Помоги проекту - поделись книгой:
Мы повторяем эти слова или подобные им, чтобы обновить наше обязательство. Начинается новый этап, и мы идем дальше. Мы еще не раз споткнемся и будем начинать заново, снова и снова, но, если зерно посажено, мы всегда будем двигаться ко все большей открытости, все большим сочувствию и заботе.
Обязательство заботиться о других – обет воина – не подразумевает безупречности. Оно подразумевает, что мы продолжаем вкладывать добродетель в наше подсознание, продолжаем сеять зерна, которые помогают нашему сердцу безгранично расширяться, поддерживают нас на пути к пробуждению. Каждый раз, когда мы понимаем, что нарушили обязательство, вместо того чтобы критиковать других, сеять семена самоосуждения и самоуничижения, семена праведного негодования, ярости (или какие еще формы собственной фрустрации мы вымещаем на других), мы можем засеять семена силы, уверенности, любви и сочувствия. Мы сеем семена, чтобы все больше походить на того дедушку из стихотворения или на многих других людей, знакомых нам лично или понаслышке, которые с радостью посвящают свою жизнь ближним.
Когда вы недовольны собой из-за жесткого, неспособного прощать сердца, можно черпать утешение в строфах Шантидевы. По его словам, когда он принял обязательство спасти всех чувствующих существ, это было «чистым безумием», потому что, хотя он и не знал тогда об этом, он был так же «болен» и запутан, как и все остальные.
Запутанность, которую чувствуем мы, чувствуют все. Когда вы думаете, что проиграли по всем параметрам, непоправимо нарушили взятое обязательство, Шантидева предлагает: вместо того чтобы тонуть в чувстве вины, воспримите ситуацию как стимул распознавать свои привычные тенденции и в дальнейшем делать все возможное, чтобы не усиливать их.
Дать обет воина – все равно что, находясь на тонущем корабле, поклясться спасти пассажиров, прежде чем самому покинуть корабль. В 2009 году я видела тому прекрасный пример, когда огромный пассажирский самолет совершил аварийную посадку на реку Гудзон в Нью-Йорке. Вскоре после взлета из аэропорта Ла-Гуардия в двигатели аэробуса попали птицы, и пилот был вынужден посадить самолет на реку. Он так умело совершил посадку, что никто из 155 находившихся на борту пассажиров серьезно не пострадал. До сих пор у меня перед глазами кадры с людьми, стоящими на крыльях самолета, пока их не спасла флотилия маленьких лодок, поспешивших на место крушения. Дело в том, что пилот оставался на самолете до тех пор, пока всех пассажиров не посадили в лодки, затем дважды проверил самолет, чтобы убедиться, что никто не остался на борту. Это и есть ролевая модель человека, принявшего обет воина.
С другой стороны, люди рассказывали мне, как оказались в подобной ситуации и сбежали, ни о ком не подумав. Они все время повторяют, какими виноватыми чувствуют себя после этого. Одна женщина рассказала, как много лет назад попала в авиакатастрофу. Пассажирам велели немедленно эвакуироваться, потому что самолету угрожал взрыв. Женщина побежала к выходу, не попытавшись никому помочь, даже старику, который не мог расстегнуть ремень безопасности и встать. Впоследствии ей было очень тяжело от того, что она не остановилась, и это вдохновило ее взять за правило всегда помогать другим людям при любой возможности.
Шантидева говорит, что единственный способ полностью нарушить обязательство – отказаться от желания помогать другим, без колебаний вредить им и заботиться только о том, чтобы «самый главный человек на свете» был в порядке. Проблемы начинаются, когда мы закрываемся и становимся равнодушными, когда цинизм, депрессия или сомнения овладевают нами настолько, что нам все становится безразлично.
Основа соблюдения этого обета – решимость не бояться этого всплывающего из глубин нашего существа колющего, тяжелого и неудобного чувства. Задача – научиться улыбаться зыбкости, улыбаться страху. Я училась этому много лет. Дело в том, что у меня случаются панические атаки. Те, с кем такое бывало, знают: ужас может возникнуть на пустом месте. В моем случае это часто происходит среди ночи, когда я становлюсь особенно уязвимой. И мне потребовалось несколько лет, чтобы научиться расслабляться в этом чувстве, останавливающем сердце и парализующем ум. Моя первая реакция всегда – задохнуться от страха. Но Чогьям Трунгпа тоже задыхался, когда взахлеб рассказывал нам о том, как распознать пробужденный ум. Так что теперь, когда начинается паническая атака и я задыхаюсь, я представляю лицо Чогьяма Трунгпы, и то, как он задыхается, говоря о пробужденном уме. И энергия паники проходит сквозь меня.
Если вы даже непроизвольно, неосознанно сопротивляетесь панической энергии такого рода, страх может длиться долго. Способ работы с ним – отбросить привычную сюжетную линию, не упираться и не поддаваться мысли «это ненормально». Вместо этого нужно улыбнуться панике, улыбнуться этой ужасающей бездонной, зияющей пропасти, которая образуется в области живота. Когда мы способны улыбнуться страху, это выход на новый уровень: то, чего вы обычно пытаетесь избежать, становится средством для пробуждения вашей изначальной, основополагающей доброты, пробуждения ясности ума, заботы без ожиданий.
По сути, воин – это тот, кто способен спуститься в самый кошмарный ад и не дрогнуть от испытания жестокостью и невообразимой болью. Таков наш путь: даже в самых трудных ситуациях мы делаем все возможное, чтобы улыбнуться страху, праведному негодованию, трусости, бегству от уязвимости.
Традиционно описывают три способа ступить на тропу воина, чтобы это обязательство приносило пользу другим. Первый называется Путь монарха – короля или королевы. Это означает навести порядок в своем королевстве, а потом, располагая властью и силой, заботиться о своих подданных. То есть: я работаю над собой и своей жизнью, чтобы приносить пользу другим. Насколько мне удается не заводиться, настолько я могу сохранять состояние присутствия, не закрывать ум и сердце. С годами наше стремление посвящать себя другим людям становится все сильнее.
Хорошую тренировку в этом смысле проходят родители. Большинство матерей и отцов стремятся обеспечить своим детям хорошую жизнь, без агрессии и злости. Но иногда дети выводят родителей из себя. Бывает, что родители теряют контроль над собой, кричат, раздражаются, ведут себя несправедливо, незрело. Когда мы видим расхождение между нашими намерениями и поступками, это подвигает нас к тому, чтобы работать с умом, с привычными реакциями, с нетерпением. Это мотивирует нас учиться распознавать свои триггеры и воздерживаться от реактивных действий или подавления эмоций. Мы с радостью работаем над собой, чтобы стать более искусными и любящими родителями.
Люди, чья работа – заботиться о других, также постоянно тренируются на Пути монарха. Возможно, вы хотите работать с бездомными подростками, потому что когда-то тоже таким были. Хотите изменить жизнь хотя бы одного человека, дав ему почувствовать, что он кому-то небезразличен. И очень скоро обнаруживаете, что так рассержены поведением молодых людей, что уже не хотите им помогать. В этот момент вы обращаетесь к медитации или к первому обязательству – они помогают сохранять состояние присутствия и открытость ко всему, что возникает, включая чувство несовершенства, некомпетентности или стыда.
Второй путь к обязательству воина – это Путь лодочника. Мы пересекаем реку вместе со всеми чувствующими существами, мы все вместе открываемся нашей истинной природе.
БЕСПОКОЙСТВО, СВЯЗАННОЕ С НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬЮ, ВОЗНИКАЕТ ИЗ ЖЕЛАНИЯ, ЧТОБЫ ВСЕ БЫЛО «ПО-НАШЕМУ».
То есть: моя собственная боль станет шагом на пути к пониманию боли других. Наше собственное страдание не заставляет нас замыкаться на себе, оно становится средством, благодаря которому мы естественным образом открываемся страданию других.
Несколько людей, переживших рак, говорили мне, что такое отношение придало им силы, чтобы пройти через физические и психологические трудности изнуряющей химиотерапии. От боли они не могли ни есть, ни пить. Во рту – язвы. Организм обезвожен. Ужасная тошнота. Потом они получили инструкции по практике тонглен. Их мир расширялся по мере того, как они открывались другим людям, переживающим ту же физическую боль вместе с одиночеством, озлобленностью и другими эмоциональными страданиями. Их боль помогла им понять страдания тех, кто находился с ними «в одной лодке».
Помню, одна женщина сказала мне: «Хуже быть уже не могло, так что мне было не трудно вдыхать и говорить: „Поскольку боль уже здесь, пусть я приму ее полностью и пожелаю, чтобы она больше никого не коснулась“. И мне было нетрудно посылать вовне освобождение. Не то чтобы тошнота от этого прошла. Не то чтобы я вдруг смогла есть и пить. Но практика придает смысл страданию. Она придает силы. Сопротивление боли и чувство полной беспомощности и безнадежности исчезают».
Нет способа превратить ужасную ситуацию в прекрасную. Но мы можем использовать боль, чтобы увидеть свое сходство с другими людьми. Шантидева говорил: если все живые существа страдают от сильных, противоречивых чувств, вынуждены сталкиваться с тем, чего не желают, и не могут удержать то, чего сильно хотят, подвержены физическим недомоганиям, то почему я так озабочен лишь собой? Если мы все находимся в одинаковом положении, почему я настолько озабочен собой? Таково отношение лодочника: то, что обычно тянет нас вниз и заставляет замкнуться в себе, становится шагом на пути к пробуждению сочувствия и к встрече с обширным, незамутненным умом воина.
Третий путь – это Путь пастуха, чье стадо всегда идет впереди него. Таков дедушка, спасающий лягушек, таков пилот тонущего самолета. Это – пожарный, входящий в горящее здание, или отец, рискующий жизнью ради спасения своего ребенка. Пастух пропускает других вперед, не раздумывая.
Как правило, люди полагают, что обязательство воина всегда подразумевает пропускать других вперед. И если мы «недотягиваем» до этого высокого идеала, то начинаем винить себя. Но ни один из этих подходов не хуже других. Можно сказать, что мы развиваемся в направлении Пути пастуха, но это естественный процесс. Другие два подхода не менее ценны. Важность этого учения в том, чтобы подчеркнуть: все три пути к принятию обета воина прекрасны, достойны восхищения и искренних аплодисментов.
Кстати, большинство из нас используют в практике все три подхода. Наверняка в вашей жизни есть много примеров того, как вы работали над собой, надеясь стать более осознанными и полезными другим людям. Иногда ваше горе объединяло вас с горем других, несчастье или физическая боль позволяли понять, что испытывает другой человек. Также бывает, что вы без раздумий пропускаете других вперед.
Равнодушие и узость мышления – не те привычки, которые мы хотим культивировать. Они не направляют нас к пробуждению, а, напротив, загоняют в тупик. Мы даем обязательство воина – обязательство заботиться друг о друге – и делаем все возможное, чтобы никогда ни от кого не отрекаться. Когда мы спотыкаемся, то восстанавливаем свой обет и идем дальше, зная, что даже пробужденные мастера прошлого знали, что такое срыв и ошибка. Иначе откуда им было знать, что испытывают другие существа? Иначе как бы они смогли развить терпение, любящую доброту, сочувствие и способность прощать?
Третье обязательство – принимать мир таким, какой он есть
«Хаос следует воспринимать как исключительно хорошую новость».
Глава 9
Спрятаться негде
С третьим обязательством мы ступаем в зыбкость бытия обеими ногами, расслабляемся в постоянно меняющейся природе нашей жизненной ситуации и переживаем ее как пробужденную энергию, как проявление лежащей в основе всего доброты. В каком-то смысле – ничего нового. В этом мы все время и упражнялись. Но переживается это как большой скачок вперед, который ставит нас перед необходимостью перехода на новый уровень сознания. Мы берем то, что получили от предшествующих обетов, особенно состояние полного присутствия с открытым сердцем, и выходим на новый виток. Здесь акцент делается на слове «полное»: требование полностью присутствовать в практике становится ключевым. Разумеется, это сильно ограничивает старую привычку цепляться за эго и зацикливаться на себе. Чувство, что спрятаться негде, может предельно обостриться.
Однажды, когда я делала эту практику в течение нескольких месяцев, стараясь быть как можно осознаннее, я пожаловалась Чогьяму Трунгпе, что у меня такое чувство, будто я вот-вот выпрыгну из собственной кожи. Меня бесили даже пылинки вокруг, я все время была готова сорваться на людей.
