и других вариантов хватало. Женщина действительно могла иметь в виду лишь то, что Юниа посмела выйти замуж в покрывале девственницы. Но даже если говорила о беременности, и тут не все было однозначно. Например, Юниа могла потерять ребенка, избавиться от него, родить мертвого, а уже потом забеременеть от мужа.

Дальше… роды. Странная фраза: «Кому в Иларе нужны сыновья?» Илара – что это? Город? Скорее, страна, королевство. Но это как раз легко выяснить, надо только спросить у Герты. А вот почему мужчины радуются рождению дочерей, а не сыновей? Чаще бывает наоборот. Дочери – наследницы? Но тогда правили бы не короли, а королевы. А королям как раз сыновья нужны, по словам Юнии. Нет, тут что-то другое. Еще одна загадка.

А вот следующее уже горячо. Возможно, Айгер стал королем и Юниа решила напомнить ему об их прежних чувствах. «Слишком поздно, Юнна…» Интересно, Юниа уже была вдовой или согласилась бы на роль любовницы? Но, похоже, Айгер не нуждался в ней ни в каком качестве. Для него все осталось в прошлом? Вряд ли – об этом говорила его напряженная поза, голос, интонации. Да и тот поцелуй в горах… Не мог простить ей предательства? Пожалуй. Ведь если бы Юнию выдали замуж насильно, разве она была бы виновата?

А ее фраза «ты об этом пожалеешь» - что это, угроза? Учитывая последующее, скорее всего, да. Но как могла Юниа заставить свою дочь, совсем девочку, да еще влюбленную в кого-то другого, выйти замуж за мужчину вдвое старше? Пусть даже за короля. Неужели жажда мести настолько ее ослепила? И почему Айгер женился на Эйре – что его заставило? Вопросы, вопросы…

И вдруг меня словно ударило под дых. Я села и закрыла лицо руками, потому что поняла, какое преступление совершила Юниа.

Месть отвергнутой женщины? Может быть. Но не только.

Похоже, она всегда была такой – расчетливой, корыстной. Принц? Слишком молод, когда еще станет королем, а хорошо жить хочется сейчас. Лучше синица в руках – богатый и знатный Индрис Леандро. А когда Айгер королем все-таки стал, Юниа решила наверстать упущенное. Не вышло? Ну что ж, можно пойти и другим путем. Сделать королевой свою дочь. А потом – организовать заговор и свергнуть короля с трона. В пользу малолетнего принца. Кто будет править страной, пока тот не повзрослеет? Правильно, королева-мать Эйра. С помощью своей матери Юнии. Конечно, определенный риск в этом был. Вдруг Эйра рожала бы одних принцесс или вообще оказалась бесплодной? Но кто не рискует, тот что? Правильно, не пьет шампанское - не поднимается высоко.

Вот только, как говорится, что-то пошло не так. Заговор провалился. Юниа пыталась бежать, но неудачно. Теперь мне было понятно, почему Эйру привели в таком странном сером платье – плохо сидящем, из грубой ткани. Да потому что она тоже в тюрьме. И я не сомневалась, что меня оденут в такое же. Когда поправлюсь настолько, чтобы встать с постели. И какое наказание нас обеих ждет, тоже не сомневалась.

Похоже, смерть забавлялась со мной, как кошка с мышью. Выхватила мое сознание из тела за мгновение до крушения самолета и забросила в другое, замерзающие в снегах. Не дала умереть от болезни – чтобы отправить на эшафот. Хоть бы знать, как здесь казнят. Отрубают голову, вешают, сжигают на костре?

А ведь было еще кое-что.

Мужчина, с которым Юниа предавалась темной страсти на постели из черных лепестков. Мужчина с разноцветными глазами и голосом, от которого по спине бегут мурашки. Кто он и какую роль сыграл в том, что произошло?

В этой мозаике не хватало слишком многих кусочков. Но даже если б я собрала ее целиком – что это изменило бы?

В голову пришла мысль, похожая на разряд молнии.

Лучше было бы, если б все думали, что я безвозвратно потеряла память и рассудок. Возможно, это спасло бы мне жизнь. Сумасшедших обычно не казнят. Но теперь уже поздно.

«Слишком поздно, Юнна…»

6.

Мне все-таки удалось задремать, и проснулась я от разговора Герты и Ариты. В первое мгновение, еще сквозь легкую дымку сна, мне показалось, что понимаю все, а не отдельные слова. Герта говорила, что дождь смыл весь снег, хотя местами еще осталось немного. Арита в ответ жаловалась на свои сапоги, пропускающие воду. Мол, надо бы отдать в починку, как только станет потеплее.

И тут же все снова исчезло. Они продолжали говорить вполголоса, но теперь я слышала только слова на чужом языке, из которых понимала хорошо если десятую часть. И все же ощущение было таким, как будто слова эти затянуты тонкой пленкой, скрывающей от меня смысл. Сдернуть ее – и я буду понимать все, не пытаясь напряженно уловить знакомые слова и перевести их. Как понимала только что, сквозь сон. И ночью.

Может, притвориться, что снова болит голова, и попросить еще зеленой отравы? Я не сомневалась, что ночные видения-воспоминания и понимание языка – его побочное действие. Наверняка это какой-то легкий наркотик, который не только обезболивает, но и расширяет сознание, снимая блоки. Не привыкнуть бы к нему. Хотя… если мне действительно грозит смертная казнь, не все ли равно?

- Герта, - спросила я, когда Арита ушла, - Илара – что это?

- Вы что-то вспоминаете, сола Юниа, - удивленно сказала она и взяла доску с грифелем.

Несколько крупных широких штрихов: пространство, ограниченное горами. Между ними Герта нарисовала что-то напоминающее леса, деревни, реку и два города. Все очень схематично, но понятно.

- Все – Илара. А это, - она указала на один двух городов, побольше, - Мергис.

Так я и думала. Илара – это страна, королевство. Мергис, видимо, столица. Так себе королевство, довольно захудалое. Два города всего. И горы повсюду. Как они вообще тут живут? Грибы-ягоды в лесу собирают? На кроликов охотятся?

- Мы в Мергисе?

- Да.

Мы с Гертой продолжали урок, пока мне не принесли обед, как обычно, довольно скудный: жидкую похлебку, по вкусу овощную, и кашу-размазню. А после обеда заявился лекарь. Очень кстати.

Он послушал мое дыхание через трубочку, посчитал пульс на шее, осмотрел кисти и ступни, которые уже почти перестали шелушиться, только иногда начинали страшно чесаться.

- Женское – болит? – спросил между делом.

- Да, - закивала я. – Очень болит. И голова.

На самом деле живот болеть перестал, да и голова вела себя вполне прилично. Но я все-таки решила рискнуть – вдруг удастся наплакать кружечку зелья? Хуже вряд ли будет. Если не пробьет на язык, может, что-то еще важное вспомню из подвалов Юнии. Подумав и пожевав губу, Айгус кивнул и сказал Герте пару фраз. Они вышли вместе, и вскоре Герта вернулась со знакомой кружкой.

Вдохнув поглубже, как будто собиралась выпить стакан водки, я залпом проглотила зеленую гадость. Стены комнаты знакомо начали разбегаться, жарко закружилась голова. Я ждала, что снова окажусь где-то, как вчера у ручья с Айгером, но ничего не происходило. Мое тело, легкое, как воздушный шарик, болталось посреди вселенной. Я пыталась усилием воли пробраться за черную стену, но ничего не получалось. Горы, Айгер - и ничего раньше. Ну, кроме того, что уже удалось вспомнить.

Только зря пила эту дрянь. Надеюсь, печень от нее не отвалится?

Стоп! Я подумала об этом не по-русски. И не на другом из пяти знакомых языков. Это был язык Илары! Неужели получилось?!

- Герта! – позвала я, и ее голос донесся откуда-то с дальней границы мироздания. – Герта, что я пила? Из чего это?

Видела я ее тоже как будто издалека – крохотную фигурку, едва различимую. Кажется, она схватилась за доску, но я остановила ее:

- Не надо. Просто расскажи мне.

- Вы понимаете, сола Юниа? – удивилась она. – И говорите? Вы вспомнили?

- Только язык. Больше ничего. Первое, что я помню, - горы. И я замерзаю. А потом оказалась здесь. И ничего раньше. Как я очутилась там?

- Трудно сказать. Границы Илары хорошо охраняются, но в горах есть несколько троп, по которым тайно можно уйти в Фианту. Возможно, вы пробирались туда, но заблудились. Тарис Айгер нашел вас случайно, он охотился там.

- Охотился зимой в горах?

- Снежного лиса добывают только зимой. В другое время шкура у него почти лысая. Но все-таки как вам удалось вспомнить? Сначала все были уверены, что вы притворяетесь. Но потом поняли, что вы действительно потеряли память. И совсем поверили, когда вы стали спрашивать меня о значении разных слов, о том, как что называется. Ведь вы могли и дальше делать вид, что утратили рассудок. И вас не стали бы судить.

- То есть если бы я не стала учить язык?..

- Да. Вас просто оставили бы навсегда здесь, в тюремной лечебнице. Но зато стало ясно, что вы и вправду ничего не помните. Подождите, сола Юниа, я поняла. Это мелис. Отвар горного мха. То, что вы пили. Он хорошо снимает боль, но… иногда действует очень странно. Мелис мог заставить вас вспомнить то, что вы забыли.

- Да, Герта. Я еще вчера поняла. Во сне я разговаривала на языке Илары свободно. И все понимала. Только не помню, что снилось.

Я решила ничего ей не говорить о своих воспоминаниях. Кто знает, что из них правда, а что навеяно наркотиком. Лучше узнать самое важное от других и сравнить с тем, что вспомнила и о чем догадалась.

- Значит, сейчас вы специально сказали, что болит живот?

- Да. Уже не болит. Но я подумала, что, может быть, вчерашнего не хватило. Может, надо еще. Так и вышло. Герта, расскажи мне все, что произошло. Почему я хотела бежать из Илары? Что вообще происходит?

Постепенно действие мелиса ослабевало, стены комнаты сдвигались, и мне уже не казалось, что я кричу ей сквозь космическое пространство. Герта приближалась – и вот уже снова сидела рядом с кроватью на табурете.

- У нас слишком мало времени, сола Юниа, - она покачала головой. – Вир Айгус решил, что вы уже достаточно поправились. Вечером вас переведут в тюремную камеру, и там я не буду с вами. Никого не будет. Только стража снаружи.

- Хорошо, Герта, значит, надо поторопиться. Рассказывай, пожалуйста.

- Ваш муж, сола Юниа, был главой тайного совета при тарисе Мортене, а потом и при тарисе Айгере. У него и у вас были очень большие связи. И вы с солой Эйрой составили заговор, чтобы свергнуть тариса Айгера с трона. Чтобы сола Эйра правила, пока рис Барт не вырастет. Но вас выдали. Солу Эйру схватили сразу, а вас кто-то предупредил. Все думали, что вы скрываетесь или как-то смогли выехать за границу. Никому и в голову не пришло, что будете пробираться в Фианту через перевал, да еще одна. Это очень опасно, особенно зимой.

- Послушай, Герта, - я взяла ее за руку, и она ее не отдернула, как я опасалась. – Скажи мне вот что. Все вокруг настроены против меня враждебно, и я понимаю теперь, почему. Все, кроме тебя. Ты – на нашей стороне?

- Нет, сола Юниа, - она опустила голову. – Мой отец – начальник тюрьмы. И дед был начальником тюрьмы, и прадед. Мы с отцом приносили присягу тарису Айгеру и верны ему. Но мой отец говорил всегда, что любой может оказаться в этих стенах, даже самый знатный и богатый. Судьба коварна. Иногда в тюрьму попадают невиновные. Если человек виновен, он уже наказан тем, что лишен свободы. А может, лишится и жизни. Зачем доставлять ему еще больше мучений? Я не знаю, что заставило вас пойти против тариса Айгера. И не хочу знать. Довольно того, что ваши намерения не осуществились. Я не сочувствую вам, но и ненависти у меня тоже нет.

- Спасибо, Герта. Скажи, что ждет нас с солой Эйрой?

- Это решит суд. А его решение утвердит тарис Айгер. Но за измену обычно казнят. Всегда казнят, сола Юниа.

Одно дело думать об этом, предполагать, другое – узнать вот так, наверняка. Глаза заволокло слезами.

На что ты рассчитывала, идиотка, спросила я бывшую хозяйку своего тела. Неужели тебе в голову не приходило, что все может закончиться вот так?

Как будто она могла услышать и ответить. Интересно, что двигало ею в первую очередь – месть или расчет? Впрочем, какая теперь разница?

- И как казнят в Иларе? – мой голос против воли дрогнул.

- Простых людей вешают, знатным отрубают голову мечом.

Молодец, Юниа. То, что сама себя погубила, полбеды. А девочку-то зачем под монастырь подвела? Сначала заставила выйти замуж за нелюбимого, а потом вместе с собой потащила на смерть. А у нее, между прочим, ребенок совсем маленький. Мне она никто – и то жаль, а ты свою дочь подставила. Вот тебя мне точно не жаль ни капли. Ты за свое уже расплатилась, когда оказалась на борту падающего самолета. Но я-то почему должна за твои грехи отвечать?

А что, Ирочка, ты святая? У тебя ничего на совести не завалялось? Так что будь добра, заткнись.

Я задумалась, о чем бы еще спросить Герту, но тут дверь открылась и вошла Лайолла. В одной руке она несла сложенную одежду, в другой черные ботинки – я сразу их узнала, такие же были на Эйре. Да и серая тряпка сверху стопки напоминала тюремное платье. Так что и в этом я не ошиблась.

Герта встала с табурета, сделала несколько шагов ей навстречу и прошептала что-то на ухо. Лайолла изумленно посмотрела на меня и сказала громко – чтобы я слышала:

- Соль Габор знает? Нет? Ладно, я отведу ее, а ты иди и скажи ему. Пусть передаст во дворец. И так ждали слишком долго. Давно пора с этим закончить.

Герта посмотрела на меня с сожалением, вздохнула.

- Прощайте, сола Юниа, - сказала она и вышла.

Я сняла рубашку, в которой лежала в постели, и надела другую, не такую длинную и широкую. Под нее – нечто вроде коротких панталон и плотные чулки с подвязками. А потом ботинки и серое платье, похожее на мешок для картошки. Похоже, шили их на один или два стандартных размера, поэтому и сидели они так безобразно. Интересно, много ли среди заключенных в тюрьме женщин?

Лайолла повела меня по длинному извилистому коридору. Мы спустились по лестнице, и глухие двери сменились решетками, за которыми в темных одиночных камерах сидели женщины в серых платьях, кто на деревянных топчанах, кто на охапках соломы.

- Воровки, убийцы, - с насмешкой сказала Лайолла. – Жаль, что вас не сюда.

Коридор вывел нас на открытую галерею, откуда мы попали в круглое помещение без окон. Лайолла достала из кармана связку ключей и открыла одну из полдюжины дверей.

- Заходите! – она втолкнула меня в камеру, замок лязгнул за моей спиной.

Комната в лечебнице показалась мне теперь номером роскошного отеля. Эта конура была меньше раза в два, а окошко, тоже под потолком, напоминало пулеметную амбразуру. Света сквозь нее проникало ровно столько, чтобы я могла разглядеть свои вытянутые руки.

Дверь снова открылась, Лайолла поставила на маленький стол тусклый светильник и поднос, на котором едва поместились кувшин, кружка и тарелка.

- Приятной еды! – пожелала она с издевкой и вышла.

7.

Шесть не очень широких шагов вдоль камеры, от стены с окном до двери. И три поперек, от одной стены до другой. Жесткий топчан со сбившимся комьями матрасом, тощей подушкой и грубым одеялом. Крохотный столик и табурет. Вся обстановка. Ах да, еще ведро с крышкой в углу. Утром приносили кувшин чуть теплой воды и таз – что хочешь, то и мой. На завтрак каша, на обед жидкая похлебка и та же каша, на ужин какое-то загадочное варево из овощей. Ну и хлеб с водой.

В бытность Ириной я постоянно сражалась с лишним весом, сидела на диетах и три раза в неделю ходила в фитнес-клуб. Юниа была намного стройнее, а от такого рациона и вовсе существовала опасность протянуть ноги еще до казни. Кстати, если ее фигуру я хоть как-то могла себе представить, то о лице вообще не имела ни малейшего понятия. Почему не попросила Герту принести зеркало? Ведь можно же было нарисовать или объяснить жестами.

Хороший вопрос. Может быть, потому, что увидеть в зеркале чужое лицо было… страшно? Наверно, нечто в самой глубине моего сознания никак не хотело поверить, что теперь у меня другое тело… другая жизнь… Не хотело – и отчаянно сопротивлялось.

Башмаки зверски натирали пятки, даже через толстые чулки. И все же я упорно ходила по камере взад-вперед. Шесть шагов в одну сторону. Шесть в другую. Больше делать было нечего. Разве что спать. Или лежать на топчане и тупо смотреть в потолок. Думать. Вспоминать свою прежнюю жизнь.

Впрочем, воспоминания эти были бледными и плоскими, как вырезанная из журнала картинка. Словно все произошло десятки лет назад. Иногда я пыталась представить, как отреагировал Олег, мои немногочисленные приятельницы и коллеги, узнав, что я погибла в авиакатастрофе. И понимала: мне это совсем не интересно. Зато несколько разрозненных то ли воспоминаний, то ли видений Юнии наоборот были настолько яркими, словно я сама пережила эти события совсем недавно.

Я боялась, что язык Илары опять ускользнет от меня, как только закончится действие мелиса, но этого не произошло. Видимо, эффект проявился не с первого раза или одной порции оказалось недостаточно. Но вспомнить что-нибудь еще из жизни Юнии не удалось, как я ни пыталась. Может быть, увиденное было единственным, что досталось мне от нее. А может, вся остальная ее жизнь пряталась за прочной стеной, куда мне не было ходу.

После разговора с Гертой многое стало понятнее, но, разумеется, вопросов осталось намного больше, чем появилось ответов. Я тыкалась носом, как слепой щенок, и продолжала строить догадки, в которые то и дело мощно врывался поток отчаяния: не все ли равно, если для нас с Эйрой уже, наверно, наточили меч и построили эшафот.

Почему-то больше я думала даже не о себе, а именно о ней. Когда ее привели ко мне, я почувствовала нечто странное, очень смутное, расплывчатое. Ощущение некой телесной общности. Как и с Айгером, только совсем иного рода. С ним тело помнило близость, страсть. С ней – единство матери и ребенка. То, что называют голосом крови. Что-то отдаленно похожее я испытывала, когда нерожденный ребенок начал шевелиться у меня в животе. Да, это было давно, но такое не забывается. Однако любви к Эйре в моем сознании не было – откуда бы ей взяться? Лишь сочувствие и жалость. И иррациональное чувство вины за то, что не совершала. Как будто получила по наследству не только тело Юнии, но и все ее поступки.

Что я могла сказать суду в свое оправдание? Ничего. Доказывать, что я не Юниа, что меня затянуло в ее тело из другого мира? Интересно, как это можно доказать? Да никак. Потому что невозможно. Короче говоря, выхода для себя я не видела. Но однажды утром – я уже потеряла счет дням, проведенным в тюремной камере, - что-то произошло. Видимо, количество мыслей скачком перешло в качество.

В конце концов, хуже уже не будет. Что может быть хуже смертной казни?

Я подошла к двери и начала колотить в нее ногой. Не прошло и минуты, как замок лязгнул и в камеру заглянула высокая плотная надзирательница, имени которой я не знала.

- Требую аудиенции у тариса Айгера! – надменно вздернув подбородок, заявила я.

- А больше вы ничего не хотите, сола Юниа? – возмутилась та.

Это прозвучало как минимум забавно. Примерно как послать кого-то на известный орган, обращаясь на вы и по имени-отчеству. Я была преступницей, заключенной в тюрьму, но мой социальный статус требовал обязательных «вы» и «сола».

- Твое дело передать мои слова начальнику тюрьмы! – еще более нагло отрезала я. Так сказала бы настоящая Юниа, в этом у меня не было сомнений.