— Есть, Террикон…

Богданыч о произошедшем знал ровно столько же, сколько и я. Условились пока действовать по обстоятельствам. Моя группа остается на базе и прикрывает правый фланг поселка и станции.

Ночь прошла спокойно. Связаться со Стасом не получалось. Якобы понаехало шишек и, при представительном посредничестве, шли переговоры высоких сторон. На фронте традиционно все эти дипломатические потуги откровенно презирали, тем паче что любые их пункты и сами договоренности в целом использовались лишь как технические паузы и, при первой необходимости, немилосердно нарушались и фашиками, и нами.

СОРовцы пока активности не проявляли. Помимо выдвинутых секретов мы перекрылись минами — за ночь Передерий поколдовал на нескольких стремных участках. Двинутся — услышим. Под утро перехватил возвратившегося Деда.

— Григорьич, дорогой. На АТП походный крематорий дотлевает… Ты можешь вокруг него сюрпризов натыкать, так, аккуратненько, чтоб реально отбить желание в кострище покопаться — «Охоты» там пару комплектов, например?

— Как два пальца обоссать, Аркадьич. Сделаю…

— Юр! Сходи с Дедом. — Жихарь мотнул головой присевшим было архаровцам: «Пошли!»

Костя, дождавшись, пока народ отошел на приличное расстояние, прокомментировал:

— У моей, дома, кошка… так та тоже, как насрет — закапывает. Возле своей ванночки прямо по чистому кафелю елозит. Гребля академическая! Только толку-то?

Начинается вторая серия… Ну за что мне это?!

— Костик, я не то чтобы прячу… Время бы оттянуть — не более того.

— Смысл?

— По СМИ массированно освещается разгром под Сутоганом. Пусть это переварят. И — запомнят! А про наши художества и так трубят сутки напролет. Эпизодом больше — делов…

— Хе… Ты, Деркулов, смотрю, по-прежнему своей пропагандой мыслишь.

— Как ты — Уставом! Вторая кожа, однако.

— Да не скажи. Не… я — все, налазился. Достало. Вернусь: рапорт, пенсион — «честь имею»!

— Ага, поверил…

— Серьезно, Кирилл Аркадьевич! Мне уж годков… — вдруг засмеялся, оттаял не иначе. — Не так, как тебе, но и дальше — край. Знаешь ведь, как бывает: снял портупею — рассыпался!

— Да-да… — просто смешно от святой уверенности моей спецуры… — Так, брат, и будет — крест на пузе, два на лбу! Какая, говоришь, у тебя командировка — пятая? Тоды запомни… Война, не эта — а любая — она девка с перцем, с характером: капризная и ревнивая до беспамятства. И что самое обидное: у нее Судьба в сводных сестрах ходит. Понимаешь? Кого война привечает, кто с ней сжился — в сердце принял, тех она уже никогда не отпустит. Самым непостижимым образом извернется, переиграет всю жизнь твою по-своему, но, один черт, к себе приберет. Грубо говоря — баба она! Памятливая и преданная. И как ты ни гонорись и ни брыкайся, а коль полюбили вы друг дружку, то еще встретитесь непременно. Поверь мне. Никуда ты, паря, от стези своей не денешься! Доля у тебя такая. Потому что прет тебя — от войны. И не дури себя, лады?

С рассветом со стороны Лотиковского направления послышался гул тяжелой техники. Вскоре Колодий засек беспилотники. К полудню посыпались первые снаряды: быстренько расколошматив АТП, гаубицы принялись утюжить нас — срыли остатки зданий и принялись методично перепахивать территорию.

Минометы Штейнберга, вкупе с командой Гирмана, я еще по потемкам вывел за поселок Мы же, разделившись остатками отряда надвое, отсиживались на самых дальних окраинах базы — в бункерах растворобетонного узла и ливневках нижней железнодорожной насыпи.

Молотили долго. Наконец, угомонившись, без малейшего передыху переключились на Родаково. Начали, понятно, со станции. Это чем же им снаряды подвозят, неужто отдельную ж/д ветку проложили?

Погода окончательно испортилась, и к непрерывной, изменчивой мороси — то дождь, то крупа — добавился непроглядный туман. И хорошо, и плохо. Втихаря могут и вырезать, к едрене фене, но и встретить можно, как давеча нам удалось — мало не покажется. По затишью я снова выдвинул вперед секреты — за гостями присматривать, да вот только никто пока не появляется.

Связь за этот день теряли раз несколько. Костик со своими абреками, казалось, больше боялся промокнуть, чем попасть под снаряд. Вот уж где кони безбашенные.

К вечеру, перевалив через Луганку, моторизированная группа СОРа встала у микроскопического Суходола — перекрыли нам выход на Бахмутку. Зимогорье, получается, или — сдано, или — отрезано. Со стороны Штейнберга тоже движение. По учебнику охватывают. Да только мы не боимся…

Дорог здесь нет. Уходить нам на северо-восток можно под любым углом. Рельеф местности тут такой, что нужно каждые сто метров блокпост ставить. Ночью — через десять. Плюс, мы ведь не беглые урки с переточенным напильником в носке. То, что они выдвинули за Родаково, мои красавцы по нужде и без поддержки «Террикона» — на «ура» в лобовую сметут.

В полночь поступила кодировка: пощупать камрадов за вымя и сразу отходить на Сабовку. Приказ совершенно неожиданный — мы, вообще-то, к упорной обороне готовились. В разговоре с Богданычем прозвучало, что якобы на переговорах до чего-то договорились. Вроде как СОРу дают разобрать свое кладбище на Сутоганском подъеме. Ну и, не для прессы, настойчивое пожелание Буслаева: под шумок, пока перемирие не подписано — сжечь при отходе несколько единиц техники — дабы «евроиды» булки не расслабляли, да нас в тонусе поддержать: «не бежим, а планово маневрируем».

Состыковали с Колодием время. Штейнберга я перебросил еще на пару километров в сторону Луганска, почти к самому Замостью, а Гирмана усилил Антошей с тройкой «Кончаров» и еще одним расчетом «двадцать девятого» с ночником.

Ровно в четыре ноль пять Богданыч с нескольких точек ударил тяжелыми «чемоданами» по Суходольскому блоку. СОРовцы ответили: буквально сразу на фронт атаки Колодия рухнула вся неизрасходованная ярость самоходных батарей Лотиковской дороги. Это вообще увлекательное зрелище, когда с десяток супернавороченных артсистем ведет беглый огонь по сектору вражеского наступления. При этом вся мощь атакующего противника представлена тремя-четырьмя гранатометчиками, давно бросившими отстрелянные тубусы и пережидающими гнев богов в заранее приготовленных, отрытых внутри домовых подвалов укрытиях.

Пока САУшки вымещали вчерашний позор на ни в чем не повинных поселковых окраинах, Боря степной гадюкой вышел по петляющей низинке на дистанцию прямого выстрела. Как условлено, выждав до четырех двадцати пяти — занавеса артналета на Родаково и психологического рубежа «фу, пронесло!» — влупил с трех «Вампиров» по центральному танку блокады нашего участка. Команда Кузнецова синхронно с залпом по два раза рубанула в «коробочки» дозора и, управившись, за все про все, в неполные пять секунд, — нырнула, следом за людьми Гирмана, в свой овражек.

Танк не горел, но и не стрелял, зато остальная броня, напротив, просто впала в бешенство. В то время как они дружно срезали вершины покинутого группой овражка и вырубали посадку, точно «як у мериканьском кине», — остальной отряд, зайдя в тыл камрадам со стороны железнодорожной остановки «61 километр», парной атакой расчетов Дэна и Малюты приговорил гирмановского подранка (чтобы мозги не парить: «подбит — не подбит», тоже мне еще «малоросская рулетка», бля, выискалась). Хорошо бы с граников добавить, да далековато. В виде «бувайтэ здорови» — с двух «Кончаров» похлопали пару раз по попке легкую броню, да Петя, от щедрот, десяток-полтора мин им на головы положил — попрощались все же.

Свое алаверды СОРовцы тоже зачитали. От тяжелой артиллерии мы, благодаря пацанам Колодия, увернулись, да вот на пути к станции попали под неизвестно откуда выскочившую нам наперерез моторизованную группу. Можно сказать, разошлись с ничейным счетом. Явно один БТР основательно зацепили с «Таволги», но конкретно — не спалили. У самих — несколько бойцов задето осколками. Сильнее всего — командир отряда…

Когда перед глазами сверкнули трассеры автоматической пушки, я, успев боковым зрением срисовать дугой захлестывающую огненную плеть, уже почти залег… да только вот не так быстро, как следовало, — слева, в двух шагах от зажмурившейся морды рвануло два снаряда.

Меня с оттягом, словно черенком лопаты, крепко хрястнуло в основание шеи. Даже не понял поначалу, что это. Выскочив из-под обстрела, первое время держался нормально и адекватно, даже, помню, выматерил с задержкой присоединившегося к нам Петю. Но потом, ближе к станции, поплыл: моторчик колотится — воздуха не хватает, ноги чугуном налились, автомат руки обрывает да в глазах — дурная свистопляска из темных кругов и зеленых зайчиков.

Встали… Очутился в добрых руках Жихаря. Юра выкинул засунутый мною под ватник перевязочный пакет и, как мог, перебинтовал; потом заставил выпить до дна флягу сладкого чая, чуть ли не силком влил в глотку непередаваемо разящего сивухой чемера и, «на закусь», скормил с ладошки россыпь анальгетиков, валерьянки и еще какой-то хрени из своей аптечки.

У самой Сабовки Костя передал приказ двигаться дальше — до Александровска. Я уже потухал. Воспоминания о том, как добрались до городка и как меня тащили в недостроенную школу — теперешний полевой лазарет, остались достаточно сумеречными и фрагментарными. Не столько событиями, сколько ощущениями. Помню, уже на месте вышла заминка: истошные крики насчет «местов нема» и «проходь! проходь!», ответный матерный рев взводного-один и Костика. Следом — смачный, ни с чем не сравнимый луськ двух звонких оплеух. Кто-то упал. Остановившиеся было носилки вновь мягко поплыли по коридору…

Сверху, закрывая слепящие блюдца, навис квадратный ражий детина со странными для таких габаритов несмываемыми следами былого «ботанства» в мигавших из-за слоеных линз неправдоподобно больших зрачках. Копаясь в моем плече и под одеревенелой ключицей сияющей болью нержавейкой, он, заодно, методично выговаривал присевшему у дальней стены Жихарю. Юра, перевязывая, недосмотрел одну дыру в шкуре, через которую настолько неслабо сочилось, что за час с небольшим у меня насквозь пропитало свитер и залило всего до самых берцев. Но, по-любому, — повезло. Бушлат спас: добрая русская вата тормознула осколки. Случись летом — до легких бы проширнуло.

Через прозрачные трубы в обе руки по капле в меня снова вливалась жизнь. Плюс кольнули чего-то, из серии — «мультики форэва». Почти хорошо, да вот только промерз насквозь, околел уже от холода.

Под занавес, когда выносили, наш добрый Айболит, дыхнув спиртово-коньячным антидепрессантом, выдал:

— Да! И с таким хуйком больше не приносите. У меня медсестры в Победу перестают верить!

Мудак! Поползал бы ты с мое — по грязи и лужам, а потом в мороз, повалялся б часок на железном столе голышом — на твой бы посмотрел!

ГЛАВА V

Урало-Кавказ

В воздухе висел сладкий аромат хорошего табака и душистого, явно не пайкового, чая. Павел Андреевич, сияя добродушием, увалился на жалобно постанывающий стул в самом углу вагончика.

Разжогин сортировальным автоматом управлялся со своей канцелярией — оргтехникой, протоколами и прочими бумажками. Под занавес аккуратно собрал пачку исчерканных острыми карандашами листков и сунул их в пасть жадно зарычавшего шредера. Вот еще один непонятный момент: старший группы никогда не попадал в кадр — интересовавшие его вопросы он записками молча подавал Анатолию Сергеевичу. Впрочем, за две недели работы Деркулов уже привык ко всем странностям этого, если его можно так обозвать, следственного процесса. В любом случае, условия — более чем комфортные: никто ни на кого не давил, за язык не ловили, честно записывали лишь то, что добровольно рассказывалось, и даже на пожелания «не для протокола» — исправно отключали аппаратуру. Можно сказать — не допросы, а вольные монологи на заданные темы в присутствии двух доброжелательных офицеров Военной прокуратуры РФ.

Судя по всему, сегодня вновь намечался междусобойчик. Павел Андреевич уже несколько раз, отправив в конце дня Разжогина, оставался один на один с подследственным, как он выражался, «потрендеть».

Насчет намека на отсутствие лишних ушей Деркулов, понятно, имел свое собственное мнение. С другой стороны: пальцы не ломают и зубы не стачивают, посидеть — чаек погонять да покурить в благоухающую ночь — почему бы и нет?! Ко всему, он сам себе, пожалуй, не признался бы в том, что за последний год попросту соскучился по внятному общению; плюс собеседник — вовсе не косноязычный дебил-ментяра, да и сболтнуть лишнее не особо боялся: тут прямым текстом — на три расстрела уже нарассказано.

Нагубнов, со своей стороны, выбрал золотую середину — в душу не лез, хотя и не скрывал своего искреннего интереса к истории бывшего комбата. При всем этом не держит подследственного за «своего», о чем совершенно неоднократно заявлял тому прямо в глаза.

Сегодня к ставшим уже практически традиционными посиделкам добавился еще один параметр…

— Кирилл Аркадьевич, а ты как к коньячку относишься?

— Ха! Просто оскорбительный вопрос, Павел Андреевич. Я с такой подачи и в несознанку уйти могу.

— Не, Деркулов… тебе феня не идет. Масштабы не те! Нет такой масти, как «геноцид».

— Единственное, за что меня по-серьезному и можно привлечь, так это за злостную пропаганду антифашизма, отягощенную предварительным сговором двух и более лиц. Ну, а то вы — подзагнули маленько. Для красоты словца, не иначе… Понимаю.

— Да чего уж там… Твое здоровье! — Полковник приподнял в воздух отливающий расплавленной канифолью граненый стакан и, кивнув на ответное приветствие Деркулова, продолжил: — Надеюсь, ты не думаешь, что я тебя на откровенность раскручиваю?

— Это что — какие-то гомосексуальные угрозы?

Нагубнов открыто рассмеялся:

— Оценил! Ладно, извини, про геноцид — больше не буду… то ты полякам сам расскажешь.

— Да мне, Павел Андреевич, и им нечего сказать.

— Ну, уж прям так и «нечего»?

— Конечно… упрощенно: геноцид есть системное уничтожение отдельно взятой группы населения, например, нации. Вы про что именно речь ведете? Не про избиение фашиками русскоязычных областей, часом?

— Ты, Кирилл Аркадьевич, к словам не придирайся. К шуткам — тем паче. Речь идет про украинцев. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что водораздел в войне — национальный вопрос?

— Стану! Еще как стану! Нет, на хрен, никакого национального вопроса…

— Притормози, Деркулов… Не заводись. Еще пожалуешься потом, что я тебя спровоцировал… давай стакан — плесну.

— Нет, не пожалуюсь. По хохлам же — с удовольствием выскажусь. Официальная позиция Республики почти полностью отражает и мою точку зрения на сей счет. Но только отчасти, хотя вся официалка вот этими самыми ручками — на клаве набиралась. Если бы Стас и прочие отцы-идеологи меня за руки не держали, то получили бы такую идеологию, что не пришлось бы сегодня жопой вилять и от неудобных моментов уворачиваться.

— Понятное дело! Они же политики, а ты…

— Отморозок…

— Ну, это ты сказал.

— И так понятно… Только по-любому — проблемы возникают: вначале мы недоговариваем, пытаемся интересов соблюсти — побольше да оскал свой засветить — поменьше… Знаете, Павел Андреевич, как это называется?

— Примерно.

— Во-во! Изображать из себя целку с ялдой во рту! Нам всем надо было с самого начала, как минимум, с переворота Скудельникова — выбить на знаменах и себе на лбах, тату сделать со всеми базовыми постулатами! Теми самыми, к которым только теперь стали приходить, и то — не ко всем, да с оговорками, да стыдливо растирая, как козюлю, с обратной стороны столешницы!

— Именно, Деркулов… Я так себе и представляю — лютеровскими тезисами: «Мы не хохлы — хохлы не мы»!

— Ничего смешного, товарищ полковник! Действительно — тезисами, очень кратко, так как все на самом деле просто!

— Да-да! Знаю: «В рот ебется ридна Окраина»! Знаешь, сколько я уже выслушал и прочел такого хохлосрача?

— Согласен! Надо не обсирать, а постулировать… На чем стоять потом до последнего.

— Например?

— Первое — украинцев, как нации, не существует. Второе — все считающие себя украинцами — обманутые русские. Следующее. Украинский язык — это сознательно исковерканный русский с массированной примесью инородных слов. Дальше: обман длится не одно столетие, направлен на раскол русских, как нации, и отрыв от России исконных территорий — ее исторического сердца. И последнее: каждый свидомый украинец — предатель!

— Всё?

— Всё! Остальное — производное от базы.

— Вот за это тебя и повесят…

— За это — готов быть повешенным…

— Не хочу тебя, Деркулов, шибко расстраивать, но эмпирически доказано существование такой нации, как украинцы. Научный факт, так сказать. Дарю! Можешь этот довод присовокупить в свою коллекцию, глядишь, за время следствия и этапирования придумаешь, чем опровергнуть.

— Доказано — кем?! Весь мир пропитан ложью — насквозь. СМИ — первые! Могу тоже технологию подарить, «забесплатно»… Надо тупо говорить: «Наукой неоднократно доказано: лежачий эффективнее стоячего» — и, самое главное, ни в коем разе не приводить никакой системы доказательств. Боже упаси! Если со всех сторон на протяжении приличного времени эту ахинею целенаправленно вдувать толпе в уши, то очень скоро в общественном сознании она станет аксиомой.

— Ладно, ладно. Давай твои доводы…

— Долго… Надо пересказать всю историю Руси, начиная со степняков и Батыева погрома.

— Съехал!

— Ничего подобного, товарищ полковник. Тут и без аргументов — очевидно. Во-первых, я говорю общеизвестные, обратите внимание, никем не скрываемые вещи! Все это сами свидомые не стесняясь говорят открыто. Весь обозначенный комплекс неудобных вопросов они загнали в единое понятие «проект „Украина“». Понимаете?! Это — проект. Они — делают! свою собственную страну. По-живому! Делают историю. Делают язык — «мовэтворэння» называется. Делают народ — сознательного украинца, участника проекта. Ну, а во-вторых, сами результаты — оцените…

— Ты — о чем, Кирилл Аркадьевич?

— Я о нынешнем статус-кво! Что именно получила каждая из сторон в период от беловежской капитуляции до последних событий? Посчитаем? Российская Федерация. На неслабой протяженности западной границы либо полыхает гражданская война, либо стоят страх какие дружественные войска младоевропейцев. На собственной территории — несколько миллионов беженцев. Масса оружия, криминалитет и фронтовые придурки, фильтрационные лагеря и инфекционные болезни, ступор местного населения и экономический паралич прифронтовых областей. О финансовых затратах, связанных с чужой войной, я даже не говорю. Про набор исторических, психологических и прочих аспектов национальной и гуманитарной катастроф — тоже. Пока лишь — одни расклады. И вот теперь посмотрим, например, на Польшу — некоронованную младоевропейскую королеву. Под брюхом — Республика Галиция, можно сказать, новая автономная область, пока с внешне самостоятельным управлением, ну да то — понятно. Далее — до клитора лояльная Центрально-Украинская Республика: хоть «апорт», хоть «фас» — только свистни. И, наконец, земли перехлестывающего за российскую границу, как они сейчас говорят, «управляемого хаоса». Три! Павел Андреевич! Три буферных государства между Россией и Польшей, плюс — потрясающая национальная смута и семейный раскол — на века! — у «клятых московитов». Уроки тридцать девятого не прошли даром. Вопрос, перед тем, как к Крыму перейти: кто банкует?! И против кого — геноцид, Павел Андреевич?!

— Как у тебя все красиво. Осталось добавить, что ты за нас сражался, что ты вообще — «наш».

— Можно и так. Российская Федерация со мной, между прочим, согласна. И свою солидарность показывает делами — поставками оружия, защитой и обеспечением беженцев, своими военными спецами, да много чем. Надеемся — и войска введет, как положено. Решатся, наконец-то…

— Понятно, Деркулов! Теперь послушай, что я расскажу. Ты ведь у нас — идейный. За «Иудин грех» казнил! Наплодил мучеников за «свидому веру» везде, где твой отряд моровой язвой прошелся. А ведь эти люди просто хотели жить в своей собственной стране и говорить на своем языке! Не задумывался об этом?! Ты же, словно одержимый пророк, нес свою идею. Какой ты нам — свой? Твои постулаты никогда не озвучивались Российской Федерацией. Никогда! Даже в близире — нет таких идей. Ты и такие же отморозки, тебе подобные, — вы сами подняли знамя джихада против украинцев. Вот если эта ваша идея победит, то, может, лет через сто молва сделает тебя национальным героем. Может, и канонизируют даже — к середине третьего тысячелетия. Ну, не за дела, конечно, а за кончину — мученическую, какую ты примешь непременно и весьма скоро — можешь тут не сомневаться.

— Да давайте, хрен с вами. Я от своего все равно не откажусь…

— Еще бы! Не откажешься! Чего с тобой и барахтаемся. Был бы ты не готов ехать в Нюрнберг, то уже давно бы ласты склеил… — И, неожиданно улыбнувшись, Нагубнов добавил: — От острой почечной недостаточности… Даже отправившись в этот, без сомнения, твой последний поход, имей в виду, поедешь не героем, а тем, кто ты есть на самом деле: опальным комбатом, ушедшим на личную войну с двумя десятками одуревших от крови, взбесившихся псов. Изначально обреченный и проклятый, как врагами, так и своими… — Полковник одним глотком добил свой коньяк, прихватил недопитый стакан собеседника, встал и достал из сейфа непочатую бутылку марочного «Кизляра». Налив еще по доброй порции обоим, он, словно тост, закончил:

— Давай, Деркулов, — за тебя! Жаль, что ты — так, собственноручно, вляпался. Обидно, но тебе даже негде будет высечь эпитафии на обелиске: «Борьба твоя безнадежна, подвиг твой — бесславен, имя твое — опорочено»!

— Одно дело, Павел Андреевич, когда политик недоторканку из себя корчит, другое — военные. Не хочу лично обидеть, но все главные претензии к Республике — вражеские потери. При том, что мы мирное население не бомбим, не расстреливаем и, как фашики, запрещенными боеприпасами не швыряемся…

— Не лукавь, Кирилл Аркадьевич, тебе — не к лицу. Главные претензии к Восточной Малороссии — экстремистский сепаратизм, приведший к гражданской войне и вовлечению в конфликт третьих стран. Лично к тебе — военные преступления, от фактов совершения которых ты даже не отказываешься. К ЦУРу, СОРу и, между прочим, к нам — Российской Федерации — свои вопросы. Вот пусть каждый за себя отвечает. Люди же гибнут в каждой войне по совокупности вины всех сторон. В старину бы сказали — за коллективный грех…

— Ну, наша Ненька, та точно — заслуженно отгребает! Понятно дело, и народ мрет. Естественно — вопрос: а чего б ему костьми не ложиться-то? Спокон веку так было: вначале быдло сладкой жизни захочет, да на халяву! Возжелает так сильно, что цены заплатить готово за это дело — немерено… причем кровушкой! Да вот только, незадача, — чужой! И уж потом: этим же обушком да себе промеж рогов — хрясь! И приехали… И потекло со всех сторон. Что в революцию — панов да господ душить, да сами же собственной юшкой и захлебнулись. Что в перестройку: «На хрен Союз! Сытая и богатая Украина без нахлебников проживет». Да вот, как назло, вещуны незалежности забыли растолковать жлобью, что на одного пахаря сто ртов приходится — пенсионеров, школяров, коновалов, училок да полсотни еще этих — управленцев всяких, «воякив» да закона блюстителей. И «шоб» прокормить всю эту ораву захребетников, нужны современные комбайны, удобрения, топливо, да к ним — технологии переработки, упаковки, продвижения и прочая логистико-маркетинговая хренотень. А иначе — соси свой колосок да на жизнь не пеняй. Сами, суки, напросились на свою независимость — наслушались благодетелей! Коль чужим умом живешь — учись сосать! Теперь — новая фишка: «Украина для украинцев», типа самоидентификация и консолидация нации вокруг совместного проекта. Только это — наебка. Так — на халяву — не бывает. Слишком уж много несогласных поменять национальную ориентацию да флюгер развернуть в прямо противоположную сторону. Ну, а если быдляк готов инакомыслящим еще и кровя пускать — то пусть готовятся и собственное брюхо под штык подставить! А то как же?! Революционные перемены, мать их, они же — жрать хотят!

— Ну, пошло-поехало, Деркулов… В «тыху украинську ничь» ты решил по моей плеши прокатиться лекцией по политэкономии? Нет, ты не военный преступник, ты — садист!!!