Помоги проекту - поделись книгой:
Байэй согласился с ним и пояснил, что переломный момент наступил в марте 2012 г. – именно тогда большая часть населения страны осознала необходимость усиления мер по поддержанию порядка в территориальных водах[95]. Упоминание этого эпизода из прошлого заставило остальных офицеров тяжело вздохнуть.
Байэй объяснил причину такой реакции. С промежутком в несколько дней рядом с Каянгел были замечены две китайские браконьерские лодки[96]. Благодаря трем 60-сильным подвесным моторам на каждой они легко уходили от погони. Сотрудники местной службы охраны рыбных ресурсов и диких животных, у которых была всего лишь надувная лодка с одним подвесным мотором, знали, что гоняться за китайцами бесполезно.
31 марта около 7:00 полицейские в третий раз наткнулись на один из китайских катеров, подобрались к нему и попытались расстрелять один из моторов. Но несколько выпущенных ими пуль угодили в китайского рыбака по имени Лу Юн, ранив его в правое плечо, живот и правое бедро[97]. (Полицейские утверждают, что не целились в него и что пули срикошетили от мотора.) Несколько сотрудников полиции сели в небольшой катер и помчались с Юном на остров, где жила медсестра. Через 25 минут они были на месте. К сожалению, 35-летний Юн умер от потери крови. В Китае у него остались сын девяти лет и дочь трех лет.
Оставшиеся на «Ремелиике» полицейские поднялись на борт браконьерского катера и допросили остальных членов команды[98]. Практически сразу выяснилось, что в море нарушителей ждет более крупное судно, с которого и организуются браконьерские рейды. Двое полицейских отправились на поиски на арендованном одномоторном самолетике «Сессна» с пилотом-американцем[99]. Однако с наступлением ночи пилот, судя по всему, сбился с курса и самолет пропал с радаров[100].
Остальные искали судно-базу браконьеров на катере. Приблизительно в 35 морских милях от берега полицейские наконец обнаружили 25-метровое судно, которое сразу пустилось наутек, игнорируя предупредительные выстрелы в носовую часть. После нескольких часов погони судно внезапно остановилось – его охватило пламя. Вскоре оно затонуло, унеся с собой на дно улики, которые бы могли рассказать о совершенных преступлениях. Команде удалось спастись на шлюпке в самый последний момент.
О местонахождении «Сессны» по-прежнему ничего не было известно. Пока самолет продолжал блуждать где-то над водными просторами Палау, власти на земле попытались помочь пилоту вернуться назад. Они подумали, что, если они смогут сделать так, чтобы с островов был виден яркий свет, люди в «Сессне» увидят его и поймут, где дом. Начальник местной службы по чрезвычайным ситуациям приказал всем находящимся в его подчинении транспортным средствам выдвинуться к самым высоким точкам на Короре, самом густонаселенном острове страны, и включить световые спецсигналы. Один чиновник на Агауре, самом южном острове, даже предложил поджечь лесные массивы по внешнему периметру атолла. Правда, эту идею сразу отвергли. «Все прожекторы направить в небо» – такое распоряжение было передано всем владельцам яхт. Прожекторы на стадионе Асахи, где проходят игры местной бейсбольной команды, были включены на полную мощность[101]. Жителей островов попросили включить все источники освещения, какие у них есть дома. Некоторые даже выходили на улицу с фонариками. Один из основателей Microsoft, миллиардер Пол Аллен, который оказался в то время в Палау, предложил использовать для поисков и спасения экипажа «Сессны» два вертолета со своей гигантской 126-метровой яхты «Октопус». Один из членов команды Аллена запустил в воздух 49 осветительных ракет с интервалом в одну минуту[102].
Было во всей этой ситуации с потерявшимся самолетом одно обстоятельство, которое приводило полицейских Палау в отчаяние. Дело в том, что они могли слышать пилота Фрэнка Олингера и двух его пассажиров – офицеров Ирли Дешерон и Уилли Мэйс Товаи – по радиосвязи. Олингер же не мог слышать никого с земли, возможно, из-за повреждения какого-нибудь кабеля или замыкания в системе связи на борту «Сессны». В промежутке между взлетом в 15:30 до первого сигнала бедствия, поданного Олингером в 20:16, операторы на земле слышали, как в его голосе усиливались панические нотки, как он сокрушался из-за поломки GPS и компаса и, наконец, как он обратился к ним с просьбой связаться с родными. «Планируем в северном направлении, – сказал Олингер в конце, пояснив, что попытается совершить максимально мягкую посадку на поверхности воды. – Мы на высоте шесть тысяч футов. Скорость – шестьдесят пять узлов. Топливо кончилось». Обломки самолета обнаружить не удалось. «Она поглотила их», – сказал Байэй. Он говорил о пучине, в которой исчез самолет[103].
Материалы о трагедии выходили в газетах всего мира еще несколько недель. Китайское правительство отправило в Палау дипломатического представителя, чтобы обсудить инцидент. По распоряжению президента и генерального прокурора Палау было начато расследование. В тот момент стало очевидно, что шансов на успешную защиту своих морских рубежей у правительства нет никаких. «Жители Палау – народ очень гордый, – сказал Байэй. – Эта история обернулась настоящей трагедией. Всем было очень неловко и досадно».
Когда офицеры закончили свой рассказ, наше внимание сразу захватила угроза, которая была посерьезней китайских браконьеров. К этому моменту «Ремелиик» достиг южной оконечности страны. Один из офицеров протянул руку в направлении атолла Хелен, располагавшегося в 360 милях к юго-западу от главного острова архипелага, у самой границы с Индонезией. На большей части атолла никто не жил[104]. Единственными его обитателями были четыре – шесть егерей. Это был абсолютно пологий остров с покрытыми песком берегами – приблизительно в два раза больше площади Отражающего бассейна у Капитолия в Вашингтоне.
В ближайшие десятилетия море, скорее всего, поглотит небольшие островные государства в разных уголках нашей планеты[105]. Некоторые части Кирибати, Мальдив, Фиджи, Науру и Тувалу уже скрываются под водой во время приливов, которые становятся все выше. Исчезновение Хелен определенно будет иметь серьезные последствия для Палау, так как по образующим его коралловым рифам проходит южная граница страны. Когда этот форпост уйдет под воду, аппетиты Индонезии вырастут и она станет претендовать на еще один кусок территориальных вод Палау площадью около 54 000 квадратных миль. Индустриальная революция не только причинила непоправимый урон климату нашей планеты, но и полностью изменила саму суть рыболовного промысла, что обернулось серьезными долговременными последствиями для состояния океанов.
