Сорок одна хлопушка

Лао Лань достал из кармана шинели красный конверт и сунул между Цзяоцзяо и отцом:

– Первый раз встретились. Вот, на счастье.

Отец торопливо вынул этот толстый конверт и запротестовал:

– Не пойдёт, Лао Лань, никуда не годится!

– Почему не годится? – возразил Лао Лань. – Это же не тебе, а ребёнку.

– Да кому угодно не годится… – с жалким видом мямлил отец.

Лао Лань достал из кармана ещё один красный конверт, передал прямо мне и лукаво подмигнул:

– Мы с тобой старые друзья, как ты, уважишь меня?

Я без колебаний протянул руку и взял конверт.

– Сяотун… – горестно воскликнула мать.

– Я понимаю ваши чувства. – Лао Лань засунул руки в рукава шинели и торжественно продолжал: – Но хочу сказать вам, что деньги – пресволочнейшая штуковина, с ними не рождаются и в могилу их с собой не заберёшь.

Слова Лао Ланя легли свинцовой тяжестью. По застывшим лицам отца и матери было видно, что они не в себе, что они будто не понимают скрытого смысла этих слов.

– Не надо думать лишь о том, чтобы заработать, Ян Юйчжэнь, – строго обратился к матери Лао Лань, стоя у двери. – Детям нужно учиться.

Красный конверт был у меня в руках, такой же у отца с Цзяоцзяо, по сути дела мы уже приняли их, и у нас не было сил отказаться. Так, в смятенных чувствах мы и проводили Лао Ланя до двери. Благодаря свету ламп и свечей, вырывавшемуся изнутри во двор, я ясно видел материн мотоблок и миномёт, который я так и не успел отнести домой и спрятать. Покрытый брезентом цвета хаки, ствол миномёта походил на исполненного железной решимости бойца в камуфляже, который лежит в траве и ждёт команды вышестоящего офицера. Я вспомнил, как пару дней назад поклялся разнести из миномёта дом Лао Ланя, и меня тут же охватил страх. Откуда только могла возникнуть такая дикая мысль? Человек-то Лао Лань совсем не плохой, мне даже стоит почитать его, как у меня могла возникнуть такая ненависть к нему? Чем больше я размышлял, тем больше запутывался, поэтому бросил это дело. Вполне возможно, это мне всего лишь плохой сон приснился, сон, сон, сон, это он, мать вон рассказывала, как она избавлялась от дурных снов, так и мне от моего нужно избавиться. Завтра, нет, через некоторое время после ухода Лао Ланя, перетащу его в хранилище, «пики и мечи в арсенал, коней отпустить на южные горы», отныне мир в Поднебесной.

Лао Лань ходит очень быстро. Казалось, при ходьбе он покачивается, но ходит действительно быстро. Вполне возможно также, что это не он покачивается, а я сам шагаю нетвёрдо. Я первый раз в жизни выпил вина и впервые получил право сидеть за столом наравне со взрослыми, а ещё я впервые сидел как с равным не с кем-нибудь, а с не похожим на других господином Лао Ланем, и действительно был очень горд. Мне казалось, что я стал вхож в мир взрослых, отбросив Фэншоу, Пидоу и других раньше презиравших меня дурачков далеко за порог детских лет.

Хуан Бяо уже распахнул ворота нашего дома, его бдительность, упругий шаг, проворные чёткие движения наполняли меня бесконечным восхищением. Этим долгим вечером, пока мы, усевшись в доме вокруг печки, пили вино, он стоял за дверью на холодном ветру, на ещё не полностью растаявшем снегу, нервы натянуты, как тетива на луке перед выстрелом, глаза всё видят, уши всё слышат, оберегал от нападения лихих людей, от вторжения диких зверей, защищал безопасность Лао Ланя, даже мы, распивавшие вино вместе с Лао Ланем, были под его протекцией. Такому самопожертвованию нам стоит поучиться. Он не только выполнял обязанности охранника, но и держал ухо востро, откладывал свои мысли в сторону, ни на секунду не расслаблялся, чтобы не пропустить хлопок ладоней Лао Ланя. Как только раздавался этот хлопок, он бесшумно, как призрак, появлялся рядом с Лао Ланем, получал от него задание и тут же молниеносно, без всяких скидок и обсуждения того, сколько это будет стоить, решительно и во всей полноте отправлялся последовательно осуществлять распоряжение. Например, если Лао Лань пожелал супа с карасём, при таких обстоятельствах, к которым он был абсолютно не готов, он всего через полчаса поставил этот суп на наш круглый стол. Словно этот суп уже стоял на огне где-то недалеко, и ему оставалось лишь принести его. Когда суп принесли к нам в дом, он был ещё горячий, от него шёл пар, и, если не подождать, можно было обжечь рот и язык. Поставив суп на стол, он повернулся и ушёл, и суп с карасём ещё остыть не успел, как он уже явился с пельменями с акульим мясом. Конечно, они тоже были горячие, словно их только что выловили из кипятка. Для меня всё это было непостижимо, представить невозможно, с моим опытом это было вообще необъяснимо. Просто «большая перевозка» обезьяной из сказки.[53] Пельмени он внёс с невозмутимым лицом, руки не дрожали, дышал он ровно, не запыхался, словно их готовили где-то в двух шагах от нашего круглого стола. Поставив пельмени, он тут же удалился, внезапно вошёл и внезапно исчез, словно умелый мастер-невидимка. В ту пору меня охватывали раздумья: вот если постараться, то, наверное, можно стать таким, как Лао Лань, но таким, как Хуан Бяо, не стать, как ни старайся. Хуан Бяо – прирождённый императорский телохранитель, если бы время обратить вспять на пару сотен лет, он точно был бы дворцовым охранником императора великой династии Цин с широким мечом дао за поясом, настоящий мастер для дворцовых покоев, жаль вот родился не вовремя. Само его существование пробуждало во мне ощущение древности, заставляло вспомнить все эти минувшие времена, а также слепо верить в исторические сказания и легенды.

Стоя у ворот, мы увидели двух рослых гнедых коней, привязанных на улице к электрическому столбу. Тускло светила половинка луны, ярко сияли усыпавшие всё небо звёзды. Крохотные звёздочки отражались от конских крупов, конские глаза сверкали, как лучистый жемчуг. Глядя на их громадные силуэты, я хоть до конца не мог уразуметь, откуда у них такая внушительная осанка, но уже чувствовал, что это лошади непростые, а раз непростые, значит, небесные скакуны. Кровь забурлила в жилах, в сильном душевном волнении хотелось рвануться вперёд, вскарабкаться по лошадиной шее в седло, но туда с помощью Хуан Бяо уже уселся Лао Лань, а Хуан Бяо птицей взлетел в другое. Один за другим, неся на себе двух незаурядных людей, они проследовали по улице Ханьлинь, сначала рысью, потом во весь опор, как два сверкающих метеора, и через мгновение скрылись с глаз, лишь в ушах всё ещё стоял звонкий цокот копыт.

Какое замечательное, какое захватывающее зрелище! Этот вечер стал вечером ни с чем не сравнимых чудес, вечером, о котором я мог без конца вспоминать в любую пору своей жизни. С годами всё более отчётливо проявлялось огромное значение этого вечера для нашей семьи. Мы стояли там ошеломлённые, словно деревья, застывшие под впечатлением от великолепия золотой осени.

По лицу скользнул северный ветерок, но выпитое вино сыграло свою роль, от бурлившей под кожей крови было жарко, и я чувствовал себя вполне комфортно. А родители, интересно, тоже чувствовали себя вполне комфортно? Тогда мне это было неизвестно, но потом я узнал. Потом я узнал, что мать относится к тем, кого после выпивки бросает в жар, зимой, например, она могла пить, потеть и сбрасывать с себя одежду: верхнюю одежду скинет, свитер, после свитера и нижнюю рубашку, и всё. Отец, как мне потом стало известно, принадлежал к тем, кого после выпивки знобит. Чем больше он пил, тем больше съёживался, тем больше бледнел, как оконная бумага, как только что побелённая известью стена. Я видел, как у него на лице выступали мелкие пупырышки, как у курицы, когда её ощиплют. Мне даже было слышно, как у него стучат зубы. У отца, если выпьет как следует, начинался озноб, как при малярии. Мать, поднабравшись, и в холодину «третьей девятидневки» могла пропотеть насквозь, отец же, выпив порядочно, мог даже в три самые жаркие декады шестого месяца дрожать без остановки, как осенняя цикада при последнем издыхании, когда на верхушке ивы, растерявшей все жёлтые листья, выпадает первый иней. Из этого можно сделать вывод, что когда после очень важного для нашей семьи вечернего пиршества мы вышли на улицу проводить Лао Ланя и Хуан Бяо, от прикосновения северного ветерка мать могла чувствовать себя вполне комфортно, в то время как отец от этого почувствовал, будто его ковырнули перочинным ножиком, будто хлестнули смоченной в солёной воде плетью. Как себя чувствовала сестрёнка, я не знаю, она ведь вина не пила.

Неожиданно солнце совсем закатилось, и всё вокруг погрузилось в темноту. А на площади по ту сторону дороги разливается море огней. Один за другим подъезжают шикарные лимузины, мерцают фары, поют клаксоны, богатеи понаехали. Из машин выходят модные девицы и респектабельные господа. По большей части они одеты для отдыха, одежда с виду простая, но известных и дорогих брендов. Рассказываю я о делах прошлых лет, но всё происходившее лежит передо мной, как на ладони. От блеска разрывающихся в небе фейерверков в храме становится светло как днём. Лицо мудрейшего будто покрывается слоем золота, и мне кажется, что он уже превратился в окрашенную золотой краской мумию. В небе беспрестанно расцветают фейерверки, раскатывается гром хлопушек. При каждом фейерверке задравшие в небо головы ахают. Подобно фейерверкам, мудрейший.

Прекрасные моменты длятся лишь миг, а мучительные растягиваются во времени. Но это лишь одна сторона дела, другая заключается в том, что моменты очарования беспредельны, потому что они раз за разом возникают в памяти пережившего их, к тому же память их постоянно приукрашивает, они становятся богаче, насыщеннее, разнообразнее, превращаются в заколдованный лабиринт, очутившись в котором трудно найти выход. Из-за боли от мучительных моментов переживший их бежит от них, как от заразы, даже если это встреча по невнимательности, изо всех сил думает о том, как уклониться от неё, а если это не получается, старается максимально разбавить её, упростить, забыть, чтобы она превратилась в смутную дымку, которую можно разогнать одним дуновением. Таким образом, я нашёл обоснование своим самозабвенным описаниям того вечера. Мне не хочется идти дальше.

Мне не надо усыпанного звёздами неба, не надо дуновения северного ветерка, улицы Ханьлинь в звёздном свете, тем более не надо прелестного аромата, оставленного в воздухе призрачными скакунами Лао Ланя и Хуан Бяо. Я стою у ворот нашего дома, а душа моя уже умчалась вслед за ними. Не потяни меня за руку мать, я стоял бы на улице до света. Я нередко слышал рассказы о том, как душа покидает тело, и поначалу считал, что это предрассудок, болтовня, но, когда после пиршества умчались скакуны, пережил это ощущение совершенно отчётливо. Я выскользнул из тела, словно цыплёнок, разбивший скорлупу яйца. Мягкий, лёгкий, как пух, земное притяжение почти не действовало. Стоило кончикам ног коснуться земли, я подскакивал, как мячик. В глазах моего нового «я» северный ветер имел форму, он струился в воздухе, как поток воды, я мог легко улечься на него, перемещаться, опираясь на него, полниться уверенностью и спокойствием и делать, что захочется. Пару раз я явно должен был налететь на большое дерево, но, повинуясь моей мысли, ветер вознёс меня высоко вверх, а ещё не раз я, казалось, не мог избежать прямого столкновения со стеной, но стоило подумать, как тело сжалось до полупрозрачного листа бумаги и проскользнуло через почти невидимую невооружённым глазом щёлку…

Мать насильно затащила меня в дом, закрываемые ворота звонко лязгнули, и душа нехотя вернулась туда, откуда вылетела. Без всякого преувеличения скажу, что, когда она возвращалась, голова похолодела, было такое ощущение, что после того, как основательно промёрз на улице, залезаешь под тёплое одеяло, это ещё одно подтверждение существования души.

Отец уже уложил заснувшую Цзяоцзяо на кан, потом передал матери тот красный конверт. Мать открыла его, там показалась пачка сотенных купюр. Подсчитала – десять. На лице её выразилась паника. Она глянула на отца, послюнявила палец и пересчитала деньги ещё раз. Да, десять банкнот, тысяча юаней.

– Слишком большой подарок для первой встречи, – сказала она, глядя на отца, – как мы можем принять его?

– Ещё ведь у Сяотуна есть, – сказал отец.

– Давай сюда, – будто задыхаясь, проговорила мать.

Я неохотно передал ей красный конверт. Она тоже сначала прикинула, сколько там, потом снова послюнявила палец и аккуратно пересчитала. Тоже десять стоюаневых банкнот, тысяча юаней.

Для тех лет две тысячи юаней – большущие деньги. Поэтому мать сразу вспомнила про две тысячи, которые дала взаймы Шэнь Гану и которые, по всей видимости, не суждено вернуть, и её охватило негодование. В то время меньше чем за семьсот-восемьсот юаней можно было купить вола для пахоты плугом, а на тысячу – мула, чтобы запрягать в большую телегу. То есть денег, подаренных Лао Ланем нам с сестрёнкой при знакомстве, хватит на двух больших мулов. Во время земельной реформы, если в семье было два мула, наверняка зачисляли в помещики, а станешь помещиком, что называется, пришла беда – отворяй ворота.

– Ну и что в этом хорошего? – мать нахмурила брови, бормоча, как древняя старуха. Протянутые вперёд руки застыли, и она чуть сгорбилась, будто держала в руках не две пачки денег, а два увесистых камня.

– Нет, так верни, – сказал отец.

– Как это «верни»? – раздражённо парировала мать. – Ты пойдёшь возвращать?

– Пусть Сяотун идёт, – откликнулся отец. – Ребёнка совесть мучить не будет, да и осуждать никто не будет…

– У детей тоже совесть есть, – ответила мать.

– Ну, решай сама, я возражать не буду.

– Придётся временно оставить, – в голосе матери звучала неловкость. – Это мы, называется, человека в гости приглашали? Суп с карасями нам сварили, пельмени с акульим мясом приготовили, да ещё столько подарков надарили.

– Это говорит о том, что ты искренне хочешь наладить со мной отношения, – сказал отец.

– На самом деле этот человек совсем не такой мелочный, как ты думаешь, – продолжала мать. – Когда тебя не было, он много помогал нам. Мотоблок продал по цене металлолома; землю под строительство дома утвердил без каких-либо подношений. Сколько людей с подарками обращались и не получили сносного участка. Не будь его, мы бы и дом не сумели построить.

– За всё мне отдуваться, – вздохнул отец. – Теперь у него в лакеях походить придётся. Он сделал подарок, теперь наш черёд его одаривать.

– Эти деньги транжирить нельзя, надо их первым делом в банк положить, – размышляла мать. – Через несколько лет Сяотуну и Цзяоцзяо учиться надо будет.

* * *

Вспыхивали фейерверки, разделяя всё вокруг на яркий блеск и темноту. Я был чуть испуган, словно оказался на границе жизни и смерти и озирался на мир тьмы и света. В этих пределах кратковременного блеска я увидел многократно возникающего Старшóго Ланя, который снова встретился со старой монахиней перед храмом. Монахиня передала ему пелёнки со словами:

– Благодетель, связи Хуэймин с мирским ясно видны, разбирайся сам.

Фейерверк погас, всё перед глазами погрузилось во мрак. Послышался плач младенца. В блеске нового фейерверка я увидел личико этого младенца, широко разевающего рот в плаче, а потом снова заметил вроде бы полную безразличия физиономию Старшóго Ланя. Стало ясно, что в душе у него бушуют эмоции, потому что в глазах у него поблёскивало что-то влажное.

Хлопушка двадцать вторая

В небо взлетел ещё один фейерверк, сначала вращались четыре красных кольца, затем кольца чудесным образом превратились в Четыре Больших иероглифа красного цвета – «великий покой в Поднебесной». Иероглифы моментально рассыпались в десятки зелёных метеоров с длинными хвостами, исчезнувших во мраке ночного неба. Блеск ещё одного фейерверка озарил клочки дыма от предыдущего, и воздух постепенно наполнился густым запахом пороха, от которого запершило в горле. Болтаясь по городу, мудрейший, я не раз натыкался на оживлённые церемонии, днём это были театрализованные шествия, вечером – грандиозные фейерверки, но такое, как сегодня, с иероглифами и рисунками, вижу впервые. Время идёт, общество развивается, технология производства фейерверков тоже шагнула вперёд. Дальнейшее развитие получило и искусство приготовления мяса. Ещё десять лет назад, мудрейший, у нас здесь были только поджаренные на древесном угле шашлыки из баранины, а теперь – гриль по-корейски, гриль по-японски, по-бразильски, по-тайски, жареное мясо по-монгольски. Тут и перепела на противне, бараньи хвостики на камнях, баранина на древесном угле, тушенная на гальке печёнка, запечённая в сосновых ветках курятина, утка, жаренная на персиковых и грушевых дровах… Будто в этом мире нет ничего, что нельзя взять и приготовить. Под радостные крики толпы объявили о завершении праздничной иллюминации. Пиршество когда-то заканчивается, всё хорошее длится недолго; при этой мысли я исполнился печали. Прочертив огненную линию, последний большой фейерверк взметнулся в небо на пятьсот метров, взорвался и образовал большой красный иероглиф «мясо», с которого скатывались искорки, словно капли воды с большого куска мяса, только что вытащенного из котла. Зрители стояли, задрав головы, вытаращенные глаза казались шире, чем рты, а рты разинуты так, что кулак свободно пролезет, словно в ожидании, будто мясо с неба прямо в рот им свалится. Через пару секунд иероглиф «мясо» рассыпался и превратился в десятки маленьких белых зонтиков, за ними тянулись белые шёлковые ленты, и они медленно опускались. Фейерверки растаяли, и мои глаза погрузились во тьму. Через мгновение зрение восстановилось, и я увидел, как на пустыре по ту сторону дороги разом зажглись лампы перед сотнями лотков с мясной едой. На лампах абажуры красного цвета, красное мерцание создаёт атмосферу таинственности. Очень похоже на чёртов Торжок из легенд, мелькают тени злых духов, острые клыки, зелёные когти, прозрачные уши, хвост, который не спрячешь. Мясо продают черти, едят мясо люди. Или продают мясо люди, а едят черти. Или же продают мясо люди, едят тоже люди, а то продают черти, черти же его и едят. Попав на такой ночной Торжок, человек может встретить такое, что трудно себе представить, потом вспомнив, ужаснётся, но о многом всю жизнь может гордо рассказывать. Вы, о мудрейший, удалились от земных страданий и наверняка не слышали рассказов про чёртов Торжок. А я вырос в деревне мясников, где сплошь мясо и кровь, и таких историй понаслушался. Сказывают, забрёл один человек на чёртов Торжок, смотрит, а там огромный детина жарит свою ногу на древесном угле, поджаривает, отрезает ножом и ест. Человек испуганно воскликнул: «Гляди, хромым ведь останешься!» Жаривший ногу отбросил нож и залился горючими слезами, потому что и впрямь охромел. Не выкрикни человек тех слов, нога осталась бы здоровой. А другой человек, поднявшись рано поутру, сел на велосипед и отправился в город мясо продавать, ехал-ехал и заблудился, увидел яркий свет фонарей, поехал на свет, а там оживлённый мясной рынок, да такой необычный: жарят-парят, и дым столбом, ароматы шибают в нос, продавцы зычно покрикивают, едоки мясо уминают так, что пот прошибает, торговля идёт вовсю. Обрадовался человек, велосипед спешно поставил, наладил прилавок, вынул приготовленное мясо, которое ещё остыть не успело, и не успел зазывно крикнуть, как его окружила целая толпа. Что почём, никто не спрашивает, одному цзинь отрежь, другому два, еле успевай отпускать, остальные ждать не хотят, один за другим бросают купюры в лежащий перед ним кулёк, хватают мясо и набрасываются на еду. Едят-едят, а лица свирепеют, глаза начинают зелёным огнём светиться. Видит человек – дело плохо, подхватил свой кулёк, повернулся – и ходу. Спотыкается в темноте, встаёт и опять бегом пускается, так и бежал до первых петухов, пока на востоке не забрезжила заря. Только дождавшись рассвета, увидел, в какое дикое место его занесло. Заглянул в свой кулёк, а там один пепел от горелой бумаги. Мудрейший, ведь ночной рынок жареного мяса у меня перед глазами – важная составная часть праздника мясной еды двух городов, должно быть, это не чёртов Торжок, хотя что мешает ему быть таковым? Сегодняшним людям, мудрейший, очень нравится якшаться с нечистой силой. Их сам чёрт увидит – перепугается. Вон эти продавцы мяса – все в высоких круглых колпаках белого цвета, из-за чего голова кажется непропорционально тяжёлой, стоят себе, руки так и ходят ходуном, покрикивают, не стесняясь преувеличений, чтобы привлечь покупателей. Запах древесного угля и запах мяса смешиваются в один древний запах, которому сто тысяч лет и который разливается по всему этому пространству на добрый квадратный километр. Чёрная и белая дымка сливаются в одну пёструю полосу дыма, которая поднимается в небеса, одурманивает и сбивает с пути ночных птиц. Радостно жуют мясо разодетые мужчины и женщины. У некоторых в одной руке бутылка пива, в другой – шашлык из баранины, они запивают проглоченные куски мяса и издают сытое рыгание. Другие встают друг перед другом и поочерёдно отправляют куски мяса друг другу в рот. Третьи придумали ещё более интимный способ: берут кусок мяса зубами и откусывают каждый по кусочку, пока не съедят весь, а потом губы обоих соединяются в поцелуе к общему одобрению окружающих. Мне очень хочется есть, мудрейший, я очень завидую, но я поклялся себе, что больше есть мяса не буду. Я понимаю, что всё, что происходит у меня перед глазами – твоё мне испытание. Своим рассказом я сопротивляюсь этому соблазну.

До и после Нового года в моей семье произошло много чего важного. Прежде всего нужно сказать, что на четвёртый день после Нового года, то есть утром второго дня после приглашения на обед Лао Ланя, мы не удосужились вымыть взятые в долг посуду и мебель, отец с матерью одновременно мыли посуду и болтали о всякой ерунде. Ерунда на самом деле была никакая не ерунда, потому что в разговоре они то и дело возвращались к вопросам, связанным с Лао Ланем. Наслушавшись их болтовни, я выбежал на двор, стащил брезент с миномёта и последний раз смазал его перед тем, как убрать. Отношения нашей семьи с Лао Ланем наладились, и мой враг перестал существовать. Но, несмотря на это, моё оружие должно пребывать в полном порядке. Потому что в разговорах матери с отцом в эти дни постоянно повторялась одна фраза, а именно: «Вечных врагов не бывает, как не бывает и вечных друзей». То есть сегодняшние враги завтра могут стать друзьями; и сегодняшние друзья завтра могут стать врагами. А друзья, ставшие врагами, во сто раз злее обычных врагов. Стало быть, и миномёт мне нужно хранить хорошенько, чтобы, если понадобится, вытащить и вступить в бой, уж его-то я на металлолом не продам.

Вооружившись хлопчатобумажной тряпицей, я принялся протирать тавотом из пыльной баночки весь свой миномёт от дула до подставки, от подставки до прицела, от прицела до опорной плиты. Протирал очень тщательно, ни одного уголка не пропустил. Хотя приходилось тянуться рукой, чтобы добраться до труднодоступных участков ствола, я прочистил его не одну сотню раз, намотав тряпку на деревянную палочку. Начищенный тавотом металл миномёта блестел, как грунтованный. Ржавые шероховатости, появившиеся за не один десяток лет, тоже оставались на поверхности, это было очень досадно, но ничего поделать было нельзя. Раньше я пробовал разровнять эти места кирпичом и наждаком, но боялся, что истончившиеся стенки ствола могут повлиять на безопасность при стрельбе. Убрав старую смазку, я пальцем втирал новый тавот и распределял его ровным слоем. Конечно, не пропускал и труднодоступные уголки. Пользовался я тавотом, добытым в небольшой деревеньке рядом с аэродромом. Тамошние жители боялись тащить что-то из самолётов, а также не смели трогать всё остальное. По их словам, этот тавот используется при обслуживании авиационных двигателей. И я верил, что это не враньё. Моему миномёту ещё повезло, что для него используется такой тавот.

Пока я занимался миномётом, сестрёнка всё время торчала за моей спиной. Даже не оборачиваясь, я знал, что её маленькие круглые глазки пристально наблюдают за каждым моим движением. Когда я прерывал работу, она ещё задавала мне наивные вопросы и требовала от меня ответа. Например, что это за штуковина, для чего используют миномёт, когда он будет стрелять и тому подобное. Она мне очень нравилась, поэтому я добросовестно отвечал на все её вопросы. И отвечая на них, испытывал радость, что могу служить для кого-то примером.

Как раз когда я закончил протирку миномёта и собирался накрыть его чехлом, во двор к нам зашли два деревенских электрика. На их лицах было написано изумление, глаза сверкали, они нерешительно приблизились к миномёту. Обоим было уже за двадцать, но выражения лиц оставались смехотворно детскими, как у малых детей, которые мало что видели и многому дивятся. И вопросы они задавали почти такие же, как моя маленькая сестра, у сестры они были даже поглубже. Видно было, что это два малообразованных болвана, по крайней мере, они ничего не смыслили в оружии. К ним я не мог относиться так же терпеливо, как к сестрёнке. Я нехотя отвечал им, даже специально запутывал их. Например, они спрашивают:

– Далеко ли стреляет эта пушка?

Я говорю:

– Бьёт недалеко, но ваши дома сровнять с землёй – это как нечего делать, верите? Если нет, давайте попробуем. Гарантирую, что от ваших домов ничего не останется.

На мой злой язык они ничуть не рассердились. Только поочерёдно нагибались, вертели головой, прищуривались, заглядывая в канал ствола, словно там таился некий секрет. Я хлопнул по стволу и заорал:

– Товсь – пли!

Эти двое, как зайцы, отскочили в сторону с испуганными лицами.

– Эх вы, трусишки! – ухмыльнулся я.

– Трусишки! – как говорящий попугай, повторила сестрёнка. Тут эти двое расхохотались.

В это время подошли мать с отцом. У обоих рукава высоко засучены, руки оголены. У матери руки белые, у отца смуглые. Даже если бы не это сравнение с руками отца, я понятия не имел, что руки матери такие белые. Руки у них были красные от холодной воды. Отец не поздоровался, видать, забыл, как зовут этих парней. Мать же с улыбкой назвала их по имени:

– Тунгуан, Тунхуэй, редкие вы у нас гости, – и повернулась к отцу: – Это же братья из семьи Лао Пэна, они электрики в нашей деревне, ты их что, не знаешь?

Братья со всей учтивостью поклонились матери:

– Нам, старшая тётушка, староста велел прийти. Сказал, чтобы провели вам электричество.

– Мы не говорили, что хотим проводить электричество, – сказала мать.

– Это староста нам такое задание дал, – сказал Тунгуан, – сказал, мол, ничего не делайте, а сначала проведите электричество в ваш дом.

– А дорого ли выйдет? – поинтересовался отец.

– Ну, мы не знаем, – ответил Тунхуэй. – Наше дело – электричество провести.

– Раз староста прислал, то проводите, – после минутного колебания сказала мать.

– Раз уж старшая тётушка приняла решение, – продолжал Тунгуан, – по правде говоря, всё устраивает староста, с вас самое большее – кое-какие издержки.

– А возможно, и этих издержек не надобно, – добавил Тунхуэй, – раз староста распорядился.

– Деньги, что нужно внести, мы, конечно, внесём, – сказала мать, – мы не из тех подлецов, которые норовят поживиться за счёт общего пирога.

– Тётушка Ло – человек щедрый, вся деревня об этом знает, – усмехнулся Тунгуан, – говорят, тётушка даже кость, найденную в утиле, кладёт в котёл, чтобы сварить бульон для братца Сяотуна.

– Ты, мать твою, не воняй здесь! – осерчала мать. – Хотите проводить, так пошевеливайся, нет – катитесь вон отсюда!

Посмеиваясь, братья Пэн деловито побежали на улицу за стремянкой, проводами, розетками, счётчиком и другими принадлежностями. В их коричневых кожаных сумках на поясе были заткнуты плоскогубцы, ножницы, отвёртки, ножи и другие инструменты, красные и зелёные, они выглядели очень внушительно. Набор таких инструментов как-то лопал нам с матерью в руки в городском проулке за заводом химических удобрений, но мать мгновенно продала их на улочке за универмагом, где торговали металлоизделиями, сразу получила тринадцать юаней и на радостях купила мне в награду печёный пирожок с мясом. Братья Пэн со всеми своими инструментами стали тянуть провода, сначала забирались под стреху дома, потом двинулись в сам дом. Мать последовала за ними. Отец, присев на корточки, стал осматривать наш миномёт:

– Миномёт восемьдесят второго калибра, японский. Если бы во время войны с японцами удалось захватить такой, можно было бы одержать большую победу.

– Пап, вот не знал, что ты в этом разбираешься! – обрадовался я. – А снаряды к нему какие? Ты видел?

– Я служил в народном ополчении, был на сборах в уезде, – сказал отец, – тогда в уездном полку народного ополчения как раз были на вооружении четыре таких миномёта, я был вторым номером в расчёте, в мои обязанности входило подносить мины.

– Так рассказывай же быстрей, – не унимался я, – расскажи, какая она, моя мина!

– Она похожа, похожа… – Отец взял палочку, начертил на земле какое-то остроконечное пузо с чем-то вроде крылышек на хвосте. – Вот такая.

– А ты стрелял? – спросил я.

– Можно сказать, стрелял, – ответил отец. – Я был вторым номером и подавал мины в руки номеру первому. Первый номер, получив от меня мину, – отец согнулся, расставив ноги за стволом миномёта и словно держа в руках эту мину с крылышками, – вот так опускал её в ствол, и она с грохотом вылетала оттуда.

Хлопушка двадцать третья

Перед храмом появились несколько человек, с головы до ног заляпанных краской, которые толкали перед собой двухколёсную тележку. Они были на свету, а мы в темноте, поэтому они не могли разглядеть нас, а мы видели их во всех подробностях. Один из них, выделявшийся высоким ростом, чуть сутулившийся старик, ворчал:

– Когда эти люди наконец наедятся?

Другой, ростом поменьше, отвечал:

– Тут мясо так дёшево, конечно, будут наедаться до умопомрачения.

– По мне, так этот праздник мясной еды нужно назвать праздником расточительства людских и материальных ресурсов, – сказал мужчина с выдающимся подбородком.

– Шуму каждый раз всё больше, денег тратится всё больше, десять лет одно и то же, да вот только не видать, насколько увеличилась торговля, сколько привлекли капитала. Впрочем, «толстопузые волки» каждый год слетаются. Мастер Хуан, куда бы нам этого «мясного духа» спровадить? – обратился малорослый за советом к сутулому старику.

Эти четверо, должно быть, из деревушки ваятелей, что недалеко от нашей деревни мясников. Люди из той деревни давно уже освоили искусство ваяния образов различных святых. Они умели создавать их не только из глины и конопли, но и резьбой по дереву. Статуя Утуна в этом храме, наверное, вышла из-под рук их предков. Впоследствии, когда было покончено с суевериями, жители этой деревни размежевались и раскололись: кто стал штукатуром, кто плотником, кто маляром. Нынче везде строят храмы, им есть где развернуться. Сутулый глянул окрест и сказал, что, может, временно поставить в храме, пусть побудет в компании с Утуном, тоже неплохо. Один – бог большой елды, другой – божество мяса, считай, этим святым по дороге? И он засмеялся.

– А годится ли так? – засомневался «торчащий подбородок». – На одной горе двум тиграм не ужиться, две лошади одних яслей не поделят, боюсь, один маленький храм тоже двух божеств не уместит.

– Эти два божества не настоящие, – подал голос коротышка. – Утун особо докучает красивым женщинам; этот бог мяса, по слухам – мальчик, которому больше всего нравится есть и который справляется с этим лучше всех. После того, как у него отец с матерью поссорились, он везде изображает духа и в этом образе вызывает всех везде на соревнование – кто больше съест мяса. Слышал, он однажды съел восемь метров колбасы, две собачьи ноги, а вдобавок десять свиных хвостиков.

– А как же иначе стать божеством? – вздохнул ещё один, худолицый. Так, болтая между собой, они подхватили лежащего плашмя на тележке двухметрового мясного божка при помощи верёвок, завязав одну на шее, другую на ногах, закрепили на две жердины и, крякнув, подняли на плечи. Сгрудившись и подняв мясного божка на плечи, все четверо еле протиснулись в храм. Верёвок у них было понавязано много, шедшие впереди ступили в ворота храма, лежащий божок то и дело с глухим стуком ударялся головой о порожек. У меня закружилась голова. Казалось, что никакой не божок, а я сам стукаюсь головой о порожек. Шедший позади сутулый обнаружил, в чём дело, и громко крикнул:

– Опускай, опускай, а то руки сведёт.

Передние тут же сняли жерди с плеч и опустили божка на землю.

– Чтоб его, этого мясного божка, – выругался «торчащий подбородок», – тяжеленный какой!

– Ты выражения-то выбирай, – заметил другой, – а то, не ровен час, явится дух божка-то.

– Какое там явится, – хмыкнул «торчащий подбородок», – скажи ещё, он кусок мяса мне в рот кинет?

Сутулый подтянул верёвку, ещё раз подал команду, жерди взлетели на плечи, все четверо выпрямились, божок оторвался от земли, прошёлся затылком по порожку, и его понемногу стали затаскивать в храм. Тут я увидел, как круглая голова божка чуть не столкнулась с бритой головой мудрейшего, но, к счастью, шедшие впереди вовремя повернули. В следующий миг я получил бы ногами божка по зубам, если бы двое шедших позади вовремя не обернулись. От них шибануло грязью, краской и стружкой. К воротам храма подошли несколько мужчин и женщин с фонариками в руках, которые о чём-то спорили. Из их слов я узнал все подробности дела. Изначально этот мясной праздник должен был проводиться одновременно с церемонией закладки храма бога мяса. Планируемым местом расположения храма как раз и был оживлённый ночной Торжок напротив. Но высокий чиновник, приехавший сегодня, чтобы принять участие в празднике мясной еды, высказал замечания основателям храма бога мяса из обоих городов.

– К чему он так цепляется? – возмущалась коротко стриженная чиновница, похожая на симпатичного молодого человека. – Говорит, у нас тут идолопоклонничество, что у нас тут суеверия… Но что такое идолопоклонничество? Что такое суеверия? Разве все идолы не человеком созданы? И кто из людей не суеверен? Слышала я, что он сам часто ездит на Юньтайшань погадать, стоя на коленях, яростно отбивает поклоны перед образом Будды.

По виду очень солидный ганьбу средних лет пытался увещевать её:

– Ты поменьше бы болтала, Сяо Цяо.