Петя, увидев меня, радостно пошел навстречу, а я впопыхах не приметил парня, следом вылезавшего из кабины.

— Ты как, братишка? Заждался небожителей?

— А ты думал?! Даром я, что ли, прикрытия добиваясь, два часа по командирскому столу небритой пяткой стучал! Где мои самовары?

— Быстрый какой! Отдам в свое время. Не кипишуй! Посмотри лучше, кого я тебе привез… — Он развернулся к своему щупленькому попутчику.

Подле нас спокойно стоял молодой парень — невысокий, худенький, чернявый. Камуфлированная разгрузка без броника да традиционный для «продвинутых» «АКМС». Все бы ничего, если бы не развернутая до самых глаз горловина свитера…

В Конфедерации слишком хорошо знали эту неписаную моду помеченных страшным клеймом «Львовского поцелуя».

Откуда у окров пошла страсть увечить пленных отрезанием губ, не знал никто. Какую роль в этом изуверском обычае занимал город Львов — тоже. Только вот на каком-то этапе вооруженного противостояния стало все чаще и чаще звучать это сразу ставшее зловещим словосочетание. Во всяком случае, не так уж и недавно. Первые фотографии черепообразных лиц я видел еще по работе в «контре».

Меня вдруг словно толкнуло что-то изнутри — ведь это же Гирман!

Он заметил мое замешательство и, первым сделав шаг навстречу, негромко сказал:

— Все нормально, Кирилл Аркадьевич. Здравствуйте!

— Здравия желаю, Борис Яковлевич… — Неловкость хотелось бы как-то замять, но нужные слова враз выдуло из головы. — Честно говоря, я представлял вас иначе.

— Это? — он указал ладонью на закрытый свитером рот.

— Да нет, что вы. Возраст да и… — Как столовому серванту рассказать новенькой тумбочке о правильном понимании понятия «габариты»? — Поболей вы, по рассказам, казались.

Он улыбнулся — уголки темных глаз поползли в гору.

— Да… Я еще могу разделяться на три части, а в полнолуние становиться невидимым.

— Ха! Ну, это я и так знаю!

Действительно, что-то я тормознул. Помню легендарную, десятки раз слышанную историю о том, как в Рубежном Гирман спалил обвешанную сверху донизу металлокерамикой, системами динамической защиты и прочими фенечками глубокой модернизации, навороченную польскую «Тварыну».[56]

Просчитав маршрут бронегруппы, он с ночи залез в полуразрушенную кирпичную трубу снесенной почти до фундамента районной котельной. Держалась она якобы на честном слове, и в ней светилось несколько дыр от снарядов, сквозь которые сей урбанистический шедевр просматривался насквозь. Боря заранее завязал узел на скобе ступеньки снаружи, а сам стальной трос — закинул внутрь трубы. На чем и как он расположился, история умалчивает, но, мартышкой на суку просидев половину суток, — дождался.

Пока его бойцы отвлекали противника огнем из руин соседнего квартала, Гирман спустился по тросу несколько метров, оказался напротив хорошего сквозного пролома и менее чем с сотни шагов, сверху вниз, смачно приложился из тяжелой «Таволги»[57] в заднюю полусферу башни. После, сжигая руки, съехал по тросу вниз и, песчанкой юркнув по заготовленному в руинах проходу, исчез в лабиринтах развалин до того, как авиационные пушки «Лёли»[58] спаренным огнем заподлицо срезали на все сто пудов отслужившую свое предназначение трубу.

С моим пузом такой цирковой номер не проделать, тут и к бабке не ходи. Совсем не крупному Штейнбергу — тоже слабо. Да и по-хорошему мало найдется хитрецов, готовых повторить Борин трюк, а тех, кто смог бы просчитать все и, главное, решиться на подобную головоломную авантюру, — на пальцах одной руки перечесть можно.

— Пацаны, что за хренотень — тут все свои, кончайте «выкать». — Прав Петя, да и влез вовремя.

— Да, действительно, Яковлевич… — Я протянул руку. Он вновь невидимо улыбнулся и пожал в ответ.

Добрый, скромный, тихий мальчик лет двадцати пяти. Ему бы очки еще — вылитый ботан — рядовой аспирант Стасовой кафедры. И это — он: прошедший кошмар лагеря для перемещенных и обезображенный на всю оставшуюся жизнь, выкупленный за деньги еврейской правозащитной организацией и бежавший от сытой жизни опять на войну, сжегший вместе со своими гранатометчиками народу и техники на десять международных трибуналов, неуловимая гроза и гордость обеих воюющих сторон в одном лице, охраняемый пожаром войны и объявленный в розыск пятью независимыми государствами международный военный преступник — Борис Яковлевич Гирман!

Выехали в штаб Колодия. Решил взять с собой Кобеняка. Все же командирский опыт у подполковника — не чета моему. Пока собирались, чувствую, Денатуратыч маячит за спиной — неймется Деду. Тут и Василий Степаныч подоспел.

— Ты, Аркадьич, найди время — переговори с Передерием.

— Я помню. Он с нами поедет.

— Ты сейчас поговори!

— Иван Григорьевич! Иди сюда, дорогой… стоишь в дверях бедным родственником, голодными глазами затылок мне палишь…

Два раза просить не пришлось. Мелкой рысью оказавшись у стола с картами, наш чудо-подрывник разложил веером густо исписанные листы.

— Хорошо, хорошо, ты с нами едешь. Сам все и расскажешь.

— Кирилл Аркадьич, потерпи две минуты. Хорошо?

— Лады. Садись, докладывай.

Он сосредоточился и кратко выложил все, что они со Степанычем запланировали. Общее решение я уже знал — ничего нового в услышанном не было.

— Принято, Иван Григорьевич, я — понял.

— Самое главное! Когда встанет вопрос — надо отстоять, ругаться, не знаю, но добиться, чтобы нам по периметру ставили комплекты «Охота».

Нормальные запросы!

За это гениальное детище советской инженерной мысли Передерий не то что зуб — руку готов был отдать. Все уши прожужжал. Совершенно непреодолимый и безжалостный, как стихийное бедствие, полностью автономный комплекс из пяти взаимосвязанных мин и управляющего электронного блока — из всего саперного изобилия, на мой взгляд, был самым страшным и действенным оружием этого арсенала. Абсолютное минно-взрывное заграждение! Когда я впервые приволок от Буслаева в отряд два взрывных устройства, Дед, забыв непреодолимую для него субординацию, кинулся мне на шею и, кажется, даже чмокнул в щеку.

— Договорились, Григорьевич. Как там будет — не знаю, но драться — буду и без твоей команды с наших позиций не сойду.

Через пятнадцать минут двумя машинами приперлись в Родаково, словно стадо отмороженных на сафари новых русских, — джип, «УАЗ», у всех разные камуфляжи, несколько вариантов «калашей». Правда, все охотники, видать, жизнью потертые — не иначе как в дебрях буша на пару месяцев сезона дождей заблудились…

Вышедший со своим штабом навстречу нам Буслаев пару раз прошелся перед «Патролом» и очень подозрительно — как-то хитро и нехорошо — поглядывал на отбойник и крышу. Ну, все — держись! Не иначе мозгует, как туда «ДШК»[59] взгромоздить. Правильно, он же надежнее «Утеса» будет, да только вот не потаскаешь его на пузе, а Деркулову джип все равно на фиг не нужен, только понты колотить! Молодец, Иваныч! Все правильно — базару нэма! Только ты, родной, эту тачку — последний раз увидел. Спорим?!

Довольный Колодий сиял, ухмылялся «у пышни вуса», приговаривал: «Добра дрындулэтка» и, судя по всему, ведя сепаратные переговоры за моей спиной, пытался развести Буслаева на нашего японца. Еще один кандидат на дальний посыл, хозяйственный ты наш.

— Богданычу! Шож ты так разчервонився, батьку? Никак на мой «Ниссан» глаз свой загребущий положил? Или, может, в баньку уже сходили да по коньячку — проехался?

Колодий и правда весь горел самоварной медью.

— Та — ни… якэ там око. Шо цэ вы такэ кажэтэ?! Цэ хтось згадав, як сраты сидав! — отшучивается, а сам на «Команданте» — зырк-зырк — как тот отреагирует? Буслаев повеселился чуток, потом подошел ко мне, глянул в душу и говорит:

— Как ты, готов?!

— Нормально все, Дмитрий Иванович. Похоже — срастается. Только людей дайте — мне ровно половины не хватает. И «ПТУР»[60] один, вместе с расчетом.

— Пятьдесят человек, значит…

— Так и прикидывал, изначально.

— Да, помню… Будут люди. Сегодня — будут. Не такие волки, как у тебя с Гирманом, но и не сопливое ополчение. Пойдем-ка, поработаем.

Петя с Борей двинули к себе — в вагонное депо. С Гирманом договорились перебазировать его группу ночью. Всех своих, кроме Кобеняка, оставил курить на улице. В последний момент перед выездом вспомнил о проблеме Передерия. Испытывая серьезные комплексы по поводу оттяпанного по самое некуда хозяйства, Дед мог мыться только в присутствии Бугая. Ну и Жихаря почему-то тоже не стеснялся. Вот я и решил взять их с собой, прицепом, чтобы без спешки смогли попариться.

За два часа управились со всеми вопросами, кроме минирования. Как и обещал, Буслаев отдал еще один расчет «ПТУР» «Корнет» и через силу распорядился насчет пятидесяти имеющих боевой опыт бойцов. Утвердил общий план операции, схему построения огня, диспозиции групп и расчетов, позывные и условные сигналы.

Спецура поставила свои условия, но гарантировала, что у нас связь, в отличие от противника, будет. Правда, телефонная, не везде и, в придачу, с качественными помехами. Мол, «извините, мужики, за все надо платить — их заглушим, но и самим достанется». Они попросили людей в помощь, но, учитывая, что у меня и так цейтнот и завал, работяг им дал Колода.

Через Бахмутку на обычном «жигуленке» прибыл командир отдельного инженерно-саперного батальона, представленный нам как капитан Петренко (с него такой же Петренко, как с Колодия — Штейнберг). Относительно молодой, жизнерадостный, преисполненный оптимизма и, судя по повадкам, живущий по принципу: «Подумаешь?! И не таких быков в консервные банки закатывали!» — он сразу взялся за дело. Внимательно выслушав вводную и вытерпев методичный, дотошный расклад Передерия, капитан с порога расставил все по-своему:

— Значится, так, господа. Ваш замысел — понятен: «Безумству храбрых…» — и далее по тексту. Предлагаю такую схему. Поперек направления движения вот на этом участке… — он обозначил на макете зону от моста реки Белой до грунтовки, — выложу насыпом нестандартную четырехполоску[61] «восемьдесят девятых»[62] длиной — сколько проеду. Точнее, проеду километр — по пятьсот метров вправо-влево от главной хорды дороги. Почему — нестандартную? Из-за ширины — придется растянуть на лишние полсотни смежные ряды и еще сверху — просеять «бабочкой».[63] Дурь с «ПФМками», конечно, полная, но зато будет понятно, откуда они взялись по обе стороны основной дороги на склонах. Сделаем три закладки фугасов в голове колонны — на вершине бугра, где скажете. В четырех точках, вот здесь три и вот здесь одну… — сапер ткнул карандашом на макете четыре раза прямо над поперечной грунтовкой, — я сделаю замаскированные закладки из усиленных «БДШ».[64] Как раз — по розе ветров и метеопрогнозу — непросматриваемая дымовая завеса отрежет вас от частей основной трассы и участка вашей дороги до реки. Дым до неба встанет коромыслом — проверено. Три фугаса и дымовухи поставим на управляемый радиоимпульс.

— А что там с глушением, сами себя не вздрючим? — Буслаев обернулся к спецам.

Те запротестовали:

— Нет. Мы сначала, по вашей команде, заряды рванем, потом уж — врубим глушилово.

Капитан продолжил:

— Что касается участка склона, то тоже автоматом: по обе стороны дороги выставляю по однополосному минному полю, длиной в шестьсот сорок метров, от самой грунтовки до начала ворот холма, то есть — до фугасов. Положу в тридцати метрах от дороги жирной полосой до первых промоин. Плотностью засевания «бабочкой» могу довести коэффициент вероятного поражения до «ноль-пять» — «ноль-шесть», при стандарте «ноль-три» — «ноль-четыре». Через такие поля не проходят.

Увидев мой удивленный жест, «Команданте» спросил:

— Что не так, Аркадьич?

— Вроде договаривались мою пехоту с обеих сторон дороги прикрыть «ОЗМками» комплектов «Охота». Теперь выясняется, что просто поставят полосу дистанционного минирования. По-хорошему, Иваныч, на кой мне этот полиэтилен?[65]

Капитана явно задело неуважительно отношение к новым технологиям, и он удивленно приподнял одну бровь:

— Так, господа. Еще раз! Стоит задача запустить колонну противника в огневой мешок и порвать, что Тузик — грелку. Правильно? Отлично… Для предотвращения возможного фронтального разворота бронетехники устанавливается четырехполосное минное поле длиной во всю протяженность ваших позиций и глубиной в двести двадцать метров — от моста до начала подъема. Вы позволяете противнику сделать проход и, по втягивании брони в чулок засады, выжигаете технику, заодно прикрывая минное поле от попыток дальнейшего разминирования. В голове колонны… — он расплылся в ядовитой усмешке, — в виде стояночного тормоза устанавливаются фугасы. Для прикрытия ваших огневых точек от пушечных ударов хвоста строя ставится непросматриваемая дымовая завеса. Пехота отсекается от ваших позиций по обе стороны чулка засады двумя минными полями высокой насыщенности. В чем проблема?

Пришло время отстаивать заветы Передерия.

— Может быть, я чего-то не догоняю…

— Может быть… — едко улыбнулся кэп. При всем и обидеться на него нельзя — видно, что мужик действительно хочет сделать как лучше.

— Оценил! — я улыбнулся в ответ… — Первое. Мне необходимы совершенно непреодолимые минновзрывные заграждения. Причем — везде! Нас — сотня. Их — до штуки. Весь расчет на внезапность и массированный залп тяжелых гранатометов. Прорвется взвод — сотрут всех до единого. Уходить там некуда. Сам замысел на том стоит, что не заметят и не смогут предположить, что найдутся смертники, готовые здесь устроить засаду…

— Я понял, понял! Техника развернуться не сможет. Если, конечно, вы прикроете минное поле на грунтовке от разминирования.

— Пехота там, внизу, сможет пройти и обойти нас по склонам?

— Нет! «Восемьдесят девятая» без контакта срабатывает на любое железо — оружие, бронежилеты, на все. Плюс, я же говорил, сверху и особо стыки просею «бабочкой».

— А на склонах?

— Стандартный коэффициент в «ноль-три» тире «ноль-четыре» подразумевает, что из десяти солдат подорвутся трое-четверо. Полстопы, висящие на шнурках лоскутов ботинка, очень вразумительный аргумент для оставшихся, поверьте!

— Не сомневаюсь! Только здесь их будут мочить с трех сторон в упор и еще минометы — сверху. Когда вокруг валят подряд, без разбору, они могут просто стадом ломануться сквозь что угодно, невзирая ни на мины, ни на прочее. Плюс мне не нравится, что поле начинается в тридцати метрах от дороги. Там и до начала зоны минирования есть где укрыться, залечь и вести ответный огонь. Воевать с бронекавалерийским батальоном я не намерен — только лишь расстрелять из засады, и не более.

— Говно вопрос! Положу две полосы с отступом от дороги в десять метров. Могу для острастки поверх кинуть «паучков».[66] Они по мощности почти как «озимые»!

Просто молодец этот сапер. Весельчак! Ну, правильно, ему — «поставил-ушел». На самом поле под огнем комбату не лежать и на собственное минное поле — не молиться! Решил давить мужика до последнего…

— Это еще не все… На грунтовке и по периметру склона мины дистанционно набрасываются прямо на грунт. Правильно? — капитан утвердительно кивнул… — Но тогда их будет видно, а это может демаскировать и нас, и общий замысел операции.

— Поэтому и предлагал начать метров с тридцати от полотна. «ПФМка», сама по себе, вообще бздня, к тому же — пылью, водичкой прибьет, снежком присыплет… Хотя по контейнерам все равно — вычислят сразу.

— Ну, вот. А «Охота» закапывается…

— Вот домахались! А светиться мне всем батальоном целую ночь? Не заметят — нет?! А поставить сорок комплектов вручную — каждую мину, блок, датчик, каждый провод закопать — каково по времени?! Две сотни солдат на склоне рачком на всю ночь — не демаскирует?! Взрыватели все равно — последними идут и торчат. В оптику — видно… Вообще, далась вам эта «Охота»! Хотите, так подарю. Хоть четыре, хоть восемь комплектов, только сейчас — не приставайте!

По-моему, мы с Передерием его все же достали… Глянул на Денатуратыча. Тот поджал губы и важно кивнул, мол, соглашайся. Ох, ты, вражина старая! Вымутил своего добра и успокоился? Ну, красавец…

— Допустим. Что с «паучками»?

— Мне нетрудно отдельно зарядить несколько кассет и набросать поверху.

— Дед?

— Нет. «ПОМки» издалека видно. И — перебор. Так, как предложено, красиво получается!

Ушам своим не верю! Передерий — и «перебор» с минами… Не верю!

— Принято. Километр противотанковых, от моста и до подъема, с полиэтиленом поверху. Дымовухи на грунтовке, плюс три фугаса на вершине. На склоне — «бабочки». От полотна — двадцать метров и сплошняком до первых промоин с полным их накрытием. Сколько на все уйдет времени?

— За пару часов — весь комплекс мероприятий… — командир инженерно-саперного батальона был удовлетворен окончательным решением. Ну, правильно — ему еще у Буслаева морочиться неизвестно сколько.

— Когда?

— Завтра, с 24–00. После этого дорога непроходима. Ездить по ней можно только по брусчатке и до развилки. У меня есть вопрос…

— Да.

— Что делать с монументом?

Нормальная тема, капитан, только уже — забытая…

Еще до штурма Северодонецка, барражируя по маршрутам движения техники Восточной Малороссии, штурмовик СОРа как раз на Родаковском подъеме ударил в наш «Т-72». Причем не противотанковой ракетой, а какой-то бомбой. В результате в десяти метрах от развилки основной брусчатки прямо по середине «зимней» дороги образовалась воронка метра на три в глубину, куда целиком поместился нос корпуса вставшего на попа танка. После чего объездная стала однозначно непроходимой — препятствие встало в последнем крутом повороте перед выездом на развилку, и объехать его без прокладки новой петли было невозможно. Кроме того, танк сам по себе весит тонн сорок, а тут еще почти на три метра зарылся в яме и за полгода закопался — дождями, потоками грязи, земелькой — до цементного состояния. Такой себе стихийный «монумент» (на настоящий не тянул: жопой — кверху, мордой башни — набок, ствол согнулся и в землю зарыт — совсем не героический вид, одним словом).

Поначалу у нас были опасения, что его теоретически могут попытаться убрать и двинуть всей своей колонной вверх по «зимней». Но потом мы это предположение посчитали маловероятным. Если они вычислят засаду, то просто снесут огнем все до того, как мы начнем частоты глушить, завесы дымные ставить, прочие свои придумки в жизнь воплощать, и спокойно поедут дальше — по тихому, умиротворенному «донбассярскому» кладбищу.

Наш комбриг долго саперного комбата держать не собирался:

— Что делать с монументом? Ну, что же делать… Скоробить! — Вот умеет же ляпнуть к месту и крылато. Даже попривыкли как-то, только улыбаемся. Это раньше — под стол ложились.

— Да понятно. Минировать будем? — Саперу тоже понравилось, чуть ли не в голос ржет.

— Нет!