Я (не) забуду его

На меня накатила тоска. Я поняла, что доктор не поможет закрыть все мои гештальты с Мудаком.

— Мне больше сказать нечего, — шмыгая носом, ответила я. — Давайте просто посидим, а то я в таком виде…

— Вы заплатили столько денег, чтобы так и не решить свою проблему с… Как вы его назвали?

— Просто… Мудак…

— Странное имя, ну да ладно… С вашим Мудаком… У вас, конечно же, есть проблемы с родителями. Давайте с них начнем.

Я с сомнением уставилась на него. А причем тут они?

— Одним предложением охарактеризуйте свою мать, — начал делать свое дело мозгоправ.

Я стала подбирать много всего — от «инфантильная истеричка» до «баба-дитя», но вырвалось другое:

— «Гриша, надень штаны!»

Доктор слегка хрюкнул от едва сдерживаемого приступа смеха.

— Очень интересно. Продолжайте…

— Да ничего интересного. За год до смерти папы мы были с родителями на пляже, и я увидела, что у него вместо нормальных ног взрослого человека — детские ножки, такие тощие палки, а смуглая кожа так обтянула ребра, что их легко можно пересчитать… Я помню, что сказала матери: «Папа очень похудел, посмотри, какие у него ноги. Надо его обследовать!» А она как закричит своим писклявым голоском на весь пляж: «Гриша, надень штаны! У тебя ноги ужасные. Свою дочь пугаешь!» Через год папы не стало. Рак — плохая штука.

Лицо мое скривилось, и я приготовилась плакать, но меня остановили…

Доктор продолжал пытать:

— А с отцом как?

Я мило улыбнулась. У меня был замечательный папа. Интеллигентный, скромный, вежливый. Все воспоминания о нем в карамельных оттенках.

— Пожалуй… — Я задумалась. — Ха… «Возьми зонтик»…

— Что за история? Вас постоянно дожди преследовали?!..

Доктор не скрывал играющего любопытства: глаза заблестели и прищурились.

— Смешная история была. Мне шестнадцать. И у меня первое свидание. Ну, знаете, такое правильное, с родительским благословением, с конкретными временными рамками до одиннадцати часов вечера. И тут папа краснеет, вернее, красными стали его большие уши, и спрашивает тихо и неуверенно: «Ты зонтик взяла?» А я ему: «Пап, на небе ни облачка». А он еще больше покраснел и так деликатно, тонко промурлыкал: «У каждой девушки в сумочке должен лежать “зонтик”, чтобы укрыться от “дождя”»! Это была такая тонкая аналогия, что мой совсем юный мозг не осилил ее до того момента, пока папа не протянул квадратные «зонтики» в красивой целлофановой упаковке, лично положив их в мою сумочку. Шепча при этом мне на ухо: «Эти надежные!» С тех пор у меня в сумочке всегда лежат «зонтики».

Михаил Петрович улыбнулся. И заинтересованно спросил:

— Ну а теперь все же расскажите мне, зачем пришли?

— Я хочу забыть Мудака! И перестать думать о нем!

Сдерживаемые слезы тут же выступили на глазах, застилая все вокруг. Мне стало так себя жалко за пустые надежды, за потраченные годы в ожидании любви, которой я почему-то не заслужила.

— Мирослава. У вас все получится. Через месяц начнется другая жизнь. У вас, собственно говоря, нет проблем…

Вдруг меня что-то кольнуло в груди. С ледяным блеском в глазах я уставилась на доктора. Он что, шутит?

И я выпалила:

— Я девятнадцать лет ждала его «люблю»… а вы мне… Вы понимаете, что это ненормально! Что я просто одержима им! Меня надо освободить от этого плена тупого ожидания «люблю». Вылечите меня от него!!! Немедленно…

И доктор спокойно процитировал мне:

— Кто ждал долго, еще подождет и будет ждать всю жизнь. У вас есть два решения: все бросить или ждать. Если бросите — начнется новая жизнь, если останетесь — будете жить той же дичью: страдать, мучиться, терпеть и ждать. Но это неплохо… миллионы женщин во всем мире живут вторым вариантом ради одного — быть с тем мужчиной, которого они выбрали сами. Но там обычно через месяц слово «люблю» исчезает навсегда, заменяется словами «должна», «так будет лучше», «не бьет, не пьет — и так хорошо».

После его фразы с четким уровнем пофигизма к каждому сказанному слову я вскипела, меня было уже не остановить:

— Я… Я вам — не миллионы женщин. Я женщина из сотни. Вы понимаете, что такое выиграть чемпионат даже уровня одной страны? В России сто сорок четыре или пять миллионов человек, половина из них женщин, треть девочек. Это уже примерно сорок миллионов. Но отбор идет из сотни. Я была первой! ПЕРВОЙ! Понимаете это?! Я тот человек, который в кровь может стереть не только пальцы на ногах, но и пятки, а потом снова и снова бежать… десять секунд… Вы себе представить не можете, как они превращаются в несколько часов ада… Так что… дерьмо ваша теория… Зря только пришла…

Я вскочила с дивана, одернула платье, которое подскочило, чуть ли не оголяя треугольник давно минувшего целомудрия, и направилась к выходу.

Остановившись в дверях, достала книгу и бросила ее к ногам мозгоправа:

— Говно! Не благодарите!

Сев в машину, я снова заревела, потом стала кулаками бить руль. И тут мне постучали в стекло.

Я резко оторвала голову и посмотрела налево. Нагнувшись, прямо в мое окно уткнулась мужская морда.

— Вам плохо? — совершенно вежливо и с нескрываемым участием и заботой спросил человек.

Но его голос почему-то отвратительными мурашками жалости прошелся по моей коже. А я не терплю к себе жалости.

Шмыгнув носом и не опуская стекла, я ответила:

— Да? А что?

Мужчина задумчиво продолжил:

— Может, помочь?

Я оцепенела, посмотрела на этого мужчину — лет сорока, лысоватого, с пузиком, — и процедила сквозь зубы:

— Себе помоги!!! — включив зажигание и выжав падаль газа, умчалась под изнурительный рев своей машины.

ГЛАВА 3

Бывшие — они как звезды, то неожиданно вспыхивают, то резко гаснут в вашей темной ночи жизни. В яркий солнечный день вы никогда их в своей реальности не заметите, а просто будете жить дальше.

Но признайтесь себе, когда вы, собственно говоря, вспоминаете о своих прошлых отношениях? Правильно. Когда ретроградный Меркурий накрывает с головой. Когда почему-то абсолютно все живут в счастье и достатке, а вот вы — такое единственное исключение из общепринятой нормы. К вам счастье идет и спотыкается через тридевять земель и из тридевятого царства, и где-то там — ваш Иван-Царевич, и именно сейчас он пытается поймать за хвост Синюю Птицу удачи. А вы сидите и ждете его в темной башне обыденности. А он там уже женился, «родил» детей, развелся и вот тогда-то и вспомнил о вас.

Первую неделю расставания пережить особенно сложно. Ты весь как на иголках от каждого воспоминания, которые непроизвольно льются бурным потоком в сознание, цепляясь за все самое-самое. И этот процесс остановить невозможно. Буквально умываешься слезами, а от каждого пришедшего сообщения вздрагиваешь, оказываясь в ловушке из страха и надежды. А это бесчувственный МЧС информирует вас о приближающихся дождях или засухе.

Дожди уже пришли. Мудак не пишет и не извиняется. Его даже не волнует, как я себя чувствую и что решила с отпуском. А следом новая волна отчаяния: «А вдруг он никогда не напишет?!» И тут наступает настоящее «Ледовое побоище». Всадники с криком: «За ЛЮБОВЬ!» сражаются и пытают утопить железных холодных захватчиков моей скромной души с лозунгом «Где же твоя ГОРДОСТЬ, Мирослава!»

Я вертела в руках телефон, и он молча реагировал на мое лицо: то включая, то выключая дисплей. Какая-то глупая игра. И зачем эти умные телефоны. Одно разочарование. Раньше же было как?! Дисплей загорелся — ага, звонок или сообщение. И становится сразу так радостно.

А тут он зажигается впустую. Его вообще не волнует, что я кого-то жду. Дождалась! Сообщение из банка: внести первый минимальный платеж по кредитной карте. Проанализировала встречу с мозгоправом, и мне пришло разумное решение — потребовать деньги обратно. Легче от визита не стало. А денег, откровенно говоря, жалко.

Хотя… Его вопросы о родителях немного задели за живое. Я никогда не думала, а хорошо ли жили мои родители? А насколько сильно они любили друг друга? Мне всегда было почему-то жалко папу. Он был таким милым, тихим и забавным…

И тут зазвонил домофон. Монитор показал, что за дверью с нетерпением ожидает, цокая каблуками, интересная и яркая дама, одетая как после модного показа господина Юдашкина.

Мамины духи своей мощью могли с легкостью вынести мою двойную железную дверь, но они лишь как шпионы тихонько проникали в мои апартаменты. Я стояла у входа и кусала ногти. Такой тяжелой поддержки спасения от одиночества я не хотела. Но родителей не выбирают, они сами как-то организовываются.

Тяжело выдохнув, молча открыла дверь.

— У тебя квартира в элитном районе, а все как-то несерьезно. Парковка далеко. Консьержка не знает, кто я такая. Вокруг стройка. Шум, бардак! Хорошо, что бомжей нет. Их же нет?

Я покачала головой.

Свою речь мама не говорила, а декламировала, не останавливаясь. Сразу прошла в гостиную и уселась на диван. Ее парфюм теперь месяц будет стоять не только в моей квартире, но и во всем подъезде.

— Ты плохо выглядишь. Тебе пора к косметологу. Сходи к Елене, она тебе бровки поправит, твои как бревна. И почему ты до сих пор в пижаме. Уже четыре вечера!

Мама сняла солнцезащитные очки, медленно стянула белоснежные перчатки и обмахивалась ими, словно веером.

Я, как самый преданный лакей, выслушивала плохое настроение от барыни и ждала приказов. Это была еще не вся речь — только после нее дочери будет положено вставить хоть слово.

— Стакан воды с лимоном, пожалуйста… Так почему ты дома?

— Здравствуй, мама! — как можно вежливее промямлила я.

— Здравствуй, Мирослава! — Мама оценивающе посмотрела на меня.

Я ушла за водой, но томный, слегка завывающий голос шестидесятилетней дамы с академическим выговором продолжал проникать в каждый уголок квартиры:

— Так почему ты дома и в таком виде? Я зашла случайно. Тут недалеко была выставка, меня пригласила Ирина Павловна, помнишь, она помогала тебе с французским? У нее родилась внучка. Третья! Какой ужас… Такое прекрасное время, а люди продолжают рожать детей. Надеюсь, ты… — Мама вдруг вскочила с дивана. — Не беременна? Я не готова к этому… слову… БАБУЛЯ! Отвратительно! Ты же понимаешь?

Напомню, мне тридцать девять, и вполне вероятно, вы подумали, что семья уже замучила вопросом: «Когда же внуки! Мы стареем, и ты тоже!»

В нашей семье никто не старел. Умирали — да! Но! Не старели.

Я подала стакан холодной воды и ответила:

— Нет, не беременная. У меня отпуск!

— И что… ты решила его так провести?

— У меня были другие планы, но они отменились.

И тут случилось страшное. Лилия увидела пакеты из детского мира. Я не успела отправить курьером игрушки для детей Мудака.

— Боже! — Небо обрушилось. — Ты опять с ним! Ты с ума сошла? Он же… Муда-а-а-а-к…

Глаза мамы были навыкате. Последнее ее заключение эхом прошлось по всей квартире.

— Мама, все кончено… Не переживай…

— МирО, да ты понимаешь, что у него куча детей и, скорее всего, ипотека на квартиру на ближайшие тридцать лет, в которой к тому же живет и будет жить его бывшая. А алименты на троих! Какой кошмар! Ты знаешь, сколько стоит содержать ребенка? Он же нищий! Боже, ну за что?!

Руки матери обратились к небесам, вода расплескалась из стакана от турбулентности.

Я взяла у нее стакан и молча поставила на столешницу, подавляя трусливые эмоции. Смотреть на мать мне было, откровенно говоря, страшно.

Чтобы избежать молний из глаз маман, я молча уставилась на ее туфли цвета фуксии. «Гроза» цокала шпильками по мраморной плитке, узор на которой был в трещинах, как и вся моя жизнь.

— Миро, это же такая ответственность… Ты не представляешь, что я сделала, чтобы ТЫ просто жила и наслаждалась жизнью. Неблагодарная девчонка! Ничего не ценишь!

Эта ее фраза резанула меня по самолюбию, и я не выдержала:

— Лилия Ивановна, а ну-ка… расскажите, как вы бегали по гостям и академическим вечерам, пока у меня была ангина! А когда я стирала в кровь свои пятки, зарабатывая медали и откладывая призовые деньги, вы их без моего разрешения потратили… И что вы на них купили? А? Помните?

— Чайный сервиз… — как ни в чем не бывало сказала мать. — Николая Второго!

И это ее искренне непонимание ввело меня в бешенство. Впервые в своей жизни я подняла голос на мать.

— А ты у меня спросила? Ты поинтересовалась: на что я их откладывала? Ты никогда не интересовалась тем, что мне нравится, что мне хотелось. Ты заставляла и диктовала, манипулировала и подавляла меня. Ты всегда все решала за меня и папу. Это ты виновата, что у него случился рак. Ты ничего не замечала, пока ублажала своих друзей сплетнями о других. А он медленно угасал на твоих глазах. Это ты…

И тут на мое лицо с размаху пришлась женская ладонь с тремя перстнями. Моя губа мгновенно вздулась. И я замерла. Меня никто еще ни разу в жизни не бил.

— Замолчи… — шипела мама мне в лицо. — Замолчи, негодная девчонка. Ты не знаешь, что я вытерпела и пережила, приехав из своей глуши с одним чемоданчиком. Ты-то никогда не голодала, у тебя всегда все было самое лучшее. И бабушка опекала, и папочка с серебряной ложечки кормил… Вот это, — обвела она квартиру взглядом, — это моя молодость! Это мои мечты! Твой папа был замечательным человеком! Но, как вся интеллигенция — тюфяком и трусом! ТРУууусОМ!

Мысленно я пыталась заткнуть уши и не слышать огненных слов матери. Они жгли мое счастливое детство, как сейчас пожары сжигают лес где-нибудь в Сибири.

— Пора тебе рассказать правду о нашем великом счастье. Я вышла за него замуж, будучи глубоко беременна. Он до восьмого месяца не хотел признаваться родителям, что сын академика Арсеньева обрюхатил студентку первого курса, да еще деревенскую. И нас спасло с тобой одно — твой дед, профессор Арсеньев, был болен. И слезно, в предсмертном состоянии, умолял своего Гришеньку поступить правильно, как мужчина. И потом… — Мать уже сама глотала слезы. — Да, твой папа умный и талантливый, но в университете сотни таких, как он. Если бы не я, которая перепечатывала ночами его черновики, правила этот ужасный бисерный, корявый почерк, ломая глаза, а в перерывах меняя и стирая твои пеленки-распашонки, он бы никогда не стал доктором, а потом профессором. А потом… Он же был алкоголиком! Мы скрывали это от тебя. Вот почему ты так часто бывала в спортивных лагерях и на сборах. А когда в стране начался бардак и эту профессуру просто выбросили на помойку, кто пристроил его в госучреждение, а потом в банк? Да, Миро… Три банки черной икры, две бутылки двадцатилетнего коньяка, наследство Леопольдовны, моей золотой свекрови и твоей горячо любимой бабули, спасло нас от нищеты и разорения… и… кое-что еще, что сейчас называется «рога оленя», помогло папеньке занять это место. Твоя олимпийская школа тоже входила в список моих жертв ради общего блага. Да, у меня нет таких данных, как у твоего отца и у тебя. Но… Я тот человек, который увидел и помог вам реализоваться! И что получила взамен…

Мама подперла дорогим костюмом стену и тяжело выдохнула, смахивая крупные слезы, а потом продолжила циничным тоном, даже в этот момент в ней сидел железный человек:

— Семья — это бизнес, доченька моя. Это не ромашка, любит или не любит! Это целая система государственного управления: тут и экономика, и здравоохранение, и соцобеспечение, и образование, и связи с общественностью. А сколько я твоего папу ловила с молодыми и прекрасными! Думаешь, он такой ласковый и щедрый был со мной, потому что любил? Нет. О любви он заговорил, когда лежал и не вставал после запоев. Все подарки были от трусости, подлости и предательства. Сколько любовных писем разорвала, сколько боли вытерпела, пока он за колоннами своих протеже щупал. И все это было ради того, чтобы мы с тобой не вернулись туда, откуда я приехала. Ты же никогда не ела мерзлую черную картошку, которая покрывается зеленью. Нет? А мне приходилось! От меня тебе достались красота и упорство. И я горжусь тем, что ты всегда была первая. О-о-о… Я знаю этот твой дикий взгляд в мою сторону! Откровенно сказать, меня в детстве никто не баловал, а мать повторяла: «Чем избалуешь, тем и накажешь!» Меня научили работать. И я хотела, чтобы ты тоже этому научилась. Это единственный спасательный круг, который способен вытащить женщину со дна. Да, и я не хотела, чтобы ты втянула себя в это болото под названием «семья». Ничего хорошего я там не видела. Я была в бетонных джунглях, где каждую секунду мне напоминали о происхождении. Но тебя и папу я сделала сама. Вы мой проект. Ради того, чтобы ты… Ты знаешь, сколько бедных девушек с высшим образованием пашут в супермаркетах, пилят ногти, разносят кофе? Ты думаешь, что все они неудачницы или тупицы? Или эти… ночные, которых так любил твой папаша… В жизни надо не только обладать мозгами, но еще иметь того, кто эти мозги правильно продвинет и организует. Я была вашим менеджером, а вы моими звездами. И это все, включая твою работу в олимпийской школе — одна моя большая прибыль. И ты говоришь, что я диктатор? Но без дисциплины и труда, извините, не выловишь рыбку из пруда… А теперь налей мне шампанского и не порть этот чудесный день! Показ был чудесный…

Она прикрыла глаза и зависла в немом состоянии. На ее шее билась жилка, а грудная клетка слегка подрагивала. Обычная женщина билась бы сейчас в истерике, но моя мать — генерал своей жизни и вела себя соответственно.

— У меня нет алкоголя, — растерянно ответила я.

Лилия тяжело выдохнула, оторвалась от стены с новой речью:

— Боже, что за дочь!.. Я дала тебе ключи для свободы и счастья, а ты себя опускаешь на дно низкого восприятия жизни. Этого «Он меня не ЛЮБИТ!» Ты должна радоваться, что за кров и хлеб тебе не приходится жить с каким-нибудь стариком, притворяясь влюбленной, или работать на трех работах, чтобы покрыть ипотеку… И твой… ЭТОТ… он просто трус. Он наплодил троих детей, но не смог сделать счастливой одну женщину? Одну-единственную! Что, силенок не хватило? Ты во всем сильнее его, потому что просто любишь! Ты настолько сильная и самодостаточная, что можешь позволить себе просто любить человека все девятнадцать лет, без всяких притязаний на взаимность. А он тешит свое самолюбие и подтирается тобой, присылая очередные сообщения. Я читала твои дневники… Я плакала, но не потому что ты жалкая неудачница, как ты там писала… а потому что ты единственная в моем окружении, кто умеет просто любить… Я не мешала тебе, никогда ничего не спрашивала, потому что даже такая любовь делала тебя как женщину лучше и красивее… И мне все равно, будут у тебя дети или нет. Ты — мой ребенок. Я горжусь тобой! И я тебя люблю!

На этих словах мама впервые обняла меня. Ее ужасные духи резали мне глаза и сбивали дыхание. Щека горела огнем. Кровь с губы запачкала ее пиджак. Я попыталась стереть, но сделала только хуже.

— Прости меня!!! Прости!!! — шептала она прямо мне в ухо. — Да… — Она слегка отстранила меня. — О сервизе… Это же твое приданое! Ты вспомни, какой год был! В Москве ни одного слитка золота невозможно было купить, а валюты тем более. Мы доложили и купили сервиз, чтобы сохранить и приумножить твой капитал. Теперь это стоит в сто раз дороже. Тебе и твоим детям хватит на безбедную жизнь. Можешь хоть всю семью Мудака своего каждый день икрой кормить! Все… Хватит трагедий. Решай все сама. Я пошла к Михаилу, у него всегда есть шампанское! Меня надо поправить и влить в душу что-то приятное, с пузырьками! Люблю!