Чтобы понять, насколько бедственно то положение, в котором океаны пребывают сегодня, необходимо обратиться к прошлому. Это поможет увидеть, что изменилось, а что нет. В течение многих месяцев журналистской работы на борту рыболовных судов я не переставал удивляться уходящей корнями в далекое прошлое традиционной составляющей профессии рыбака: их обычный рабочий день нисколько не изменился с библейских времен. Он состоит из каторжного труда с перерывами на умопомрачительную скуку. Ты закидываешь сеть или удочку, ждешь, потом еще немного ждешь, потом с надеждой вытаскиваешь снасть. Однако за последние 100 лет с развитием технологий рыболовство из подобия охоты превратилось в нечто более близкое к сельскохозяйственному производству. Превращение рыбацких судов в плавучие фабрики с кучей механизмов и приспособлений позволило отрасли достичь небывалого уровня эффективности в извлечении из морей практически всего, что там есть.
К 2015 г. мы стали ежегодно вылавливать приблизительно 95 млн т рыбы, что больше суммарного веса всех людей на планете[106]. В значительной степени этому благу или горю мы обязаны случившемуся в 1930-х буму строительства кошельковых сейнеров. Эти суда оснащаются неводами, которые позволяют окружить целый косяк рыбы высокой сетной стеной почти милю в диаметре с толстым тросом, проходящим через кольца по нижнему краю. Установив сеть с судна, начинают выбирать стяжной трос. В результате нижняя часть сети стягивается и сжимается, образуя некое подобие кошеля[107]. Затем сеть поднимают на борт специальным краном; рыбу сбрасывают в воронку, сортируют (часто для этого используется конвейерная лента) и сгружают в трюм[108].
Опыт Второй мировой войны подтолкнул инженеров к разработке более легких, быстрых и надежных судов, которые бы могли ходить на большие расстояния с меньшим запасом топлива. Развитие подводного флота сопровождалось появлением нового гидролокационного оборудования, помогающего проникнуть сквозь толщу и тьму морских глубин. Поиск рыбы из искусства навигационного счисления превратился чуть ли не в точную науку с таблицами координат и расчетов. Появление на борту холодильных установок избавило рыбаков от необходимости спешить в ближайший порт, пока не растаял лед, заполняющий трюмы с уловом. С появлением новых видов пластика и микроволокна длина снастей увеличилась с метров до километров. Оснащенные легкими полимерными сетями громадные траулеры начали вычищать рыбу из океанов подобно танкам, безжалостно уничтожающим все на своем пути в джунглях с помощью растянутой между ними железной сетки.
С увеличением размера и прочности сетей рос и объем прилова, то есть вылова тех обитателей морей, которые не являются объектом рыболовства и выбрасываются обратно за борт. Более половины мирового улова сегодня сбрасывается в океан либо измельчается, гранулируется и идет на корм для свиней, птицы и выращиваемой фермерской рыбы. Например, на откорм одного искусственно выращенного тунца может уходить столько выловленной в океане рыбы, сколько весят 30 таких тунцов. Внедрением этих новых технологий, а также индустриализацией рыболовства во многом обусловлен рост объемов вылова рыбы на 700 % за последние полстолетия[109]. Отчасти этими же факторами объясняется и стремительное оскудение многих видов рыбных ресурсов в Мировом океане.
Немалую роль также сыграли два широко распространенных заблуждения. Первое заключается в том, что живущие в воде существа относятся к формам жизни более низкого порядка. «Взять хотя бы слово “морепродукты”», – рассуждает историк рыболовства Пол Гринберг[110]. На немецком, французском, испанском и большинстве других западноевропейских языков для обозначения этой части морской фауны используется термин, который при дословном переводе означает «дары моря». То есть в массовом сознании миллионы видов живых существ, образующих сложнейшую экосистему, сваливаются в одну кучу, главной характеристикой которой является не принадлежность к определенным формам жизни, а шанс оказаться на тарелке. Недаром так называемые пескетарианцы, которых возмущают страдания крупного рогатого скота и домашней птицы, по словам Пола, часто включают в свой рацион питания рыбу промысловых видов. Согласно правилам кашрута, рыба в широком смысле «мясом» не является, а потому на нее не распространяется запрет на жестокость и обязательное требование о гуманном умерщвлении млекопитающих и птиц. Более того, значительная часть морской фауны убивается не для нашего потребления, а для использования в качестве корма для скота, который служит пищей для нас. Рыба – существо хладнокровное; в ней нет ничего, что мы обычно находим милым. Люди всегда относились к ней не так, как к другим животным.
Второе, куда более серьезное, заблуждение проистекает из веры в неисчерпаемость океанских ресурсов. Эту уверенность в нескончаемом изобилии рыбы отлично передают слова, написанные в 1813 г. британским политическим обозревателем Генри Шультесом: «Наряду с плодородной почвой нас окружают моря, которые являют нам неиссякаемый источник богатства – урожай, готовый к сбору в любое время года, – из которого мы можем черпать, не утруждая себя землепашеством, не тратя деньги на семена и удобрения, не взваливая на себя бремя ренты и налогов»[111].
Это мнение перекочевало в XX столетие. Его можно встретить, например, в работах Дэниела Хоторна из Американского музея естественной истории в Нью-Йорке и Фрэнсиса Мино из Вудсхоулского океанографического института в Массачусетсе. В качестве примера может служить написанная ими совместно в 1954 г. книга «Неистощимое море» (The Inexhaustible Sea), в которой есть такие слова: «Мы все еще многого не знаем об океане. Тем не менее уже сейчас мы начинаем понимать, что его содержимое богаче самых смелых фантазий нашего воображения и что однажды люди поймут – море неиссякаемо в своей щедрости»[112].
Разумеется, образ безграничного изобилия и представление о морских обитателях как о том, что съедобно, но при этом не нуждается в сохранении, способствовали ускорению темпов роста объемов рыболовства, что привело к чрезмерно активной эксплуатации ресурсов морей. С другой стороны, с появлением новых технологий многие активисты, выступающие за сохранение дикой природы, увидели шанс на замедление этого процесса, шанс на установление контроля и более тщательного надзора над эксплуатацией этого изобилия. В 1990-х гг. на судах стали устанавливать блоки системы автоматического оповещения о местоположении – системы предупреждения столкновений, использующей передатчики УКВ-диапазона для идентификации судна, а также приема и передачи информации о его координатах, курсе и скорости другим судам и спутникам[113]. В 2002 г. Международная морская организация при ООН начала работу по поэтапному внедрению таких систем на пассажирских судах всех размеров и коммерческих судах, включая рыболовные, с валовым тоннажем свыше 300 т (обычно это суда длиной от 40 м).
К сожалению, у систем этого типа есть свои недостатки: если капитан заподозрит, что за ним следят пираты или конкуренты, он имеет право отключить транспондеры. Многие пользуются этим правом. К тому же систему можно взломать и заставить передавать некорректные данные о местонахождении судна. Тоннаж многих судов, за которыми тянется длинный шлейф самых тяжелых преступлений, недотягивает до порога в 300 т. Например, к их числу относится «Шин Джи Чю».
Кроме того, при выдаче лицензии на вылов рыбы в своих водах многие страны требуют, чтобы судно было оснащено дополнительной системой определения местонахождения[114], передающей его координаты и другие данные в местные надзорные инстанции. С точки зрения контроля за промысловой деятельностью такая система эффективнее обычной автоматической идентификационной системы, так как ее намного труднее взломать или отключить. Причины введения таких требования ясны – чем больше данных о судах, законно ведущих промысел, тем труднее браконьерам избавляться от нелегального улова в портах при отсутствии у них необходимого оборудования для слежения.
Еще одним источником данных о перемещениях судов должны стать гидроакустические буи и буи с видеокамерами, а также недорогие плавучие гидрофоны. Власти все чаще размещают их рядом с охраняемыми зонами с целью выявления входящих в них судов и наблюдения за ними. Также для определения местонахождения судна при любых погодных условиях могут использоваться спутники, оснащенные системами радиолокации с синтезированной апертурой антенны, доступ к которым обычно есть у различных государственных ведомств.
Как показала поимка «Шин Джи Чю» в 2015 г., ценность всей этой информации существенно повышается, когда для ее обработки применяются комплексные программные системы мониторинга, способные генерировать оповещения, например, в том случае, если какое-либо судно решает уйти «в тень», отключив транспондер, или браконьер пересекает границы зоны, в которой установлен запрет на вылов рыбы[115]. Благодаря таким системам полиции больше не нужно вслепую прочесывать огромные океанские пространства – теперь у нее есть свои «глаза» в небе.
Впрочем, новые технологии не решают всех проблем. Если судить по популярным сериалам вроде «Родины» (Homeland) и «В поле зрения» (Person of Interest), наблюдение с воздуха ничем не хуже картографического сервиса Google Maps. Однако при съемке с воздуха столь детализированные снимки можно получить только с военных беспилотников. Съемка в высоком разрешении из космоса обходится чрезвычайно дорого (обычно $3500 за снимок), а запрос на нее нужно делать не менее чем за неделю, чтобы компании или ведомства, которым принадлежат спутники, могли направить объективы в нужную точку на поверхности планеты.
Бескрайние размеры океана также затрудняют любое наблюдение. И тут не поможет даже самое передовое спутниковое оборудование – например, такое, которое использовал Бергман, сидя в офисе SkyTruth в Западной Вирджинии. Посмотрим сверху на самый большой рыболовный траулер в мире «Аннелиз Илена», ходящий под флагом Нидерландов: его площадь равна 325 кв. м, – примерно восемь баскетбольных площадок[116]. Даже если бы спутник вел съемку 1 % Атлантического океана, траулер занял бы всего лишь три миллиардных площади этого водного бассейна. Если же судно выключит все передатчики, данные о его местонахождении мгновенно потеряют актуальность.
Люди веками пользовались тем, что инстинкт заставляет рыб сбиваться в стаи рядом с плавающими объектами, используя их как укрытие и удобное место для размножения. С помощью специальных буев, представляющих собой связанные старыми сетями сооружения из пластика и бамбука, опытные рыболовы приманивают рыбу к определенному месту, что делает ее легкой добычей и существенно сокращает время нахождения судна в море. Эти буи, которые теперь называют «рыбопривлекающими устройствами», стали настоящим бичом для обитателей вод Палау[117].
Для привлечения рыб таких видов, как тунец и голубой марлин, рыболовецкие компании все чаще используют «умные» устройства, оснащенные гидролокатором и GPS[118]. Капитан судна может оставаться на суше и ждать, пока от буя не поступит сигнал о том, что вокруг него собралось достаточное количество улова. Эффективность этих устройств настолько высока, что в некоторых частях мира рыбаки нанимают вооруженную охрану, которая находится рядом с буями, чтобы конкуренты не вывели их из строя или не украли улов.
В Индонезии рыбаки рассказывали мне о крестьянах, нанятых охранять буи на покрытых брезентом плавучих платформах в десятках километров от берега. Когда этих горе-охранников отправляют в море, им дают несколько кувшинов воды, соленую рыбу, пистолет и обещают, что через неделю или около того кто-нибудь приедет к ним, чтобы пополнить их запасы или забрать обратно на берег. Эти обещания не всегда выполняются. Иногда случаются штормы. Поэтому бывает, что тела этих бедолаг прибивает к берегу. Я слышал похожие истории и на Филиппинах. Например, там бывали случаи, когда охранники буев погибали в перестрелках с другими рыбаками.
За последние три десятилетия «умные» буи стали особенно популярны у коммерческих рыболовных флотилий[119]. Отчасти эта популярность является косвенным следствием набирающего силу движения за спасение дельфинов. В прошлом рыбаки искали тунца, высматривая дельфинов, которые часто плавают над косяками тунца, используя их как прикрытие от подводных хищников[120]. Такой способ приводил к тому, что сотни тысяч дельфинов гибли в сетях, расставленных на тунца[121]. В 1980–1990-х гг. рост спроса на тунца, выловленного без бессмысленной гибели дельфинов, вынудил многие флотилии сменить место промысла. Из тропиков рядом с Калифорнийским полуостровом в восточной части Тихоокеанского региона они переместились в центральную и западную части Тихого океана – как раз туда, где находится Палау[122]. В этих местах дельфины обычно не следуют так близко за тунцом, как на востоке. Из-за перепадов температуры в водах западного Тихого океана тунец плавает намного глубже, чем обычно это делают дельфины, так что они играют в перегонки не так часто.
В результате многие суда стали использовать буи в качестве нового способа поиска тунца – собирающаяся вокруг них рыба служит хорошей приманкой. Но у этого подхода есть свои недостатки. Буи привлекают не только тунца, но и многие другие виды рыб и морских обитателей. Поэтому жертвами рыбаков становятся многочисленные акулы и морские черепахи, а также молодые неполовозрелые особи тунца. Негативные последствия вылова такого большого количества молодого тунца не заставили себя долго ждать. В 2014 г. было проведено исследование, показавшее, что популяция желтоперого тунца в водах вокруг Палау и прочих островов в Тихом океане сократилась до 38 % от показателя, который фиксировался до начала массового использования «умных» буев[123].
На пути разрезавшего носом волны «Ремелиика» постоянно встречались едва заметные, но весьма пугающие признаки того, что Палау проигрывает в борьбе за защиту своих рыбных ресурсов. Примерно в десяти милях от восточного побережья страны полицейские сделали остановку около одного такого буя, чтобы я мог нырнуть в теплую прозрачную голубую воду и рассмотреть его. Офицеры смотрели на меня как на сумасшедшего. Их опыт подсказывал, что вокруг буя должно быть много крупной рыбы, а значит, тут нередко появляются акулы в поисках пищи. Они предупредили меня об этом.
Мой фотограф Лоуи надел баллон для дайвинга и без раздумий нырнул в воду. Ему не раз доводилось фотографировать акул, поэтому казалось, что он совсем их не боялся. Я последовал его примеру, не подавая виду, что нервничаю. Моя задача заключалась в том, чтобы предупреждать его об акулах, которые могли приблизиться к нему сзади, но на самом деле я плохо понимал, что именно я должен был делать. Как можно быстро предупредить кого-то о чем-то, когда вы оба под водой? Я не имел ни малейшего понятия, как это можно сделать.
Под водой я не увидел никаких чудес техники – это был всего лишь буй из пластика, прикрепленный к толстому облепленному моллюсками тросу. Трос был привязан к бетонным блокам, лежавшим где-то под нами на дне на глубине свыше 150 м. Первые 15 м троса были утыканы крупными бамбуковыми листьями, которые колыхались как мохнатые крылья ночных бабочек. В тени листьев сновали туда-сюда сотни крошечных серебряных рыбок длиной не больше 2–3 см. Не встречалось ни одной особи больше 30 см в длину.
Держась за трос, я спустился так глубоко, как только мог, – примерно на шесть метров, но почти сразу потерял из виду Лоуи, который быстро исчез подо мной, уйдя на куда большую глубину. Я вынырнул на поверхность и лег на спину, как это делают выдры, а когда оглянулся, увидел, что один из моряков наставил на меня дробовик. Я был сбит с толку, но не мог еще толком дышать, поэтому единственное, что я смог из себя выдавить – это «Эй?». Офицер ответил, что высматривает акул и будет стрелять сразу, как только увидит их. «Может, будешь просто кричать на нас, – предложил я. – Не стреляй». За время патрулирования в течение этого дня мы посетили еще три буя, пройдя больше сотни морских миль. Ни у одного буя мы не увидели крупной рыбы, которую они вроде бы должны были привлекать к себе.
Когда солнце уже начало садиться и нам оставалось каких-то полторы мили до ближайшего участка суши на северной границе Палау, один из полицейских сказал, что хотел бы проверить еще один, на этот раз последний, буй рядом с островком под названием Орак. На этот раз их вел не служебный долг, а вполне земные мотивы – они хотели наловить рыбы на ужин. Проведя час за забрасыванием яруса вокруг буя, они сдались, так ничего и не поймав. Мы пристали к ближайшему острову и купили куриное жаркое. Продуктовый магазин помещался в крошечной хижине рядом с портом. Я спросил у продавца, вырастили ли эту курицу на острове. Он покачал головой: «Привезли из Китая». «Вот это поворот, – подумал я, – одна и та же страна браконьерствует в водах Палау и одновременно снабжает страну курятиной».
Отсутствие рыбы вблизи буев стало еще одним напоминанием о том, что, несмотря на свои масштабы, все моря на нашей планете связаны друг с другом, а ресурсы никак нельзя считать неиссякаемыми. Успех инициативы Палау по созданию охранной зоны отчасти зависел от готовности других стран сделать то же самое. «Они вылавливают все на пути сюда», – посетовал Байэй, комментируя отсутствие рыбы.
Как и многие другие океанические виды рыб, тунец мигрирует[124]. Резкое сокращение численности популяций желтоперого, большеглазого и полосатого тунца в окружающих Палау водах отчасти объясняется как раз тем, что представители этих видов так и не могут добраться до созданного в этой стране заповедника. На пути туда их перехватывают – причем делается это несколькими разными способами, включая вылов сетями с использованием одного из более чем 50 000 «умных» буев в западной и центральной частях Тихого океана[125]. В большинстве случаев этому невозможно противостоять, ведь промысел такого рода там не запрещен законом.
В мужественной борьбе за сохранение морской фауны власти Палау сделали много хорошего – например, объявили почти 80 % территориальных вод заповедной зоной, запретив там промышленный вылов рыбы[126]. Но экологические инициативы страны не могут быть успешно реализованы без участия других государств и отраслевых организаций. В одиночку Палау не могло добиться нужного результата.
Чтобы скоротать долгие часы на мостике «Ремелиика», мы беседовали на разные темы. То, что рассказывал Байэй, еще больше усложнило картину, которая сложилась у меня в голове. По его словам, тунец и акулы – далеко не единственные виды, о судьбе которых стоит беспокоиться. Популяции прибрежных тропических рыб также стремительно сокращаются. Я заметил, что отчасти в этом виноват процветающий в Палау туризм. На экотуризм приходится более половины ВВП страны. Большинство едут сюда, чтобы понырять с трубкой и аквалангом – здесь для этого есть необходимое. В 2015 г. резко увеличилось количество туристов из Китая: годом раньше приезжало около 2000 в месяц, теперь – до 11 000[127].
И многие из них были не прочь не только понаблюдать за рыбой в естественной среде обитания, но и получить ее на обед[128]. Неудивительно, что в меню местных ресторанов стали появляться новые блюда: наибольшей популярностью у рыбаков Палау стали пользоваться такие запрещенные к вылову виды обитателей океана, как рыба-наполеон, шишколобая рыба-попугай и морские черепахи-бисса[129].
Власти страны старались удержать подальше от своих вод иностранных браконьеров, а в это время местные рыбаки безнаказанно снабжали рыбой рестораны Палау.
Перед тем как подняться на борт «Ремелиика», я посетил озеро Медуз – небольшой соленый водоем на необитаемом клочке суши, относящемся к Скалистым островам. Это место, которым все жители Палау гордятся как одной из главных достопримечательностей своей страны. Я посетил его, чтобы своими глазами увидеть масштабы влияния туризма на окружающую среду. Это озеро, известное флюоресцирующим зеленым цветом воды, – место обитания миллионов медуз, которые не жалят. Они похожи на пульсирующие оранжевые шарики разного диаметра – от теннисного мячика до шара для боулинга.
За последние пять лет здесь арестовали несколько туристов из Китая, которые не только пытались ловить рыбу сетями на обрамленной рифами береговой линии, но еще и вылавливали из озера медуз, предположительно для того, чтобы приготовить их в номерах отеля на привезенных с собой электроплитках. Пока гид объяснял на английском оживленной толпе лезущих в озеро зевак, что они не должны прикасаться к медузам, пара десятков китайцев в гидрокостюмах, не обращая внимания на запрет, вытаскивали этих существ из воды и разглядывали их.
Смутное чувство бесполезности усилий по сохранению морской фауны не оставляло меня на борту «Ремелиика». Примерно в 70 морских милях от берега мы наткнулись на тайваньское судно «Шэн Чи Хуэй 12», оборудованное для ярусного лова тунца. Полицейские тут же его остановили. Поднявшись на борт, офицеры загнали состоявшую из шести индонезийцев команду на нос лодки. Когда я решил забраться на верхнюю палубу, один из шести матросов подскочил и схватил меня за запястье. Я опешил от неожиданности, потом понял: еще пара сантиметров, и моя рука оказалась бы на стальном тросе, по которому проходил электрический ток. Рыбаки использовали трос, чтобы усмирить вытащенную на палубу бьющуюся в конвульсиях крупную добычу. Матрос показал на пятно от ожога на руке своего товарища, предупреждая меня о последствиях прикосновения к тросу. Век живи, век учись: я всегда думал, что знаю об опасностях, подстерегающих на таких судах, почти все, но, как оказалось, еще многое предстояло узнать.
Для морской охраны Палау поимка браконьеров – только начало длительной процедуры. Даже если полицейские доставляют нарушителей на берег, нет никакой гарантии, что в Палау найдутся переводчики, которые смогут наладить общение с состоящими из иностранцев командами, что в тюрьмах страны есть место для них или даже что в законодательстве найдутся все нужные нормы, чтобы обеспечить наказание. Большинство браконьеров, которые попадаются полицейским, работают на маленьких судах, принадлежащих одной семье и являющихся частью семейного бизнеса. Обычно владельцам таких судов не под силу ни оплатить штраф, который в некоторых случаях может достигать $500 000, ни уж тем более возместить расходы на репатриацию членов команды. Поэтому задержание таких судов означает для властей Палау, что им придется нести все расходы, связанные с обеспечением питанием, жильем и покупкой обратных билетов для задержанных.
Пока офицеры с «Ремелиика» инспектировали «Шэн Чи Хуэй 12», я пошел на корму, чтобы заглянуть в каюту под палубой. Через люк в палубе я спустился по лестнице в своего рода туннель высотой не больше 1,5 м. Он шел вдоль всего судна. По сторонам находились шесть каморок длиною менее 2 м каждая с небольшими кучами одежды, которые, судя по всему, служили подушками.
Рыболовные суда – в особенности в развивающихся странах – не отличаются особой чистотой, и с санитарией там обычно не все в порядке. Поместите в тесном замкнутом пространстве несколько десятков мужчин, через руки которых ежедневно проходит множество мертвых и уже начинающих разлагаться существ, – и инфекции не заставят себя долго ждать. К моменту командировки в Палау я уже побывал на десятках рыбацких лодок и судов и прекрасно знал, что, если я хочу сохранить здоровье, о некоторых привычках нужно позабыть. Первое правило – ни в коем случае не кусать ногти; стараться держать руки как можно дальше ото рта. Избегать порезов – даже незначительные чреваты серьезными инфекциями. В море я переставал пользоваться контактными линзами – не только из-за качки, но еще из-за бактерий, которые сразу попадали в глаза, что неизменно приводило к ячменю. Всепроникающая сырость приводит к ушным инфекциям, с ними приходится бороться на всем протяжении плавания. Ежедневная профилактика в виде капель смеси, на 50 % состоящей из уксуса и на 50 % из медицинского спирта, обычно помогает решить эту проблему, но иногда все-таки болит так, что хочется выть.
На «Шэн Чи Хуэй 12» было особенно грязно: чтобы добраться до Палау из Тайваня, судно должно было проделать путь в 1400 морских миль, то есть оно было в море уже чуть больше недели. При плохой погоде в условиях открытого моря команда просто не могла оставаться на палубе.
Было очевидно, что погружаться еще глубже в чрево этого судна точно не стоит, но любопытство взяло верх. Я хотел видеть, где эти люди спали и проводили время во время штормов. Чем дальше я продвигался в глубь тоннеля, тем меньше там было света и тем труднее становилось дышать из-за зловонных испарений, жары и шума. Где-то впереди прошмыгнула крыса. Кое-где с потолка капала тошнотворная маслянистая жидкость, источником которой, судя по всему, были разделочные столы на верхней палубе.
Практически всю площадь этого помещения, похожего на тесный технический подвал, занимали спальные места. В самом конце тоннеля находилась огромная дизельная силовая установка, она бешено тряслась и подпрыгивала. Ее окутывал дым выхлопов, которым некуда было деваться, поскольку выхлопные отверстия были частично заблокированы. Протиснувшись в самый конец, я присел и провел там пару минут, чтобы почувствовать, что значит быть матросом на таком судне. Я старался дышать только через рот – воздух был таким горячим, что, казалось, еще немного, и он обожжет ноздри. Вдруг я понял, что проход, по которому я только что пробрался, был далеко не только помещением, где спали рыбаки. Это был главный канал отвода выхлопных газов от силовой установки.
Чем больше я погружался в будни обитателей судна, тем труднее мне было понять, кто же все-таки хищник, а кто жертва. Отправляясь в Палау, я собирался посвятить все внимание проблеме сохранения хрупкой, беззащитной морской фауны, включая рыб, и понять, насколько большой урон ей причиняют браконьеры из других стран. Это яркий пример хищнической эксплуатации ресурсов океана – что-то вроде наконечника на копье беззакония. Но совсем скоро стало очевидно, что все не так однозначно и просто, как я думал поначалу. Конечно, это не умаляло вину охотников за легкой добычей в водах Палау, но создавалось впечатление, что сами браконьеры нуждаются в помощи не меньше, а может быть, и больше, чем обитатели океана.
В тот день, вернувшись на «Ремелиик», я начал читать отчет правительства Палау о расследовании обстоятельств исчезновения «Сессны» и убийства китайского матроса в 2012 г. Документ содержал расшифровки допросов 25 рыбаков с браконьерских китайских судов – они сидели под арестом в корорской тюрьме в течение 17 дней.
Большинство упомянутых в отчете людей никогда прежде не бывали в море и не знали ни имени своего судна, ни названия рыболовецкой компании, на которую они работали, ни полного имени капитана[130]. Большинство из них сдали паспорта и прочие документы боцману, как только оказались на борту судна. По словам допрошенных, сбежать от полицейских они пытались потому, что боялись ограбления: на представителях закона не было формы, их намерения не были до конца ясны[131]. Также, по их словам, они не знали, что вели промысел нелегально. «Он сказал, что ничего не знает о разрешениях, – значится в полицейском отчете о допросе одного из китайских рыбаков. – Он просто делал то, что приказывал капитан».
Пойдя на сделку со следствием, члены команды позже согласились выплатить штраф – каждый по $1000[132]. Деньги от их имени перевели семьи и правительственные органы тех стран, гражданами которых они являлись. Их небольшое быстрое судно было уничтожено, снасти конфискованы. Домой их отправили организованным китайскими властями чартерным рейсом вместе с погибшим товарищем, Лу Юном, в гробу. «Он не заслужил смертный приговор», – сказал о своем мертвом кузене Лу Чуанань, который некоторое время спустя посетил Палау[133].
В тексте отчета упоминается одно примечательное обстоятельство, которое придает всей этой истории совсем другое звучание. Даже становится как-то не по себе. Проделав долгий морской путь, чтобы поживиться рыбой в водах Палау, надолго расставшись со своими семьями, рискуя жизнью, китайские браконьеры за несколько дней незаконного промысла поймали не более дюжины рыб – главным образом груперов – и несколько крупных моллюсков. По сравнению с затраченными усилиями размер добычи казался просто ничтожным, служа еще одним доказательством истощения рыбных ресурсов в этом районе океана.
Вечером того же дня полицейские собрались в рулевой рубке «Ремелиика» обсудить результаты проведенной операции. Вокруг было спокойно и темно. Где-то вдали виднелись огни на многочисленных островках. В какой-то момент зашел разговор о командах, работающих на этих браконьерских судах. «Разве они вам не враги?» – поинтересовался я. Несколько присутствующих закачали головами в знак несогласия. «Им приходится заниматься этим – другой работы нет», – заметил один из офицеров.
Байэй пояснил, что после задержания рыболовного судна и ареста команды его товарищам обычно приходится искать одежду для рыбаков, у которых чаще всего ничего своего нет. Нередко им раздают футболки, оставшиеся от прошлых политических кампаний, футболок очень много и достаются они полицейским бесплатно. Байэй сказал, что по крайней мере раз в год – не так уж часто, но все-таки такое случается – им доводится наблюдать забавное зрелище: в водах Палау появляется рыболовное судно из Тайваня, Китая или Вьетнама, на борту которого оказывается кто-нибудь в футболке с лозунгами в поддержку кандидата, претендовавшего на политическую должность в стране. Один из коллег Байэя добавил, что в 2016-м они задержали капитана судна, промышлявшего пиратством, а всего шесть месяцев спустя он увидел того же самого человека уже на другом судне. Причем на этот раз он был обычным матросом. Упорство этих «рецидивистов» свидетельствует об отчаянии и невозможности порвать с порочным занятием. Все это заставило меня задуматься о тщетности усилий, предпринимаемых Байэем. Миф о Сизифе тут уместнее, чем история Давида и Голиафа.
«Вы когда-нибудь видели декомпрессионную болезнь?» – как-то спросил меня Байэй уже по пути назад в порт. Он объяснил, что среди преследуемых его патрулем браконьеров нередко встречаются вьетнамские «синие лодки», называемые так из-за ярко-синего цвета, в который окрашен их корпус. Большинство этих судов охотятся за трепангами – обитателями океанского дна, похожими на покрытых твердой кожей гигантских слизняков. Ловля происходит следующим образом: вьетнамцы держат во рту резиновые трубки, подсоединенные к воздушному компрессору, работающему на борту судна. Они привязывают к поясу свинцовые грузы, чтобы быстрее достичь дна[134]. Нередко в погоне за трепангами, цена которых в Китае может достигать $300 за фунт, они погружаются намного глубже безопасного порога в 30 м. По словам Байэй, во время ареста одного такого судна в 2016 г. один из ныряльщиков слишком быстро поднялся на поверхность, в результате чего в его суставах образовались пузырьки газовой смеси, что привело к развитию у него так называемой декомпрессионной, или кессонной, болезни[135].
«Он много дней, не переставая, стонал от боли», – рассказал Байэй, добавив, что крики преследуют его по сей день. Услышав наш разговор, один из офицеров отвлекся от заполнения инспекционных журналов и сказал, имея в виду матросов рыболовных судов: «Они и есть настоящий прилов».
История ревущего от боли трудяги подействовала на меня отрезвляюще. По сути, для меня она стояла в одном ряду с другими историями – исчезновением «Сессны», буями без рыбы, опустевшим атоллом и паломничеством туристов к медузам. Я приехал в Палау, чтобы зарядиться энергией и больше узнать о перспективах работы по сохранению океанских ресурсов. Если у мировых популяций рыбы и есть хоть какой-то шанс на выживание, то где же искать подтверждения этого, как не в стране, представляющей собой раскинувшийся на многие тысячи километров архипелаг? Но покидал я Палау не столько с надеждой, сколько с болезненным осознанием множества барьеров на пути сохранения морской фауны. Океанам угрожает враг куда более коварный и сильный, чем чья-то преступная деятельность. Рассуждения о «законности» и «незаконности» не дают ответа на вопрос об истинных причинах проблемы. Настоящие враги океанов куда серьезнее: изменение климата, неконтролируемый туризм, громадные расстояния и ужасающая бедность, которая толкает людей идти на браконьерские суда – закон бессилен, когда речь идет о выживании. В этой неравной схватке Палау служит хорошим примером решительных действий. Вопрос: последует ли кто-нибудь этому примеру?
3
Ржавое королевство
В канун Рождества 1966 г., когда вся страна сидела дома за семейным столом, майор Британской армии в отставке Пэдди Рой Бейтс находился в Северном море – в небольшой лодке с навесным мотором в 7 милях от берега Англии[137]. Незадолго до того он незаметно выскользнул из дома посреди ночи, чтобы воплотить в жизнь одну бредовую идею[138]. В результате, как он думал, у него должен был получиться идеальный подарок для его жены Джоан.
С помощью крюка и веревки он взобрался на заброшенную морскую платформу противовоздушной обороны и провозгласил ее независимой территорией. Позже он назвал ее «Силенд» и преподнес в дар супруге.
Дар совсем не походил на дворец морского царя из романтических сказок. Это был один из пяти фортов, построенных для защиты Темзы в начале 1940-х[139]. Официально он назывался «Фортом Его Величества “Рафс-Тауэр”». К моменту описываемых событий от него остался продуваемый насквозь ветрами каркас без всяких признаков жизни. Рафс, как называли заброшенный форт местные жители, представлял собой широкую платформу размером с два теннисных корта, покоящуюся на двух полых бетонных колоннах на высоте 18 м над поверхностью океана[140]. Роя не смущали суровые условия – он относился ко всей этой затее очень серьезно, как будто его форт был аванпостом вроде тех, из которых отправлялись в свои экспедиции Кортес и Васко да Гама.
В свои лучшие дни во время войны Рафс был оснащен двумя 40-мм легкими зенитными автоматическими пушками «Бофорс» и двумя 94-мм тяжелыми зенитными орудиями «Викерс» со стволами длиной 4,5 м, позволявшими вести прицельный огонь по нацистским бомбардировщикам[141]. Гарнизон насчитывал более сотни моряков. Став ненужным Королевскому военно-морскому флоту сразу после поражения Германии, форт был заброшен[142]. Невостребованный, покинутый людьми, он быстро обветшал, но продолжал одиноко выситься над водой как напоминание о бдительности британцев и готовности защищать свои рубежи. Рой знал о платформе задолго до захвата – у него был собственный флот грузовых и рыболовных судов, так что ему не раз доводилось проплывать мимо с грузом импортного мяса, резины или рыбы.
Британские власти, разумеется, отнеслись к затее неодобрительно, приказав покинуть платформу. Но чего-чего, а нахальства и упрямства Рою было не занимать – он был одним из тех парней, которым ничего не стоило послать власти куда подальше. Уроженец Лондона, в 15 он вступил в ряды интернациональной бригады и участвовал в гражданской войне в Испании, сражаясь на стороне республиканцев[143]. Вернувшись домой, поступил на армейскую службу и сделал стремительную карьеру, став самым молодым британским майором в то время. В годы Второй мировой воевал в Северной Африке, на Ближнем Востоке и в Италии[144]. Был тяжело ранен, когда прямо перед ним взорвалась граната. После поломки двигателя самолета оказался в плену у греческих фашистов, но сумел бежать[145]. Он жил на всю катушку.
Поначалу Рой использовал Рафс как базу для пиратской радиостанции[146]. К немалому разочарованию молодежной аудитории, Би-би-си, у которой тогда была монополия на радиовещание, передавала музыку Beatles, Kinks, Rolling Stones и прочих популярных групп только поздно ночью. Предприимчивые бунтари вроде Роя восполняли этот пробел в официальном вещании, устроив на судах и платформах вблизи границ Британии радиостанции. Они круглосуточно крутили пластинки с современной музыкой, не утруждая себя получением каких-либо лицензий. Став хозяином платформы в 1966-м, Рой под завязку набил кладовые запасами тушенки, рисового пудинга, муки и виски, что позволяло ему проводить там сколько угодно времени – случалось, он по несколько месяцев не возвращался на сушу. До этого он уже пытался обустроить пиратскую радиостанцию на другой морской платформе. Но тогда власти быстро принудили его свернуть деятельность, поскольку платформа находилась в территориальных водах Британии, которые в то время простирались на три морские мили от берега. Рафс же был для них недосягаем.
Как-то, через несколько дней после запуска новой радиостанции с платформы, которую он официально преподнес жене в качестве подарка на день рождения, Рой и Джоан сидели в баре с друзьями. «Теперь у тебя есть собственный остров», – сказал Рой жене[147]. Как это часто с ним случалось, было трудно понять, шутил он или говорил серьезно. Джоан ответила: «Жаль, что там нет хотя бы пары пальм, чуточки солнечного света и своего флага». Кто-то из друзей решил развить тему и в шутку предложил превратить платформу в отдельную страну. Все посмеялись, не придав этим словам особого значения, заказали еще по кружечке пива и перешли к другим темам. На самом деле смеялись не все – Роя слова друга заставили призадуматься. Несколько недель спустя он официально объявил о создании нового государства Силенд (Sealand). В качестве девиза для страны, правителем которой он стал, Рой выбрал латинское выражение “E Mare, Libertas”, в вольном переводе – «море, дарящее свободу»[148].
Для кого-то океан – суровая среда, которая благоволит к хищникам, водный инкубатор для худших человеческих инстинктов, место ожесточенной эволюционной борьбы обитателей вод за место на этой планете. Но есть у него и другая сторона – это еще и место для бесконечных открытий, неисчерпаемый источник вдохновения и движущая сила обновления. Невероятная история создания самого маленького морского государства на планете стала символом не скованной границами эксцентричности и насмешкой над нормами международного права. Если копнуть поглубже, то можно увидеть в этой истории кое-что еще – богатое наследие авантюризма, который всегда процветал в открытом море, упрямое стремление показать, что ты чего-то стоишь, и экстравагантный способ заявить о желании ни от кого не зависеть.
У нового государства Силенд, ставшего по воле его основателя княжеством, был свой паспорт, герб и флаг – красно-черный с белой диагональной полосой посередине[149]. Денежную единицу Рой назвал силендским долларом, поместив на банкноты портрет жены. Уже в наши дни у страны появилась страница в Facebook, аккаунт в Twitter и канал на YouTube.
Формально ни одна страна не признала Силенд, но это не означало, что у его создателя не было права на суверенитет. Британское правительство и разного рода злопыхатели не раз пытались, послав наемников, захватить платформу, но у них ничего не вышло. Почти все такие попытки заканчивались одинаково – члены семьи Бейтс сеяли в рядах нападавших страх и ужас, стреляя в их сторону из винтовок, бросая в них бутылки с зажигательной смесью, сбрасывая на их лодки шлакоблоки и отталкивая от платформы лестницы, по которым те пытались вскарабкаться. Британия, некогда правившая огромной империей, над которой никогда не заходило солнце, оказалась бессильна перед наглым микрогосударством – едва ли не меньше главного бального зала в Букингемском дворце.
Всему виной базовые принципы государственного суверенитета: область действия законов страны совпадает с ее границами. Силендцы напомнили британскому правительству об этом в мае 1968-го, когда сын Роя Майкл сделал несколько выстрелов из пистолета калибра 5,6 мм в направлении рабочих, прибывших для ремонта находившегося неподалеку буя[150]. Майкл заявил, что выстрелы были предупредительными. По его словам, он просто хотел напомнить работягам о необходимости уважать территориальный суверенитет Силенда. Никто не пострадал, но происшествие имело далеко идущие последствия для британской юридической системы и геополитического статуса Силенда.
Некоторое время спустя британское правительство предъявило Майклу обвинения в незаконном хранении и использовании огнестрельного оружия[151]. Однако в ходе судебного разбирательства было вынесено решение, в котором признавалось, что Майкл действовал за пределами британской территории, вне юрисдикции ее властей, а значит, он не мог быть привлечен к ответственности по законам Британии. Рой, которого такое решение суда еще больше раззадорило, в разговоре с британским чиновником заявил, что, если пожелает, может в любой момент приказать кого-нибудь убить на территории своего княжества, поскольку он «отвечает за закон в Силенде».
Даже в анналах морской истории, изобилующей примерами хулиганских выходок всех мастей, найдется немного таких аномалий. Хотя кому-то может показаться, что история Силенда больше смахивает на юмористический скетч в духе «Монти Пайтон», меня она привлекла возможностью глубже разобраться в важной проблеме – а именно в зияющих прорехах, которые обнаруживаются, когда государственные органы пытаются контролировать океаны. Особенно поражал тот факт, что, при всем нахальстве своей выходки, Рой, казалось, действовал в рамках закона ну или, по крайней мере, нашел способ воспользоваться лакунами в правовом регулировании.
За полвека существования Силенда лишь нескольким людям, гостям семьи Бейтс, удалось побывать на этом отдаленном форпосте. На месте зениток Второй мировой на платформе разместился ветряной электрогенератор, обеспечивающий нестабильным электричеством обогреватели в десяти пропитанных влагой и обдуваемых всеми ветрами помещениях, составляющих жилую площадь Силенда. Раз в месяц к платформе пристает лодка с припасами – чаем, виски, шоколадом и старыми газетами – для обитателей форта. В последние годы число постоянных граждан Силенда сократилось до одного – смотрителя по имени Майкл Беррингтон.
Несмотря на кажущуюся абсурдность и эфемерность идеи Силенда как независимого государства, британцы отнеслись к соседу вполне серьезно. Рассекреченные не так давно документы конца 1960-х говорят, что Силенд вызывал крайнее раздражение у политиков того времени: они опасались, что прямо у них под носом появится еще одна Куба[152]. Одно время даже вынашивались планы бомбардировки платформы, но все же на столь радикальные меры власти не решились. В 1970-х немецкий бизнесмен Александр Готфрид Ахенбах нанял группу головорезов из Голландии, чтобы те организовали переворот в Силенде. Результатом операции стал захват заложников и ожесточенное дипломатическое противостояние между Германией и Англией. В начале 1980-х, во время Фолклендской войны, группа аргентинцев попыталась выкупить платформу и устроить на ней тренировочный лагерь. Уже в наше время сотрудники WikiLeaks рассматривали возможность перемещения туда своих серверов, а в «Панамском досье» Силенд фигурирует в качестве укрытия для организованной преступности[153][154].
С начала моей репортерской карьеры море представало предо мной в самых разных обличьях, но в случае Силенда я нашел совершенно новое проявление беззакония в океане. Поражала не только дерзость, с которой действовал основатель нового государства, но и наличие у всего этого предприятия четкой философской базы: Силенд стал воплощением либертарианских идеалов, неуклюже объединенных с вольными интерпретациями морского права и дипломатическими хитросплетениями.
Мне довелось побывать на платформе в октябре 2016-го. Меня сопровождали сын Роя Бейтса Майкл, которому тогда было 64 года, и его 29-летний внук Джеймс. Понадобилось несколько месяцев и полдесятка телефонных звонков, прежде чем семья дала мне разрешение на въезд в их владения. Я так до конца и не понял, почему они тянули с этим. Возможно, не хотели рисковать и ставить под удар легенды, окружающие Силенд.
Прибыв наконец в Англию, я с удивлением узнал, что мои спутники общались со мной вовсе не из Силенда, а из Эссекса. Именно оттуда они руководили своим бизнесом – флотом из нескольких судов, занимающихся промыслом моллюсков. Внешне Майкл походил на вышедшего на пенсию хоккеиста. Он был невысокого роста, плотного телосложения. Бритая налысо голова, отсутствующий передний зуб. Отрывистый хриплый смех отлично подходил его резкой манере общения. Джеймс, напротив, оказался худощавым скромным малым. По нему сразу можно было сказать, что он закончил университет. Если Джеймс тщательно подбирал каждое слово, стараясь учесть все нюансы и ничего не упустить, то его отец словно бы бросал словесные гранаты. «Можешь писать про нас все, что только взбредет в твою чертову голову, – заявил Майкл сразу, как мы встретились. – Нам наплевать». Но что-то подсказывало, что на самом деле ему совсем не все равно.
Промозглым ветреным днем 2 октября 2016 г., когда уже почти начало смеркаться, отец и сын Бейтсы приплыли за мной на лодке в портовый город Харвич. Они сидели посредине, так что мне пришлось разместиться на корме. Я с трудом удерживал равновесие – приливные волны нещадно раскачивали утлое суденышко. Дул пронизывающий ветер; говорить было невозможно, так что я молчал.
Когда на море сильное волнение, а ты плывешь в трехметровой моторной лодке, кажется, что ты мчишься галопом на резвом скакуне. Вроде бы чувствуешь ритм, но, в отличие от галопа, темп то и дело меняется, да к тому же неожиданно. После часовой вольтижировки по пути до Силенда у меня было чувство, будто я участвовал в родео. Мои внутренние органы как будто хорошо встряхнули в шейкере; ноги дрожали от изнеможения – удерживать равновесие на продолговатом сиденье было непросто.
Поделиться книгой: