— Не поверите, Павел Андреевич, да только я сам на референдуме голосовал за отделение от Союза! И теперь все это дерьмо — моя война. И заслужена она мною — всей сракой на всю мою безмозглую бестолковку. Мой долг! К седым мудям не нарастил ума — теперь бегай, коровья морда, с «калашом», бля, по руинам, пока не поумнеешь да что к чему не прохаваешь.

— О-о-о!!! С этим — не ко мне. Нашел, блин, духовника… И потом — зачем мешать все вместе? Развал Союза, сам по себе, вторичен. Основа — в крушении идеологии. Народ хотел материальных благ: колбасы — на выбор, а не два сорта по праздникам, да и сыра бы неплохо. На машинах ездить нормальных, а не копить на один корявый тарантас до самой старости. Джинсов, жвачки, колготок и всего того, чего у нас отродясь не было. Бумаги туалетной, например. Я уже не говорю про свободы, как, например, по миру поездить. Вот и все! Вот ради чего народ отказался от многого, и в первую очередь от власти, потерявшей всякое доверие. Вместо реформы все снесли бульдозером — к едрене фене. И хорошее, а его было совсем не мало, и всякое дерьмо — которого тоже хватало. И ведь неспроста — снесли! Мы проиграли информационную войну — главную составляющую войны холодной. В сравнении с рекламным буклетом общества потребления все наши ценности, включая уверенность в завтрашнем дне, выглядели блекло, не говоря уже о допотопной доктрине построения утопического коммунизма, из всех атрибутов которого на бытовом уровне знали лишь один — «там денег не будет». Только вот теперь не надо плакать, ибо закон — «горе побежденным» — никем не отменялся. Раз проиграл, то пляши под дудку победителя. И твой развал, Деркулов, уже производное от всего этого. Ладно, проехали… Итог твоей проблемы… ты в качестве лекарства взял осколок от общей проблемы и устроил на нем личную войну — занялся надругательством над украинской идеологией? Так, что ли?

— Ой!!! Шо — опять надругались? Сплюндрувалы?! Ну что ты будешь делать… Как ни отпустишь погулять эту неньку, так обязательно — отъебут. Хоть за ворота не выпускай. Может, все ж таки тут какое-то виктимное поведение прослеживается? Юбчонка там занад-то короткая? Иль макияж — блядский? А?! Как юрист — юристу?

— Ну, повело кота на мясо…

— Да ладно! Что там, товарищ полковник, насиловать? От «а» до «я» — все абсолютно искусственное и за уши притянутое. И история. И язык И культура. И менталитет. И теперь все на этом песочке сикось-накось построенное — посыпалось. Виноват же во всем, как водится, кошмарный убийца и жуткое чудовище Деркулов — деток им пугать осталось только: «Прийдэ Кырыл, видрыжэ пуцьку»! Отстойный бука — отдыхает.

— Как много слов…

— Да какой там!

— Конечно. Все в одну кучу свалено.

— Можно и раздельно. Вы, товарищ полковник, на мове — размовляетэ?

— Нет…

— Жаль. Много в жизни потеряли… Знаете, как по-украински будет «медведь»?

— ?..

— «Ведмидь».

— Точно. Слышал.

— Это случай правильного словообразования по законам «мовы творэння». Бывают иногда, как в настоящем языке, и неправильного — «лысыця», например.

— Лиса, что ли?

— Да. Почему — «неправильно». Если следовать окровской логике, то должно быть — «лыцыся»… Или, еще проще — как по-окровски звучит Уильям Шекспир?

— Ну?

— Ылля Трясоспыс!

— Да ладно! Нет такого перевода.

— Да ну, Павел Андреевич — правда! В мой паспорт загляните. И еще в официальные документы миллионов Олэксиев та Мыкол.

— Есть такой перегиб, известно.

— Перегиб был, когда при советской власти на эту пидарастню глаза закрывали. Вспомните, сколько народов было в Союзе?

— Та! Кто считал, Деркулов?

— Правильно! А скольким национальностям дозволялось игнорировать государственный язык и везде, даже в армии, лопотать на своем суржике? А?!

— Отдельные исключения…

— Какие, в жопу, исключения?! Все хохлы — поголовно, особенно — правобережье. Вопрос даже не в уродстве этого — который языком вдруг провозгласили — уебищного диалекта. Вопрос в отрыве, с мясом, целого куска народа. Помните кучмовскую «Украина не Россия». Вот в чем фишка! Все направлено на отстройку, на отторжение от общности. Любая тема хороша, хоть Мазепа, хоть голодомор, хоть бандеровцы. Что угодно! Но главное — язык, почему им и задирали сверх всякой меры.

— Теперь про НАТО…

— Я понимаю, Павел Андреевич, вам смешно, но я все равно — закончу… Ладно — язык. Что уж там! Возьмите историю. Про древних укров, прародителей ариев, говорить вообще не буду — «занад-то»… Да, впрочем, как и историческая колыбель нынешних окров — Запорожская Сечь — откровенная бандитская малина. Звериной Чечне начала девяностых в страшном сне такое не снилось. Ладно, история — по сто раз переписываемая наука. Возьмите культуру… Кто у нас ярче всех зазвездился: Пыдорас Грыгорыч Шевченко, Люся Окраинка, Иван Хренько, кто — еще? Почему хохлов не смущает, что все три столпа — бесноватые мракобесы? Откровенно и не стесняясь, хвостика и рожек не пряча. Кобздырь, ко всему прочему, еще и помешанный на крови русофоб. Что, к слову, вовсе не мешает, а помогает (!) канонизации — по идолу в каждом городе — и обязательному заучиванию бездны его текстов детьми во всех учебных заведениях. При этом Пушкин и Гоголь — внеклассное чтение по «зарубежной литературе»…

— Ты про менталитет — забыл…

— Было бы что забывать! В одном наперстке поместится… Что культура, что мировоззрение — мелкая убогая задрота! Сама «мова» всю жизнь была и остается языком села! Одним словом — хуторское, местечковое, кумовское крысятничество. «Моя хата с краю» — центральная мировоззренческая доктрина… Да вообще, не углубляясь, вслушайтесь в само название — Окраина, окраинцы, окраинная культура. Культурная обочина. Страну неправильно назвали. Правильно — Маргиналия. Понимаете?!

— Вот я напоролся сегодня с тобой, Кирилл Аркадьевич! Вот — попал! Ведь просто хотел коньячка попить, воздухом подышать… Нет! Ты — со своим украиножэрством… Правильно хоть сказал-то?

— Правильно… — буркнул собеседник.

— Вот завелся… Тебе не в партизанщину, тебе бы в политику удариться.

— Вам тогда послевоенные репрессии в Бендерстане показались бы легким фокстротом.

— Ну дык мало тебе было места в пропаганде: развернуться негде, хохлам всю правду-матку вбить в темечко саперной лопаткой, так ты в боевые рванул.

— Это — личное.

— Не поладил с кем?

— Да нет. Мне-то чего делить…

— Так чего ушел?

— То — долгая история, Павел Андреевич.

— Ты сегодня куда-то торопишься?

* * *

Двери распахнулись, и на пороге моего кабинета возникла подтянутая фигура начальника службы Стасовой безопасности.

— Ну, что, дружище, готовы — на утро?

Ну, наконец-то! После трехнедельного заданного Скудельниковым марафона попутно решился давно уж наболевший вопрос эвакуации семей. Тема, доставшая всех, но до сего дня — упорно стоявшая колом.

При правлении Бессмертных подобные, так сказать, «личные» вопросы решались по схеме: «Отъебись!» То есть — разбирайся в самостоятельном порядке либо вылизывай у нужных людей и жди благостного позволения пристроиться холуем в хвост очередного транспорта. Да и не было у меня такой возможности, даже если бы, ради своих, и решился полакействовать: Кравец умеет и грузить, и мотивировать — я, при всем желании, с самого начала работы в «контре» не вспомню ни одного нормального выходного.

Об отправке «своим ходом», учитывая дикий, никем не контролируемый кровавый беспредел на «дорогах жизни», — и речи быть не могло. К концу первого месяца после переворота только-только начали разворачиваться в эту сторону и стали потихоньку зачищать банды мародеров. Учитывая уровень их организованности, вооруженности, сквозной коррумпированной смычки с государственным аппаратом и местными силовиками да многолетние устои традиционных для приграничных районов контрабандных кланов, все понимали — наведение порядка у пропускных пунктов займет приличное время. Да и народ непрерывно валит, считай, с половины страны — поди отрегулируй поток, разберись с этим бедламом!

Идти же «по пашне» нелегально — вообще чистая подстава. Кто решится загнать собственную семью в фильтрационный лагерь, куда они без миграционных карточек загремят при первой же встрече с любым ментовским патрулем. К тому же у меня — две девки!

Что уж там говорить о какой-то рухляди (много ли в «симбул»[95] нагрузишь, если не на пикничок, а на постоянку съезжаешь?!) или о самой, цвета молодой оливы, тачке. Хотя и ее тоже жалко! Пусть моя «рэнушка» и не навороченный членовоз бубновых отпрысков, зато — собственной головой и ручками заработана, а не на халяву на папину небрежную отстежку за полсотни штук прикуплена.

После отправки бывших бонз к праотцам и решения самых горячих «вчерашних» вопросов пропаганды Стас подошел к Самому и на пальцах объяснил, что у творческой составляющей аппарата управления пропаганды по определению — не может быть «личных» вопросов! Попробуй заставь, к примеру, креативщика родить «нечто», если у него голова забита голодной, сидящей в бомбоубежище семьей, а вовсе не насущной нуждой молодой Республики в работающем мессадже.

Командующий в ответ якобы конкретно взгрел моего шефа за упущенное время, мол — надо было из горла бывших руководителей вырывать и решать эти вопросы сразу, а не доводить ситуацию до сегодняшнего дня. После чего, понятное дело, дал отмашку.

На местном совете решили идти колонной на самую ближайшую Изваринскую таможню. Пропускные пункты на Должанке и Гуковском — слишком далеко: сто километров по нашим неспокойным местам с престарелой родней, женщинами и детьми — стремно. Красная Таловка — неудобно, да и слишком опасно. Изварино, конечно, тоже не подарок — контрабандное сердце Луганщины, но там хоть Краснодон близко, можно назад сдать или подмоги дождаться. Тем паче на этом отрезке границы уже, точно по рецептуре Петра Петровича, вломили быкам пару раз — беспримерной борзости чуток убавили.

Всего на восемь эвакуируемых семей набралось пять машин. Старший до границы — Валера Демьяненко. С ним — четыре вежливых, очень похожих друг на друга единым спортивным эластиком молодых человека с внимательными серыми глазками и «АКМСами» поверх битком набитых разгрузок. Отдельно, для усиления, подкинули «уазик» с несколькими СОМовцами.[96]

По России командовать караваном должен Вадим Поскреба — многолетний начальник управления угольной промышленности. Мужик из пахарей, специалистов, а не из начальственного важняка — «руками-водителей»; серьезный и ответственный дядька, заядлый охотник, лет немногим за пятьдесят — дружественную угольщикам Ростовскую область и ее кормчих знает немногим хуже Луганской.

Сборы и пересуды заняли еще пару дней, и вот теперь, кажется, мы созрели…

— Ха!!! Да нет проблем, Валер! Где и когда?

Улыбчивый Демьяненко присел на соседний стул, выудил из моей пачки сигарету и, угостив огоньком красивой зиппы, сообщил:

— Стартуем — от нас, естественно. Время выезда — четыре ноль-ноль. Сбора — ровно в три. Хотим без попадалова — должны успеть в Ростов за световой день. Шеф сказал, чтобы все, кто едет, шли собираться.

— Демыч, с таким раскладом мне удобнее сейчас свой бабский батальон привезти и заночевать. Однозначно — во дворе администрации безопасней, чем по городу ночью шариться.

— Все так и делают. Сам за Светланой Леонидовной еду прямо сейчас.

— Лады.

— Аркадьич, у тебя ствол есть?

— «Стечкин»…

— Хорошо! — Демьяненко указал головой на спинку моего стула: — Бронежилет не забудь. Если хочешь, могу тебе «АКМ» выписать…

— Да ладно, брат. Не хочу девчонок лишний раз напрягать; а вот за пару броников до границы — на задние двери повесить — был бы, Валера, тебе благодарен.

— Заметано, командир!

С рассветом тронулись. Судя по туманной дымке, день обещал стать очередным температурным рекордсменом. Просто дикое пекло. Кондишн, по законам подлости, включать нельзя — все четыре окна нараспашку. Естественно, мои умницы-красавицы — тут как тут…

— Па! Можно кошек выпустить?

— Нет.

— Почему?

— Окна открытые.

— Закрой.

— Нельзя.

— Почему?

— Глаш, уймись…

Мамсик догадывается — «почему», но, надув губы, молчит. Во-первых, пока собирались, грузились и ночевали, успела под горячую руку раз несколько нарваться. И жалко, но без рыка этот бесконечный поток вопросов не остановить, а если еще и попробовать отвечать, то — попасть еще больше: «Зачем бронежилеты на дверях? По нам что — стрелять будут?» Блядь! Ну как тебе, не пугая до мокрых трусов, объяснить, что мне проще послать в три этажа, чем, не дай господи, потом из любой из вас, по милости шальной пьяни, картечь выковыривать.

Дёма идет на Стасовом «Круизере»[97] первым и, ко всему, головой отвечает за двоих пацанят, Светку и ее сопливого бордосца.[98] Представляю, как это дурко своей назойливой харей Дёмычу штаны обслюнявит! Сразу за ним пристроились менты Ярика. Поскреба, вторым руководителем проводки, на старенькой темно-зеленой «Ниве» замыкает колонну. Я пылю сразу перед ним. В середине, между нами, выстроилась вся остальная разношерстная кавалькада работников управления по связям с общественностью.

На Краснодонской эстакаде у Алены заканчивается терпение. С заднего сиденья, наклонившись, основательно опирается на мой подлокотник и издалека начинает плести… Знаем мы эти подкаты!

— Сколько пробудешь?

— Мамс, я не знаю. Дня три — точно.

— Я все равно не могу понять — зачем тебе возвращаться? А мы как будем? Ростов такой город…

Не даю закончить:

— Ален, я машину веду. В город въезжаем… Давай потом все обсудим. — Демонстративно, так, чтобы она увидела, поправляю лежащий поперек пуза «АПС».[99]

Подействовало. Надолго ли?

Сразу на выезде, за Свердловской развилкой, — встали. Начиная от шахтоуправления бывшей «им. Сергея Тюленина» тянутся бивуаки бесконечной очереди. У кого есть возможность — бегут от войны. У кого нет — пытаются хотя бы вывезти родню. Здесь пока одиночные машины, палатки да колхозами — группы семей. Это — еще те, кому стоять и стоять: оставив в очереди сторожей, отсиживаются в относительной безопасности, поближе к городу и хоть какому-то порядку.

Еще через два часа милицейских постов, ожиданий, переползания по ухабам, ямам и загородам из всякого говна — от железобетонных блоков до рельсовых ежей — доходим, по разбитой вдрызг дороге, до начала сплошной автомобильной ленты.

— Глаша! Сядь и не высовывайся…

— Ма…

— Сядь, я сказала! — вдруг рявкает Алена. Ну вот, Мамсик, ты наконец-то начинаешь догадываться о том, чего я тебе предварительно не хотел рассказывать. Знакомься, это — реальность. Ты раньше даже читать о ней не хотела — теперь сама смотри…

Люди. Везде. У каждой машины и группами. Мужчины поголовно вооружены — чаще с дробовиками, но хватает и нарезного. Женщины и дети испуганными зверьками выглядывают из-за оконных углов.

Несмотря на жару, все закупорено. У многих на дверцах, как у меня, висят бронежилеты. Вокруг горы мусора — словно мы в середине вытянутой по обе стороны трассы свалки. Ветер, в издевательском вальсе, кружит по асфальту пустые пластиковые бутылки, цветные полиэтиленовые пакеты и смятые бумажки с характерными коричневыми мазками посередине. Удушающая вонь…

Все это — цветочки. Главное — глаза! Сколько злобы и ненависти во взглядах тех, мимо кого, под конвоем завывающей синей мигалки, пробирается наша колонна. Блядь, надо было еще пяток броников взять — три на заднюю сидушку и пару — на передние двери! Сейчас любой полудурок шмальнет с психу, и — поминай как звали всех троих, в этой жестяночке. И ведь правы будут! Без дураков — имеют полное моральное обоснование… Сколько дней они тут днюют и ночуют, едят всухомятку, оправляются по обочинам — прямо под автомобили и, что самое страшное — трясутся каждую ночь?! И не зря ведь боятся! Есть — отчего… При этом — все время по некоему вслух не заявленному порядку мимо проезжают важные рожи, вот в таких вот гробах, в каком сейчас, к примеру, Дёмыч восседает. Да в придачу с сопливым пятаком Бурлика ровно на половину немалого окна. Стоят мужики с «Калашниковыми» на плечах и думают себе думки: «Я больного ребенка вторую неделю вывезти не могу, а эти пидары — собаку с кондиционером на переднем диване везут, твари! Вот именно из-за такого внедорожного и внеочередного распальцованного блатняка стоит вся очередь. Эх, покромсать бы скотов…» а жить, между прочим, хотят абсолютно все и совершенно вне зависимости от былой крутизны — по жизни и заслуг перед молодой Республикой — по обстоятельствам. Когда же за спиной глаза собственных детишек, жены и стариков — волей-неволей пальчик на предохранитель вниз давит. И похер закон, солидарность и уважение к чужим правам.

Джунгли диктуют свои законы. Хочешь своих живьем вывезти — тупо следуй, а не абстрактно умничай.

Коробочке моей — отдельно, в резину на четырнадцать — поклониться. Все эти километры шла за внедорожниками по обочинам, гребла поддоном картера по буграм и ямам, хрустела всесезонкой по щебню, кирпичам и битому стеклу и, наперекор всему — доволокла, не закашлявшись.

На въезде в Изварино встали окончательно. Половина дороги перекрыта БРДМом наших погранцов. Дёма с ментами поехали разбираться да застряли напрочь. Это очень, очень плохо. Мы посчитали: на документальное оформление всей нашей толпы уйдет, даже с учетом присутствия высокопоставленных встречающих с той стороны, от полутора до двух часов. В девятнадцать ноль-ноль россияне опустят шлагбаум и выкатят две БМП. До семи утра пройти сможет, минимум, правительственная делегация и то — по предварительной договоренности. Ночевать вместе с остальным народом в наши планы не входит. Ночью здесь такие вещи творятся, что знакомить своих девок с этой стороной реальности я не собираюсь даже в виде газетного сообщения.

Наши вернулись без пяти три. Демьяненко деловито и чуть жестче обычного объявил:

— Сейчас этот БРДМ подвинется, мы проходим пятьдесят метров до вон той полянки за встречной полосой и становимся табором между бело-голубым автобусом и кунгом военных… — Все молча ждали главного. — Мы ночуем. Возвращаться опасней — с утра дорогу заторят, точно не успеем. Наше окно завтра в восемь тридцать. Если ничего не изменится и кто-то, как и мы, не влезет без очереди. Но надеюсь… — он выразительно посмотрел на Поскребу, который, в свою очередь, стал тут же терзать свой мобильник, — этого уже не случится!