Сорок одна хлопушка

Та и не думала сдаваться и продолжала бубнить:

– По-моему, главная причина в том, что его красный конверт оказался слишком тонким.

Тут мужчина средних лет похлопал её по плечу:

– Меньше болтай, товарищ, а то неприятностей не оберёшься.

Она продолжала, но всё тише и тише, пока не умолкла совсем. Лучи от фонариков у них в руках, перекрещиваясь, проникли в храм, сильные снопы света скользнули по лику Матуна, по лицу мудрейшего и моему. Я неприязненно зажмурился. Неужели они не знают, что освещать людей таким сильным светом невежливо? Лучи фонариков скользнули по лицам четвёрки, занёсшей мясного божка в храм, и, наконец, сосредоточились на лице лежащего на земле божка.

– Это что такое? – негодующе вопросил ганьбу средних лет. – Как можно уложить бога мяса на землю? Поднять, сейчас же поднять.

Все четверо отставили жерди в сторону, отвязали верёвки с корпуса божка, затем собрались у его верха, каждый взялся за самую трудоёмкую часть, и раздался крик: «Раз-два, взяли!» И двухметровое божество встало вертикально. Только когда его поставили, я понял, какой он высоченный и здоровенный. Вырезали его из цельного дерева. Насколько мне известно, за многовековую историю многие изображения святых вырезали из ценных пород розового дерева, но в эти времена, когда большое внимание уделяется защите окружающей среды, защите деревьев, такого толстого красного дерева и не сыщешь, а если даже и найдёшь в горной глухомани такое большое дерево, никто не разрешит его срубать. Ну, так из какого же дерева вырезан этот мясной божок? Резьба замазана краской, природный цвет древесины не разберёшь, главные элементы, по которым можно сделать заключение, утрачены, да и резкий запах недавно положенной краски забивает природный запах древесины. Так что, не задай вопрос этот ганьбу, я бы никогда и не узнал, из какого дерева вырезан этот мясной божок, имеющий ко мне непосредственное отношение.

– Это красное дерево? – спросил ганьбу.

Сутулый презрительно усмехнулся:

– Да откуда это красное дерево возьмёшь?

– Если не красное, то какое? – не отставал ганьбу.

– Ива, – ответил сутулый.

– Ива? – удивился ганьбу. – В иве быстро жучки разводятся, пройдёт пару лет, и до дыр изъедят.

– Ива действительно для резьбы не годится, – согласился сутулый, – но такое большое дерево тоже найдёшь не сразу. Для зашиты от жучков мы перед началом работы опрыскиваем дерево специальным средством.

– Этот ребёнок вырезан без соблюдения пропорций, – заявил молодой ганьбу в очках, – голова слишком большая.

– Это не ребёнок, – холодно заметил сутулый, – это божество, а голова божества, конечно, не такая, как у обычных людей. Как у вот этого божества Утуна, голова человека, а тело лошади – кто на земле такое животное видел?

Луч фонарика высветил изваяние лошади с человеческой головой. С лица изваяния – лица, весьма чарующего – луч света переместился на его шею – мастерски выполненное изваяние и переход человеческой шеи в лошадиную, обладавшую сильной сексуальной привлекательностью, – потом двинулся на заднюю часть и вниз и, наконец, установился на свисающем половом органе крайне преувеличенных размеров – яички как зрелые плоды папайи, наполовину открытый член, походивший на спрятанный в красном рукаве валёк для белья – тут в темноте грохнул мужской смех. Фонарик в руке женщины-ганьбу освещал лицо мясного божка, и она, задыхаясь от негодования, выпалила:

– Пройдёт ещё пятьсот лет, и этот ребёнок действительно станет святым.

А освещавший тело лошади с головой человека мужчина тоном исследователя заявил:

– В образе этого святого выявляются следы половых связей людей древности с животными, вы слышали историю про У Цзэтянь[54] и наследного принца-осла?

Кто-то из ганьбу откликнулся:

– Твои познания обширны, брат, вот вернёмся, напишешь статью, а здесь похваляться не надо.

А ганьбу средних лет обратился к мастерам:

– Вы несёте ответственность, чтобы за мясным божеством присматривали, храм ему ещё нужно построить, это никакое не суеверие, это стремление народных масс к лучшей жизни. Есть мясо каждый день – это важный признак общества малого достатка.

Свет фонарика в его руке упёрся в лицо мясного божка. Я старательно искал на действительно большой и непропорциональной голове этого ребёнка следы себя десятилетней давности, но чем дольше смотрел, тем больше всё расплывалось перед глазами. Круглая голова, круглое лицо, удлинённые глаза-щёлочки, торчащие щёки, ямочки в уголках рта, уши как две маленькие ладошки. И выражение лица, с виду такое весёлое. Где тут я? На моей памяти в событиях десятилетней давности гораздо больше страданий и огорчений, чем радости и счастья.

– Начальник, – обратился к ганьбу средних лет сутулый, – мы мясного бога на место доставили, и задание, считай, полностью выполнено. Если хотите, чтобы мы и дальше за ним присматривали, надо нам зарплату платить.

– За божеством присматривать – доброе дело творить, – отвечал тот, – какая тут может быть зарплата?

– А на что нам жить без зарплаты? – загудели хором все четыре мастера.

Утром в канун Нового года с улицы донеслось тарахтение мотоцикла. Я подумал, наверное, мотоцикл имеет отношение к нашему дому, и действительно, мотор умолк у наших ворот. Мы с сестрёнкой бегом помчались открывать их и увидели, как к нам направляется проворный, как леопард, Хуан Бяо с плетённой из тростника сумкой в руках. Как Золотой Отрок и Яшмовая Дева,[55] мы с сестрёнкой метнулись к створкам ворот, встречая его. Мой нос давно уже учуял идущий из его сумки запах. Хуан Бяо улыбнулся нам, отчасти сердечной, отчасти безразличной улыбкой со скрытым за учтивостью высокомерием, в общем, демонстрируя прекрасные манеры. Его синий мотоцикл, тоже сердечно и безразлично, со скрытым за учтивостью высокомерием, демонстрируя прекрасные манеры, как и его седок, стоял у дороги, чуть наклонившись. Хуан Бяо вышел на середину двора, ему навстречу из дома вышла мать. Метрах в двух за матерью следовал отец. Сияя улыбкой, мать пригласила:

– A-а, братец Хуан Бяо, заходи быстрее в дом.

– Тётушка До, – со всей учтивостью обратился к ней Хуан Бао, – староста послал меня передать вам кое-какие подарки на Новый год.

– Ой, неудобно-то как, – встревожилась мать. – Мы не заслужили, и отплатить-то нечем, как можно есть присланное старостой…

– Это распоряжение старосты. – Хуан Бао поставил сумку у ног матери. – Я пошёл, желаю весёлого Нового года!

Мать расставила руки, словно пытаясь его задержать, но Хуан Бао уже был у ворот.

* * *

– Ну, правда, неудобно… – проговорила мать.

Обернувшись, Хуан Бяо помахал нам рукой, а потом уехал так же внезапно, как и появился. На улице взревел мотоцикл. Мы поспешили к воротам и увидели, как мотоцикл выплюнул облачко синеватого дыма, подпрыгивая, покатил на запад и через мгновение свернул в проулок семьи Лань.

Простояв у ворот всей семьёй в оцепенении целых пять минут, мы увидели подъезжавшего на велосипеде со стороны железнодорожной станции продавца жареного мяса Сучжоу. Судя по его самодовольному виду, можно было предположить, что торговля у него шла успешно.

– Старина Ян, не желаешь на Новый год жареного мяса прикупить? – громко крикнул он.

Мать в его сторону и бровью не повела.

Он крикнул ещё громче:

– На место для могилы копишь?

– Шёл бы ты, мать твою, в своей семье места на кладбище покупайте! – выругалась мать, затащила нас во двор и заперла ворота.

В доме мать раскрыла мокрую сумку с красно-белыми морепродуктами вперемежку с кусками льда. Мать так и держала её раскрытой, пока отвечала на наши с сестрёнкой вопросы. О морепродуктах мать знала много, я же таких редкостей никогда в доме не видывал, а мать знала их все. Отец, похоже, тоже знал, но в качестве консультанта не выступал. Он сидел на корточках у печки посреди дома, взял щипцами раскалённый уголёк, прикурил сигарету и стал, попыхивая, затягиваться.

– Сколько всего… Этот Лао Лань… – бормотала обеспокоенная мать, вороша рыбу и креветки. – Съесть, что люди принесли, это запросто, а принести что-то людям – руки коротки…

– Раз прислал, надо есть, – решительно заявил отец, – а я буду делать, что он скажет, вот и всё.

Вечером наш большой дом с черепичной крышей засиял в свете электрических ламп, время керосиновых ламп и тусклого света осталось позади. Так, в лучах слепящего света под разглагольствования матери о благодеяниях Лао Ланя, которые всякий раз непременно вызывали конфузливое выражение на лице отца, мы и встретили Новый год. На моей памяти у нас никогда не было такого обильного празднества: на новогоднем столе были тушенные в соевом соусе тигровые креветки – большие, как скалки для теста. Впервые появились приготовленные на пару крабы – огромные, как лошадиные подковы. Первый раз на столе красовался жареный морской лещ – размером больше отцовской ладони. Некоторые дары моря я вообще никогда не пробовал, например, медуз или каракатиц. Благодаря этому я впервые осознал, что, оказывается, в этом мире есть много чего такого же вкусного, как и мясо.

Хлопушка двадцать четвёртая

Расположившись вокруг грузовичка, четверо мастеровых принялись выпивать и закусывать. Столом им служила расстеленная в грузовичке газета. Я не видел, что за мясо у них на газете, но слышал его запах. Ясно, на столе у них два вида мясных закусок, один – жаренные на древесном угле шашлыки с щедрым добавлением тмина; другой – монгольская жарёха, обильно приправленная сыром. Оживлённый ночной рынок на другой стороне шоссе ещё не закрылся, уходили одни покупатели, им вослед приходили другие. «Выступающий подбородок» вдруг схватился за щёку и вскрикнул. На вопрос, в чём дело, сказал, что зуб заболел. Сутулый старик холодно усмехнулся.

– Говорил тебе, не надо ерунду болтать, а ты не верил, – сказал коротышка. – Теперь веришь? Это тебе от мясного бога для острастки, потом ещё хуже будет.

– Ой, мама дорогая, как больно, умираю! – захныкал, зажав рот, «выступающий подбородок». Не знающий жалости старик затянулся, алеющий кончик сигареты осветил короткую щетину вокруг рта.

– Мастер, помоги! – взмолился страдалец.

– Тебе вот что помнить надобно, – раздражённо бросил сутулый. – Любая деревяшка с вырезанным на ней образом – уже не деревяшка.

– Мастер, но болит ужасно, – ныл страдалец.

– Ну и что ты здесь канючишь? – сказал сутулый. – Давай быстро в храм, вставай на колени перед образом святого и по губам себя, по губам, через какое-то время перестанет болеть, а потом и совсем успокоится.

Зажав рукой щёку и спотыкаясь, «выступающий подбородок» рванулся в храм, рухнул на колени перед образом мясного божка и захныкал:

– О бог мяса, недостойный больше не осмелится, сделай милость, прости меня… – А потом стал хлестать себя по губам то одной ладонью, то другой.

* * *

В первый день Нового года всегда избегавший нас Шэнь Ган появился в воротах собственной персоной. Войдя во двор, он по старинным правилам вежливости встал на колени перед табличкой наших предков и отвесил земной поклон, потом вошёл в дом. Его появление удивило всех в семье, и у матери вырвалось:

– Чего это ты?

На лице Шэнь Гана, который обычно при встрече с нами вёл себя нахально – ни дать ни взять, как говорится, дохлая свинья, что уже не боится кипятка, – появилось покорное и смиренное выражение, он вынул из-за пазухи толстый конверт и конфузливо проговорил:

– Твой брат не такой удачливый, тётушка, торговал вот и остался в убытке, занял у тётушки денег, до сих пор не смог вернуть, весь прошлый год крутился, подзаработал чуток, а должок тётушке всё равно возвращать надо. Тут три тысячи, пересчитай…

Он положил конверт перед матерью, отступил на шаг, присел на скамью перед печкой, достал из кармана пачку сигарет, вытащил пару и предложил одну сидевшему на краю кана отцу, который её принял. Другую протянул матери. Та не взяла. В красном свитере с высоким горлом из синтетики, с играющим на щеках румянцем мать выглядела очень молодой. В печке с гудением полыхал уголь, в доме было тепло. После возвращения отца дома у нас, можно сказать, шёл один удачный спектакль за другим, мать пребывала в радостном настроении, злоба с лица исчезла, даже говорить она стала по-другому.

– Шэнь Ган, – приветливо начала она, – я понимаю, что ты действительно остался в убытке, иначе не тянул бы так долго. Когда-то я решилась одолжить тебе последние кровные деньги, исходя из того, что ты – человек порядочный, о том, что ты по своему почину придёшь вернуть мне их, я вправду думать не думала, и во сне не могло привидеться такое. Я про это дело говорила и малоприятные вещи, ты уж не принимай близко к сердцу. Мы с тобой остаёмся добрыми односельчанами, ты вот, брат, вернулся, в будущем обязательно будем поддерживать отношения, не надо разводить церемонии. Пройдя через это, тётушка ещё лучше поняла, что на тебя можно положиться…

– Вы, тётушка, деньги-то всё же пересчитайте… – сказал Шэнь Ган.

– Ладно, – согласилась мать. Как говорится, когда беседуют, то с глазу на глаз, а когда занимают или возвращают, тут же пересчитывают. Одной бумажкой меньше – пустяк, а если, не дай и не приведи, бумажкой больше?

Достав пачку денег из конверта, мать послюнявила пальцы и пересчитала, потом протянула отцу:

– Пересчитай-ка ещё разок.

Отец проворно посчитал деньги и положил обратно перед матерью:

– Три тысячи как один юань.

Шэнь Ган встал, разинул рот и будто с натугой произнёс:

– Тётушка, а расписочку не вернёшь?

– Хорошо, что сказал, я бы и забыла совсем, – охнула мать. – Но куда же я эту расписку положила? Сяотун, не знаешь, куда я дела эту расписку?

– Не знаю.

Мать спрыгнула с кана, стала рыться в сундуках и шкафах и в конце концов нашла то, что искала.

Приняв расписку, Шэнь Ган внимательно прочитал её пару раз, убедился, что всё верно, и аккуратно засунул во внутренний карман. И ушёл.

* * *

Пока тот мастеровой хлестал себя по губам, я негромко продолжал рассказывать мудрейшему свою историю. Я-то думал, что мой рассказ привлечёт внимание этой четвёрки, но они были слишком увлечены мясом. Я хотел было сказать, что я – тот самый Ло Сяотун, изначальное воплощение бога мяса, но эти слова так и не сорвались с моих губ. Я подумал, что мудрейшему такая выходка может не понравиться, к тому же, даже скажи я это, они всё равно бы не поверили.

* * *

Вечером на второй день Нового года к нам в дом заявился с бутылкой «Маотай» в руках Яо Седьмой, тот самый, что всегда бросал вызов Лао Ланю. Мы как раз расселись за только что накрытым квадратным столом. Приход Яо Седьмого тоже поверг нас в изумление, потому что он никогда раньше у нас не появлялся. По взгляду матери я понял, что она в претензии ко мне за то, что я не выполнил её распоряжения перед ужином закрыть ворота, в результате этот тип и просочился к нам. Вытянув шею, Яо Седьмой окинул взглядом расставленную на столе еду и разозлившим меня тоном воскликнул:

– Ух ты, какое изобилие!

Отец приоткрыл рот, хотел что-то сказать, но так ничего и не произнёс.

– Куда нам с вашим домом равняться? – отбрила его мать. – У нас, как говорится, кое-как заваренный чай и жидкая каша – набить живот, и вся недолга.

– Уже не кое-как заваренный чай и жидкая каша, – не сдавался Яо Седьмой.

– Это у нас со вчерашнего дня осталось, – встрял я. – Вчера вечером мы ели больших креветок, крабов, каракатиц…

– Сяотун! – оборвала, зыркнув на меня, мать. – Ешь да помалкивай.

– Мы ели креветок, вот таких больших… – И сестрёнка показала ручками, каких.

– Устами младенца глаголет истина, – кивнул Яо Седьмой. – Как Ло Тун возвернулся, у вас, сестрёнка, в доме большие перемены произошли.

– У нас всё, как и раньше, – отрезала мать. – Ты, видать, наелся и не нашёл другого места, как прийти к нам позубоскалить?

– Вообще-то мне надо одно важное дело обсудить с братом Ло Туном, – со всей серьёзностью заявил Яо Седьмой.

Отец отложил палочки:

– Ну, пойдём в комнату, поговорим.

– Это что за страшные дела такие, чтобы в комнате обсуждать? – уставилась на него мать и, подняв голову, посмотрела на электрическую лампочку. – Ещё одну лампу зажигать, за электричество, небось, тоже платить нужно?

– Эти слова ещё раз выявляют твою истинную суть, сестрёнка, – съязвил Яо Седьмой и обратился к отцу: – Никакого страшного дела, конечно, нет, Старый Яо дерзнул выйти на улицу и обратиться с рупором ко всей деревне. – Он поставил бутылку «маотай» на плиту очага, достал из-за пазухи лист бумаги и протянул отцу: – Тут я написал разоблачительный материал про Лао Ланя, поставь свою подпись, и мы сообща свалим его, не позволим больше бесчинствовать этому последышу злодеев-помещиков.

Принимать этот материал отец не стал и глянул на мать. Та, опустив голову, возилась с рыбьей костью. Помолчав, отец сказал:

– Мой уход на этот раз, старина Яо, был одно мучение, одни разочарования, ко всему я остыл, ничего не хочется, хочу только хорошо провести дни свои. Ты поищи уж кого другого, чтоб он подписал – я это подписывать не буду.

– Знаю-знаю, Лао Лань вам в дом электричество провёл, – презрительно усмехнулся Яо Седьмой, – а ещё с Хуан Бао прислал мешок тухлой рыбы и гнилых креветок. Но ведь ты же – Ло Тун, неужто ты дальше носа своего не видишь? Разве Лао Лань купил тебя этими мелкими подачками?

– Ты, Яо Седьмой, Ло Туна в беду не втягивай, – холодно проговорила мать, кладя палочками кусок рыбы в чашку сестрёнки. – Пару лет назад он вместе с тобой выступал против Лао Ланя и до чего в конце концов докатился? Сам-то, горе-советчик, этакий стратег с собачьей головой, за спины прятался, а Ло Туна подстрекал, как дохлого кота, забраться на дерево. На самом-то деле не собираешься ли ты, скинув Лао Ланя, сам стать старостой?

– Я, сестрёнка, не для себя, для всех стараюсь, – отвечал Яо Седьмой. – Лао Лань провёл вам электричество, прислал морепродуктов, для него эти деньги – лишь ворсинка с девяти быков. К тому же эти деньги принадлежат не ему, а всем. За последние несколько лет он тайком продал деревенскую землю супружеской паре жуликов, заявлявших, что собираются устроить там технопарк, насадить какие-то американские секвойи, однако эти жулики потихоньку продали эти две сотни му[56] земли крупной керамической фабрике, можете посмотреть сами, земля вскопана на три чи в глубину, какие там уже плодородные поля, знаете, сколько комиссионных получил Лао Лань на этой теневой сделке?

– Не надо рассказывать, что Лао Лань продал двести му непахотной земли, пусть хоть всю деревню продаёт, нам наплевать. У кого получается, пусть тот и сражается, во всяком случае, наш Ло Тун высовываться не будет.