Он объяснил это так: практика требует, чтобы я была здравомыслящей, зрелой, а я еще к этому не привыкла.
Третье обязательство традиционно называется обетом самайи. Это обязательство принимать мир таким, какой он есть. В переводе с тибетского «самайя» означает «тайный обет» или «связующий обет». Он подразумевает объединение со всем нашим опытом, всеми переживаниями, установление непоколебимой связи с жизнью. Взяв это обязательство, мы признаем свое единство с реальностью, со всем, что воспринимаем каждую секунду. Нет никакого способа сбежать от нашего опыта, некуда идти, кроме места, где мы есть. Мы сдаемся жизни. Довольствуемся всеми образами, звуками, запахами, вкусами, мыслями, а также людьми, которых встречаем. Слова тибетского мастера медитации Дилго Кхьенце Ринпоче прекрасно выражают это состояние:
Отношение, которое подразумевает третье обязательство, заключается в том, что мы живем в мире по сути хорошем, пробужденном, и наша задача – осознать это. Проще говоря, практикуя на этом этапе, мы поворачиваемся лицом к своему опыту, во всей его полноте, ничего не исключая и никогда не отводя глаз.
Сначала вы продолжаете жить согласно другим обязательствам. Практикуете внимательность, постоянно возвращаетесь в настоящий момент, к своим переживаниям: ступни на полу, колено болит, теплая вода течет по рукам, зимний воздух режет глаза, стук молотков, запах кофе.
Затем вы добавляете чувство глубокой признательности за каждый из этих неповторимых и ценных моментов. Возможно, вам бы хотелось, чтобы рабочие перестали стучать – это продолжается непрерывно, ежедневно, в течение месяца, и вас это достало. Но это пройдет. И когда вы будете вспоминать это через год, вам покажется, что стук прекратился по щелчку пальцев. Стук молотков – это краткое, мимолетное переживание, и каждый удар – неповторимый момент бытия. Вы больше никогда не услышите точно такого же звука.
Как бы вы ни были раздражены тем, что слышите, каждый звук заслуживает внимания. Если вы слушаете его с признательностью, он вытаскивает вас из маленького, замкнутого на себе мирка, где всегда есть только «я». При возникновении связи с собой и миром у вас, возможно, начнутся первые встречи с пробуждением. Вы вдруг почувствуете себя так, будто находитесь в открытом, безграничном пространстве, полном воздуха. Как будто вышли из маленькой, темной, захламленной палатки и оказались на краю Гранд-Каньона. Это место, где вы просто пребываете. Это не другой, вымышленный мир. Вы не вышли за пределы своей обыденной жизни. Совсем наоборот. Вы наконец-то встретились с ней на все 100 процентов, и она превратилась во врата, за которыми открывается то, что в традиции ваджраяны известно как «священный мир». Священный не в смысле его религиозной святости, а в том смысле, что он драгоценный, редкий, мимолетный, в основе своей подлинный и благой.
Некоторые стихи Чогьяма Трунгпы описывают, каков этот мир. Этот стих начинается с описания того, как выглядит вход в священный мир:
«Явственно нереально в пустоте» относится к обычному, повседневному миру, где нет концепций и определений, который ясно воспринимается во всем своем великолепии и при этом никогда не дается в руки. Потом в стихе говорится: «и все же форма присутствует». Пустота и форма неразделимы. То, что мы видим – наше восприятие обычных, не таких уж важных и значимых образов, – это форма, проявление пустоты, пробужденной энергии. С момента нашего пробуждения утром до момента засыпания и даже в наших снах что-то постоянно, непрерывно проявляется. У нас всегда есть возможность позволить воспринимаемому образу соединить нас с драгоценностью этого священного мира.
Пустота – это не вакуум, в котором ничего не происходит. Вся суть в том, что открытия основополагающей доброты – открытия пробужденности, присутствия всего здесь и сейчас – не происходит, когда мы выходим за пределы обычной реальности. Оно происходит, когда мы начинаем ценить простые переживания, не создавая сценариев и заданной сюжетной линии. Когда видим красную машину с помятой дверью, чувствуем жар или холод, мягкость или жесткость прикосновения, ощущаем вкус сливы или аромат палых листьев. Эти простые, непосредственные переживания и есть наша связь с основополагающей пробужденностью и добротой, со священным миром. Лишь полностью прикоснувшись к нашему относительному опыту, мы открываем свежую, вневременную, истинную природу нашего мира.
Однажды, в начале 70-х, один ученик встал и потребовал, чтобы Чогьям Трунгпа объяснил ему, что такое просветление. Я навсегда запомнила его ответ. «Просветление, – сказал он, – это то же самое, что впервые услышать охотничий рожок или почувствовать запах табака». Такой взгляд стоит за учением о третьем обязательстве. Прячась от нашего опыта или пренебрегая им, мы упускаем шанс достичь просветления.
Далее в стихе говорится:
Слух, как и все ощущения, – это ворота в священный мир. Что бы мы ни слышали – это эхо, звук пустоты, пробужденной энергии, которую нельзя «схватить», но можно услышать. Это также «ясная и четкая речь гуру» – голос учителя. Когда кто-то говорит с нами, даже если нам не нравятся слова, это не просто чье-то занудное нытье. Это голос учителя, звук пустоты, проявление пробужденной энергии. Если ворон за окном пронзает наш слух своим хриплым криком – это звук пробужденной энергии, голос учителя, пробуждающий нас.
Мы не можем увидеть или услышать ничего такого, что не было бы проявлением просветленной энергии, вратами в священный мир. Таков взгляд третьего обета. Мы обязуемся поддерживать этот взгляд, когда даем обет принимать мир таким, какой он есть. Мы даем обещание ценить себя и наш мир. Обещаем повернуться к нему лицом и никогда не отворачиваться.
Обычно мы постоянно проецируем свои предпочтения на то, что проявляется. Все сопровождается нашими смешанными чувствами – личными предпочтениями, культурным багажом, а также огромным количеством шенпа. Но, как сказал Чогьям Трунгпа, «это вроде овсянки». Некоторые любят овсянку, некоторые – ненавидят. Несмотря на это, овсянка остается овсянкой.
Если мы зимой посмотрим на снег за окном, то увидим его цвет, увидим, как он падает, как опускается на землю, машины и деревья, как возникают сугробы разных форм. Увидим, как снежинки сверкают на солнце, увидим сине-белые тени. Мы видим снег как снег, ничего к нему не добавляя. Но обычно мы видим снег иначе. Наш взгляд замутнен эмоциональными реакциями. То, что мы видим, нам либо нравится, либо нет. Это вызывает радость или грусть, тревогу или раздражение: ведь снег надо расчистить, а мы и так опаздываем на работу.
Смешанные чувства бывают разными. Если снег нам нравится, мы можем испытывать к нему привязанность, шенпа («надеюсь, он не растает, и мы покатаемся в выходные на лыжах»). Чувство «не нравится» может тоже сопровождаться шенпа, праведным негодованием: «Как этот снег посмел выпасть прямо в канун моей долгожданной вечеринки?». Снег может не нравиться нам без шенпа, без эмоциональной привязанности. Но, что бы мы ни чувствовали относительно снега, – он идет, пробужденная энергия проявляется так, как проявляется. Мы можем просто смотреть на снег безо всей этой сюжетной линии.
Далее в стихе Чогьяма Трунгпа говорится:
Что бы ни занимало наш ум – мысли об отмщении, об уклонении от налогов, план действий после завершения этой встречи, будь то мысли духовные, гневные, тревожные, веселые – все, что происходит, является проявлением пустоты, проявлением просветленного ума. Путь к непоколебимому благополучию лежит через состояние полного присутствия и открытости всем образам, звукам, мыслям – когда мы не сдаемся, не прячемся и не пытаемся усилить или ослабить переживаемое.
Конечно, это задача не из легких. Именно поэтому мы тренируемся, практикуя первые два обязательства: используем воздержание как защиту от вредных слов и действий и не закрываем ни перед кем наши сердце и ум. Нам нужна эта углубленная тренировка, чтобы прийти туда, где все становится путем к пробуждению.
Основная тренировка в первых двух обязательствах подразумевает ослабление нашей тенденции сопровождать все, что мы переживаем, ярлыками и предрассудками, взглядами и мнениями. Взяв третье обязательство, мы идем еще дальше. Не то чтобы нам запрещалось иметь какое-то мнение насчет овсянки или снега, дело не в этом. Мы просто не цепляемся за эти мнения. Мы «примеряем» их, играем с ними, как актер или актриса во время спектакля. Мы танцуем с жизнью и когда она напоминает бурную вечеринку вразнос, и когда она чутка и нежна, как любовник или любовница. Мы работаем с тем, что есть, и с собой – такими, какие мы есть, прямо сейчас.
Это обязательство сводит нас с простотой жизни, с жизнью такой, какова она есть, без «накруток». Мы начинаем смотреть на свои взгляды и мнения – даже на очень «заряженные» эмоционально – как на свои взгляды и мнения, ни больше, ни меньше. Снег остается снегом. А овсянка – овсянкой, вне зависимости от того, хотим ли мы вычеркнуть ее из меню до скончания времен или так ее обожаем, что открываем ресторан здорового питания, где она входит в состав каждого блюда.
Вот еще один пример: курение. Одни считают курение ужасным явлением, мировым злом. Другие любят курить и чувствуют себя оскорбленными из-за навязанных им ограничений. Как бы то ни было, курение остается курением. Возможно, вы это читаете и сомневаетесь, что можете принять эту точку зрения – все знают, что курение разрушает здоровье, к тому же существует 570-страничное исследование, посвященное раку легких у курильщиков и последствиям пассивного курения. Но обратите внимание, как неистово вы отвергаете идею о том, что курение – это просто курение, или как неистово поддерживаете ее. Само по себе курение может быть ни плохим, ни хорошим, но оно определенно вызывает много шенпа.
ВЫ ВДРУГ ПОЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ ТАК, БУДТО ВЫШЛИ ИЗ МАЛЕНЬКОЙ, ТЕМНОЙ ПАЛАТКИ И ОКАЗАЛИСЬ НА КРАЮ ГРАНД-КАНЬОНА.
Все войны, вся ненависть, все невежество в мире происходят от одержимости своим мнением, своими взглядами и суждениями. А по сути все эти мнения – всего лишь наша попытка избежать изначального беспокойства, свойственного человеку, беспокойства из-за того, что мы не можем обрести твердую почву под ногами и потому держимся за свои жесткие представления: «Это так, и не иначе!» – и презираем противоположные мнения. Но представьте, каким стал бы мир, если бы мы смогли посмотреть на наши «нравится» и «не нравится» просто как на «нравится» и «не нравится» и увидеть: то, что мы считаем истиной в последней инстанции, всего лишь наша личная точка зрения.
Третье обязательство не касается будущего. Оно – о том, чтобы всецело открыться происходящему прямо сейчас. То есть учиться на непосредственном опыте, ценить непосредственный опыт, сливаться с непосредственным опытом, не раскрашивать наши чувственные переживания концепциями, внутренним диалогом и трактовками. Когда мы ощущаем беспокойство, нам свойственно формировать очень яркие, категоричные суждения и привязываться к ним, чтобы избавиться от чувства неуверенности и раздражения. Но есть другой способ работать с беспокойством – оставаться в состоянии присутствия и освежить наше обязательство, укрепить нашу приверженность здравому смыслу. Это обязательство подразумевает углубленную тренировку в том, чтобы наблюдать за собой с безграничным сочувствием. Мы наблюдаем за собой, когда скатываемся в косные суждения и представления, в жесткую идентификацию, цепляемся за эго, жаждем, чтобы все было «по-нашему», – делаем все для того, чтобы спрятаться от зыбкости человеческого бытия. Приняв третье обязательство, посредством доброты и предельной честности мы лучше узнаем самих себя. Это углубляет нашу дружбу с собой.
Взяв обязательство принимать этот мир, мы продолжаем ставить под вопрос нашу веру в жесткую идентификацию. Учитель чань-буддизма Шэн-янь написал прямо перед смертью такой стих:
Перед смертью становится ясно, что нет никакой жесткой самоидентификации: тело, с которым мы себя отождествляем, придется оставить. Но тогда возникает вопрос: если нет никакого «я», то кто чувствует удовольствие и боль? Дальше в поэме мастера Шэн-яня говорится:
Поделиться книгой: