Помоги проекту - поделись книгой:
В данном случае в очередной раз биографы Казановы развернули бурную деятельность, пытаясь установить личность этой самой М.М., которую наш герой в черновике своей рукописи порой называл Матильдой, впоследствии старательно вымарав это имя.
Сначала ее определили, как некую Марию-Маддалену Пазини из монастыря Сан-Джакомо-ди-Галлисия, но та была безвестной девушкой, дочерью простых мещан, что не имело никакого отношения к благородному происхождению.
Например, Герман Кестен пишет:
«В соответствии с актом патриаршего архива от 10 октября 1766 года, монастырь Сан-Джакомо-ди-Галлисия на Мурано насчитывал тогда шестнадцать монахинь, из которой двенадцатой была Мария-Маддалена Пазини, родившаяся 8 января 1731 года, то есть в ноябре 1753 года ей было двадцать два, почти двадцать три года, как и говорит Казанова. В 1785 году она стала аббатисой монастыря. Впрочем, Казанова в воспоминаниях неожиданно называет имя Матильды в тот момент, когда рассказывает о своем аресте «Великим господином».
Затем таинственную М.М. признали в Марине-Марии Морозини (в монашестве — сестра Мария-Контарина), поступившей в монастырь Санта-Мария-дельи-Анджели в сентябре 1739 года.
Вот, например, фраза Филиппа Соллерса из книги «Казанова Великолепный»:
«Это та пресловутая К.К., которая с не менее известной М.М. (Мариной-Марией Морозини) станет одной из солисток великой оперы под названием «История моей жизни».
А вот еще один вариант: М.М. — это, возможно, Мария-Элеонора Микели (или Микиель), дочь венецианского сенатора Антонио Микели.
Ален Бюизин, в частности, утверждает:
«Мария-Элеонора Микиель — М.М., которая на Мурано удовлетворяла с Казановой страсть к вуайеризму аббата де Берни, — стала настоятельницей (да-да! В Светлейшей все бывает!) своего монастыря Сан-Джакомо-ди-Галлисия».
Полный смысл этой фразы станет нам понятен чуть позднее, а пока же скажем, что мнений о том, как в реальности звали эту самую таинственную М.М., существует множество. Как бы то ни было, Казанова назначил ей встречу возле конной статуи кондотьера Бартоломео Коллеони, которую и сегодня можно увидеть на площади Санти-Джованни-э-Паоло, неподалеку от входа в собор Санти-Джованни-э-Паоло, в один из самых больших и известных соборов Венеции.
В день Богоявления вечером Казанова отправился к подножью прекрасной статуи, которую воздвигли герою, состоявшему в XV веке на службе то у Венеции против Милана, то у Милана против Венеции.
Ровно в два часа из гондолы вышла М.М. в светском платье и плотной маске. Они отправились в оперу на остров Сан-Самуэле, а потом — в
А потом была вторая встреча, также назначенная возле памятника бравому вояке Коллеони, так до конца и не определившемуся, за кого же он выступает. После нее они уже отправились в квартиру, которую к тому времени успел снять Казанова. Квартира эта находилась в роскошном доме, стоявшем на улице Бароцци, в ста шагах от церкви Святого Моисея, и она была вся украшена огромными зеркалами.
Там она сняла маску и принялась рассматривать себя в зеркалах. На ней был костюм из розового шелка с золотым шитьем, модный тогда жилет с очень богатой отделкой, черные атласные брючки до колен, пряжки с бриллиантами на туфлях, очень крупный бриллиант на мизинце и кольцо на другой руке.
Она позволила Казанове рассматривать себя, и он не мог оторвать от нее взгляда. Когда она разделась, он незаметно изучил ее карманы и нашел там золотую табакерку, украшенную перламутром, роскошный лорнет, батистовый платок, часы с алмазами, брелок и… маленький английский пистолет из красивой полированной стали.
Тем временем, в соседней комнате она уже распустила корсет и волосы, достигавшие колен. Они уселись к огню. Более всего Казанову поразили ее груди. Более красивых он никогда не видел и не касался…
Он весь пылал от желания. Она тоже выглядела готовой ко всему. Взгляды их встретились, и встретились надолго. Скрытые ото всех посторонних глаз, они вдруг поняли, что нужны друг другу — настолько, насколько возможно, насколько у них самих хватит смелости. Опершись на локоть, Казанова разглядывал ее и думал, что никогда не испытывал ничего подобного, что никогда не знал женщину, хоть немного похожую на М.М. А еще он вдруг почувствовал, что не может думать ни о ком и ни о чем, кроме нее.
— Я хочу быть с вами, — тихо повторял он, гладя пальцами ее лицо и губы. — Что со мной происходит? Все как будто в первый раз.
Он действительно не понимал, что с ним происходит, но это было такое сладостное, такое неповторимое ощущение.
— Я испытываю что-то подобное, — просто сказала она.
Казанова наклонился, обнял ее и поцеловал. А потом они долго лежали в объятиях друг друга, и поцелуи М.М. были столь же горячими, как и его, и было видно, что ее душа тоже истосковалась по нежности. Прошло довольно много времени, прежде чем они вспомнили, где они, и заставили себя оторваться друг от друга.
— Я вас люблю, — тихо сказал Казанова. — Вам это может показаться диким, потому что мы знакомы всего два дня, но у меня такое чувство, что я знаю вас всю жизнь…
Казанова чувствовал себя покоренным непревзойденным физическим совершенством М.М. Он и в правду был влюблен. С другой стороны, он отдавал себе отчет, что все это, как назло, произошло именно тогда, когда он вступил в самый добродетельный период своей жизни. И тут вдруг — на тебе… Такая красивая женщина, ростом выше среднего, с белоснежной кожей, голубыми глазами и чувственными губами… Она просто не могла не понравиться нашему герою, да еще в собственной квартире, где потолок, стены и пол были весьма эротично покрыты зеркалами.
Сам Казанова описывает М.М. следующим образом:
«Это была совершенная красавица, высокая, белолицая, с видом благородным и решительным, но в то же время сдержанным и робким, с большими голубыми глазами; нежное и улыбчивое лицо, красивые влажные губы, приоткрывающие великолепные зубки; монашеское покрывало не давало разглядеть волосы, но были ли они у нее или нет, их цвет должен был быть светло-русым; ее брови уверили меня в этом; но чудеснее и удивительнее всего показалась мне ее рука, которая была видна до локтя: трудно вообразить себе нечто более совершенное. Вен не видно, а вместо мускулов — только ямочки».
Короче говоря, наш обольститель, как сейчас говорят, «попал».
Готово дело! Обольститель попался на крючок. На сей раз, охотник превратился в дичь. Самое главное, Казанова, чрезвычайно удивленный «свободой, какой пользуются святые девственницы», был восхищен смелостью М.М., которая идет на столь большой риск.
Охотник превратился в дичь, совершенно забыв о том, что главное в охоте — это самому не стать трофеем. Зато он, наверное, впервые задумался над тем, как многогранны порой бывают любовные треугольники…
Как же хорошо иметь собственную квартиру в Венеции! Впрочем, ее хорошо иметь не только в Венеции и не только для любовных встреч. И тут следует заметить, что Казанова снял квартиру не только для встреч с прекрасной М.М., но и для игры в карты. «Он снял казино и вместе с партнером держал там банк фараона», — утверждает один из его биографов.
Каза, хоть он и выигрывает в карты, худеет и скучает. Вот почему он и устраивает неподалеку от площади Сан-Марко свое «казино» — это квартирка во вкусе не желающих выставлять свою жизнь напоказ патрициев и развратников. Баффо описал нам этот тип «домов свиданий» (как называли их в Париже), где уже в прихожей чувствуются ароматы лимона, апельсина, розы, фиалки и где стены украшены непристойными картинками. Казанова в своем казино: язык забавляется — Казиново.
Дом, где снял квартиру Казанова, располагается очень удобно. Совсем рядом — площадь Сан-Марко, центр Венеции. Квартира эта издавна имела совершенно определенную репутацию. Сначала она служила местным патрициям, желавшим уединения, потом ее стали снимать приезжие гости, наконец — она стала салоном тайного игрока.
Надо сказать, что в Венеции даже женщины владели такими импровизированными казино. С 1704 года инквизиция вела войну против «игорного бизнеса», однако ни в одном другом городе игра в карты не была столь распространена, причем столь повсеместно и бесстыдно, как в Венеции.
Глава десятая. Знакомство с господином де Берни
Во время третьего свидания М.М. вдруг сообщила удивленному Казанове, что у нее есть другой любовник, который очень богат и осыпает ее щедротами. Он якобы и является ее полновластным хозяином, и она от него ничего не скрывает.
Короче говоря, сюрпризы продолжились. Не успели Казанова и М.М. стали любовниками, как он вдруг узнал, что у нее есть еще один человек, с которым она имеет интимную связь.
М.М. заявила, что этот ее любовник очень нежен и добр, но связь с ним оставляет ее сердце пустым. Она призналась, что любит его, но лишь по-дружески, из любезности и в благодарность. Истинное же чувство, которое должно быть между мужчиной и женщиной, отсутствует.
Казанова был ошарашен и буквально отправлен этой новостью в глубокий нокаут. Права, получается, народная мудрость, которая гласит: «Если женщина идет с опущенной головой — у нее есть любовник. Если женщина идет с гордо поднятой головой — у нее есть любовник. Если женщина держит голову прямо — у нее есть любовник. И вообще — если у женщины есть голова, то у нее есть любовник». У М.М. явно была голова на плечах. К тому же, другая, не менее народная, мудрость утверждает, что «иметь любовника можно, а богатого любовника — нужно».
Вот оказывается, в какой «многогранный любовный треугольник» оказался втянут Казанова. Совсем не в тот, о котором поначалу подумал он сам. Но и на этом сюрпризы для него не закончились. Его М.М. немного замялась, а потом начала довольно странный разговор, смысл которого Казанова сначала даже не понял.
— Дорогой друг, — сказала она, — я хочу взять с тебя слово чести, что ты доставишь мне удовольствие и исполнишь одну мою просьбу.
Казанова ответил ей:
— Что за труд может быть для меня в том, чтобы доставить тебе любое удовольствие, какое ты попросишь, если только это в моих силах и не противно чести моей — теперь, когда между нами нет более никаких тайн? Говори, моя дорогая, и рассчитывай на мою любовь, а значит, и на мою снисходительность во всем, что может доставить тебе удовольствие.
— Прекрасно! — продолжила М.М. — Я прошу тебя прийти на ужин в указанный мною дом. Но я приду туда не одна, а со своим другом.
— С тем самым?
— Да.
— А твой друг уже знает, кто я такой?
— Я полагала, что должна ему это сказать.
— Однако и ему самому не удастся сохранить инкогнито.
— Настанет время, и я тебе его представлю…
Произошедшее дальше поразило даже такого человека, как Казанова.
Во-первых, оказалось, что у М.М. теперь есть свой дом для свиданий, снятый соперником Казановы на острове Му-рано.
Во-вторых, когда она назначила Казанове новое свидание в этом доме на Мурано, она предупредила его в письме, которое он должен был прочитать, лишь придя к себе домой, что обстановка на сей раз будет особенной. В каком смысле? А вот в каком: ее любовник будет присутствовать при их любовных утехах, спрятавшись в потайном кабинете.
«Ты не увидишь его, он увидит все», — написала М.М. По меньшей мере удивленный, Казанова долго думал над подобным предложением, но все же согласился. Однако он не мог не задаться вопросом: если допустить, что подобное зрелище может доставить неизвестному любовнику удовольствие, как он, Казанова, поступит, если в разгар возбуждения этому человеку сильно потребуется его М.М.?
Продумав целый день, Казанова все же отправился в указанный ему дом на острове Мурано. Было около двух часов ночи, и он надеялся найти там свою М.М., однако он увидел там… К.К., одетую монахиней.
Сначала он не поверил своим глазам и застыл, как вкопанный. К.К. явно была удивлена ничуть не меньше нашего героя. Она, остолбенев, не могла вымолвить ни слова. Право слово, нелепейшая ситуация! Рухнув в кресло, Казанова попытался прийти в себя и хоть как-то собраться с мыслями.
Позднее в своих «Мемуарах» Казанова написал:
«Это М.М. сыграла надо мной такую шутку, — сказал я себе, — но как она узнала, что я любовник К.К.? Она выдала мою тайну. Но, выдав меня, как смеет она явиться мне на глаза? Если М.М. меня любит, как она могла лишить себя удовольствия меня видеть и прислать ко мне свою соперницу? Это не может быть простой снисходительностью, ибо в сем чувстве не заходят столь далеко. Это знак острого и оскорбительного презрения».
Понять Казанову несложно. Он явился сюда ради М.М. Но и К.К., как мы помним, была ему отнюдь не безразлична. Более того, ее он любил, вернее, тоже любил, но в тот момент он собирался обладать совсем не ею.
Разум Казановы никак не мог примириться с подобным надругательством над своими собственными чувствами. А о сердце и говорить нечего — оно просто разрывалось на части.
К.К. стала уверять Казанову, что ни в чем не виновата, что она лишь следовала указаниям своей подруги. Той самой подруги, с которой она состояла в нежной связи. Кстати, эта подруга заверила ее, что она не застанет в доме никого. Но, увидев Казанову, она якобы догадалась о его связи со своей подругой. В общем, и в этом надо было отдавать себе отчет, они оба попались в ловушку и были одурачены М.М. Да, да, это она и только она ведет эту странную игру.
Казанова в ответ заявил, что видит во всем этом неслыханный, двусмысленный и даже неуместный поступок, если не сказать — кровное оскорбление, которое нельзя будет простить. Его самолюбию был нанесен жестокий удар, и напрасно юная К.К. защищала свою дорогую подругу, видя в ее поступке лишь «проявление великодушия и благородства, доказывавшего, что она не ревнует и хочет доставить удовольствие одновременно своему любовнику и любовнице, соединив их». Казанове все эти доводы показались чуждыми, не соответствующими действительности, и он понял, что очень сильно раздражен.
Так, разговаривая, они просидели у камина почти до самого рассвета. Потом Казанова поцеловал К.К., отдал ей ключ от дома, попросив передать его М.М., и удалился.
Через несколько дней, 4 февраля 1754 года, он вновь встретился с М.М. на Мурано.
Об этой встрече он рассказывает так:
«Я вновь предстал перед моим прекрасным ангелом. Она была в монашеском облачении. Взаимная любовь уравняла вину нашу, и в один и тот же миг бросились мы друг перед другом на колени. Оба мы дурно обошлись с нашей любовью… Прощение, что должны были мы испрашивать друг у друга, неизъяснимо было словами и излилось потоком даримых и возвращенных поцелуев, отдававшихся в сердцах наших, а те, исполненные любви, радовались, что не надобен им другой язык для изъявления желаний своих и восторга».
Далее последовали трогательные доказательства любви, завершившиеся визитом в потайной кабинет, во время которого М.М. ему призналась, что была здесь со своим любовником в ту ночь, когда прислала К.К. вместо себя.
Этот потайной кабинет выглядел следующим образом. В комнате стоял большой шкаф, в котором отодвигались доски задней стенки, а за ними открывалась дверь, через которую можно было войти в кабинет. В этом кабинете имелось все для того, чтобы человек мог незаметно провести там много часов подряд. В нем была и софа, и стол, и кресла, и секретер, и свечи — иными словами, в потайном кабинете было все, что могло «потребоваться любопытному сладострастнику, для которого главное удовольствие состояло в том, чтобы стать незримым свидетелем чужих наслаждений».
М.М. рассказала Казанове, что ее любовник был пленен увиденным и услышанным, что он преисполнился к Казанове дружеских чувств и вполне одобряет ее страсть к такому благородному человеку.
После этого она попросила Казанову отужинать втроем.
— Поужинав, ты уйдешь с ним? — спросил Казанова.
— Ты же понимаешь, что так надо, — ответила М.М.
Итак, предстоял ужин на троих. Хотя это не совсем так. К несчастью, это должен был быть ужин на двоих плюс один: с одной стороны — пара М.М. и ее любовник, а с другой — Казанова, третий лишний. Только не тот третий лишний, который мечется между двумя женщинами, а настоящий — то есть тот, о котором говорят, когда речь идет об отношениях между двумя людьми.
Нашему герою все это очень не нравилось, но уклониться было невозможно: он прослыл бы ревнивцем, а это был бы худший упрек для распутника, достойного имени Джакомо Казановы.
И вот настал день этой довольно странной встречи.
Казанова увидел усиленно скрывающего свое лицо человека примерно лет сорока, но длинный плащ и маска в данном случае были бесполезны.
Казанова увидел неважно замаскированного человека, выходящего из гондолы. Управлял ею лодочник, который, как он знал, состоял на службе у французского посла. У Джакомо больше нет сомнений в том, что любовник не кто иной, как господин де Берни, в то время бывший послом в Венеции.
На самом деле, это была весьма примечательная личность. Его звали Франсуа-Жоакен де Пьерр де Берни. Он родился 22 мая 1715 года и, следовательно, был на десять лет старше Казановы. Он был младшим сыном в очень родовитой, но небогатой семье. Как это было тогда принято, ему было уготовлено церковное поприще, он воспитывался у иезуитов в коллеже Людовика Великого, потом поступил в семинарию Святого Сульпиция.
Однако, даже блестяще закончив учебу и став аббатом, де Берни предпочел стать завсегдатаем парижских салонов. Ведя веселую салонную жизнь, он публиковал труды на различные темы и в 1744 году, в возрасте двадцать девяти лет, стал самым молодым французским академиком. Но удача улыбнулась ему по-настоящему, когда бывшая Жанна-Антуанетта Пуассон, ставшая сперва госпожой д’Этиоль благодаря своему браку, а затем фавориткой короля, известной как мадам де Помпадур, пригласила его к себе на ужин и заявила, что хочет, чтобы он стал ей другом. В результате, опираясь на твердую поддержку маркизы де Помпадур, которой король ни в чем не мог отказать, де Берни получил (для начала) квартиру в Лувре и пост посла в Венеции. В сентябре 1752 года он покинул Париж.
Приехав в Венецию, Франсуа де Берни хотел показать себя человеком строгим и недоступным для соблазнов. Он произвел благоприятное впечатление на венецианских аристократов, давно уже уставших от не совсем адекватных послов, прибывающих из Франции.
В самом деле, все думали, что это будет очередной любитель галантных похождений, однако де Берни выглядел стойким к очарованию женщин.
Поделиться книгой: