— Есть Второй!

— Второй! Быстро — перекинь «АГС» на мою сторону!

Внизу раздался нестройный рев: «Сла-ва-а-а!!!» — около ста добровольцев, пригибаясь, ринулись от брусчатки к спасительному разрезу первой промоины. Многие, если не большинство, ранены — кто хромал, кто придерживал руку, большая часть «мазепанцев» не бежала, а шла. С пяток пулеметов ударило с импровизированных окопов и рытвин, в которых они до этого отсиживались, — оставшиеся прикрывают последнюю атаку братьев по оружию. Нет, что ни говори — сильно. Мужики — не отнять…

Мои пацаны, словно не слыша команды, высунулись и, как скаженные, дружно рубанули со всех стволов. На дороге ожили две бронемашины. Наши — присели. Сичовики, почувствовав поддержку, вновь завопили про «Славу Украине» и прибавили хода. Юра не успевал с автоматическим гранатометом. Два «АГСа» не могли в один заход накрыть во фронт редкую, растянутую на полкилометра цепь.

Внезапно для наступающих под ногами стали вырастать красные паровые шары. Такое впечатление, как будто кто-то сидящий в земле прыскал оттуда, снизу вверх, из мощного краскопульта. Почти неслышно, на фоне общего грохота, прозвучали первые хлопки «бабочек». Если внимательно смотреть в оптику, то заметен небольшой фиолетовый комок подрыва. Полстопы мгновенно превращалось в тот самый красный пар. Народ стал валиться с ног. Когда сообразили — было поздно.

Некоторые зашли в глубь минного поля до пяти-семи метров. Пока разворачивались, начали выползать — остались единицы. Хромавшие сзади — притормозили. Последних выкосили прицельным пулеметным и автоматным огнем да объединившейся наконец тройкой «АГСов». Все закончилось очень быстро.

Под сотню трупов растянулось на полпути к первой промоине. Возродившиеся было пулеметные точки потонули в темных всполохах минометных разрывов. На брусчатке, вместо имитационных шашек, еще две брони заполыхали взаправдашними факелами.

Из одной «АМВшки» пытался вылезти оператор-наводчик. Полз из башни, полз, но последнего пути так и не осилил. Словно в документальном фильме, подпираемый яростно разгорающимся костром и повиснув на полкорпуса вниз, остался догорать в люке.

Рук никто так и не поднял. Ни один. Мы в плен, понятно, не брали бы, не в том дело… Сам факт…

Неполные двадцать минут и бою — конец? Поверить не могу!

Пора дергать Степаныча и Колодия. Гул взрывов в направлении Сухой балки я слышал совсем недавно, но что делает оставшаяся за спиной неслабая группа головного дозора — понятия не имею. В любом случае, отсюда надо валить! И чем быстрее — тем лучше.

— Давай Общую!

— Есть Общая!

— Дубрава-Один — внимание! Всем группам — «отход на рубеж обороны». Повторяю! Всем группам — «отход на рубеж обороны». Шестой и Седьмой — на месте! Доложить, как поняли!

— Четвертый — есть. Шестой и Седьмой — есть. Второй — есть. Пятый — есть. Третий… понял. Комплект, командир! Третий просит людей — помочь с ранеными… — Просто машина, а не Костя. Вот где боец в своей стихии.

— Второй, помоги подняться Третьему! — Самое время Юре с Ильясом отношения налаживать, мне только татарской вендетты у себя не хватает для полного счастья…

— Принято.

— Дубрава-Один — внимание! Всем группам — доложить потери и остаток боекомплекта!

Тут — плохо… Двое убитых у Гирмана и один — у Никольского. Пятеро — у Салимуллина. Раненых восемь на нашей стороне, один — у Жихаря и одиннадцать «трехсотых» — у Ильяса. Да уж досталось зоне «Д» в первые минуты боя, считай — половина группы.

С боекомплектом — норма. «НЗ» почти не тронули.

— Ну, брат связной — с богом! Давай Белку.

Это оказалось не так быстро, но желаемое я получил.

— Белка, я Дубрава! Разрешите отход…

— Докладывай, Дубрава! — Рев Буслаева уверенно перекрывает любые помехи. Танкист, что тут скажешь…

— Задача — выполнена.

— Ну вы дали, сука, джазу! Видел! Молодцы, ребята! Молодцы!!!

— Белка! Разрешите отход на базу. Есть потери. Мы скованы.

— Давай потери!

— Восемь — «двухсотых», двадцать — «трехсотых».

— Понял. Отходи на Дубрава-Шесть. Террикон уполовинил делегацию, но надо гостей проводить достойно. Разберешься — в распоряжение Террикона. Сам притормози на пять минут. Тебе связь — кино покажет. Как понял, Дубрава?

— Вас понял! Выполняю! — И развернувшись к Костику: — Какое еще, на хрен, «кино»?!

— Сейчас, командир… — С хитрой рожей связист глянул на часы. — Наш пьяный киномеханик свет в зале тушит.

— На будущее: со мной темни меньше — здоровее будешь. Давай Шестого!

— Даже и не сомневаюсь! — У самого в глазах смешинки бесятся. — Есть Шестой!

— Шестой, доложи обстановку! — Как подслушанная через валенок пьянка с портовыми шлюхами в радиорубке, честное слово! Ну и связь…

— Степаныч говорит, что информацией не располагает. Было три взрыва на подступах к Террикону. Сами — готовы. Гостей — нет.

— Общую!

— Есть Общая!

— Всем — внимание! Второй! По подъему скомплектовать маневренную группу из пяти «чемоданных» пар. Забрать на расчеты весь «НЗ» «двадцать седьмых». Отделение Антоши — с вами. Тройка Дэна — с вами. Выдвинуться броском на Дубрава-Шесть. Как понял? — увидев кивок связиста, продолжил: — Третий! — Костя отрицательно мотнул головой: «тоже ранен»! Блядь! — «Пятый»! Возглавляешь отряд. Собрать людей, пересчитать, забрать все вооружение и выдвигаться к точке Дубрава-Шесть. Как понял?

— Выполняю! — сквозь трескотню дикого шабаша в трубке прорезалось подтверждение Никольского.

— Собирайтесь! — повернулся к нише с прижухшим Педаликом… — Бегом, босота, хватит дрыхнуть! И мои шмотки не забудь, военный! — Тот, озаботившись хоть каким-то делом, шустро стал паковать спальники и плащ-палатки. Ну, правильно! Не слушая никаких оправданий, Стовбур тебе за них, как пить дать, кое-что порвет. — И морду не делай такую виноватую, впрямь, целка выискалась! — Ладно, не буду задирать щегла. Крыша не поехала, не тупит — уже хорошо.

— Давай, Костя, — показывай кино свое обещанное…

— Нам собираться, что той прапорщиковой жене: рот закрыла да пошла. А до сеанса совсем чуточку подождать надо. Покурим?

— Ясное дело… Вам что — «Князя Владимира» в доппайке дают или — как?

— Связь на провокации не поддается… Смотри, командир.

Мы стояли у открытого края овражка КП. Внизу бушевал дымный океан. Смешиваясь с черным смрадом, грязно-серые облака подперли подъем выше середины и, растянувшись на километр вширь, уверенно катились к трассе Е40. У самой магистрали выросла еще одна, маленькая, но стена — поставленная напоследок завеса Штейнберга.

Тяжелый, насыщенный влагой воздух как будто растворял, впитывал в себя копоть. Чуток распогодилось, но казалось — вот-вот и из нависшего над головой неба прямо сейчас повалит пепельный снег и хлынет мутная, прогорклая от гари вода.

На брусчатке, куда хватает видимости, подсвечивая сквозь грязную мглу нитку дороги, как взлетку в зимнюю непогоду, бушуют костры хорошо разгоревшейся техники. Все оттенки черного, в смеси с бурым, желто-коричневым и серо-зеленым, перемешиваясь, давали, как и положено в станковой живописи, темную грязь. Представляю, какая там вонь стоит — соляра, резина, всякие пластмассы, гора тряпья, ватина и очень, очень много сырого мяса.

Осязаемый всеми чувствами одновременно — как нечто единое, самый настоящий кромешный ад.

По промоинам быстро поднимались группы и одиночные бойцы нашего отряда. Вдруг — замерли. Вначале по земле, словно по тихому озеру, пробежала невидимая рябь. Какая-то вибрация или даже очень низкий гул. Почва под ногами вполне конкретно задрожала. На полотне магистрали быстро замелькали видимые даже сквозь дымовое заграждение вспышки. Потом пришли раскаты нескончаемых громовых ударов. Как салют — сплошные серии мощных взрывов.

В восьмикратный бинокль очень неясно видны катящиеся прямо по трассе валы повторяющихся разрывов. Причем, действительно, подобно морским волнам — начинаются сразу в нескольких местах и прут все в одну сторону. Заметил или, может, показалось, что небо над дорогой прочеркнули вытянутые темные карандаши.

Через двадцать секунд огневой налет окончился. От въезда до выезда — по всей длине отрезка дороги — столбом стояла пыль и гарь. Где в сплошном чаду на мгновения открывались окна — светились зарева кострищ. Боже, такого погрома СОР не знали никогда. Тут и война может кончиться — с такими-то потерями!

— «Грады»?![90]

Костик расплылся в совершенно счастливой улыбке, словно он сам, собственноручно спалил всю бронекавалерию младоевропейцев.

— Обижаешь, командир! «Ураганы»!

У нас нет ни того, ни другого. Неизвестно когда у дончан, по слухам, моталось несколько старых «Градов», да только их сразу попалили в самом начале боевых действий.

— Подожди, подожди… Россия — вошла?

— Нет! Ты чего? — Костя по-моему даже испугался такого радостно-лобового варианта.

— Так откуда «Ураганы»?

— Это — к твоим командирам… — Ну, понятно, зараза такая. Ни слова — сверх отпущенного лимита.

— Придем на место, возьму «болгарку»[91] — зубы тебе подровняю. Вот тогда, братишка, ты сразу вспомнишь — откуда.

— Я, как ее увижу, первый все расскажу, Аркадьевич! — И еще ржет, коняка! И правда, чего я до мужика домахался?! Это у меня — партизанская вольница, а у него — служба. Ляпнул лишнего и уже — никто и звать — «Никаком». В лучшем случае.

Кинул последний взгляд на пожарища. Ну и наворотили делов…

— Ладно, двинули народ догонять, секретный ты наш.

Майор Колодий, услышав о наличии в головном дозоре артнаводки, рисковать не стал — и секунды не медля, выслал навстречу засадную группу.

«Уазик» двух расчетов «Корнета» проскочил по параллельной основной дороге грунтовке и встал в полутора километрах от Родаковской базы. Место совсем не простое — заранее подготовленная позиция: еще пятьсот метров в сторону перевала и развилка на Лотиково. Тут они гостей и ждали.

С полотна ни тропу — в восьмистах метрах, ни распадка, по которому приехали бойцы Богданыча, ни самой «таблетки» производства Ульяновского автозавода не видно. Вокруг — пашня. Слева — редкая, как старая расческа, посадка на три скореженных в ширину деревца. Справа — обзор до горизонта.

Когда рванули сюрпризы Сутоганского бугра и начался бой, головной дозор прошел половину пути и даже успел чуток потупить на Лотиковском повороте. С первым взрывом и потерей связи машины притормозили в какой-то сотне метров от одного из дорожных столбиков с нарисованной киноварью на обратной стороне большой восьмеркой.

Стояли долго. Как потом выразился командир засады: «Никак не могли отдуплиться». Не имея ни связи, ни информации извне, совершенно ослепнув и оглохнув, камрады все же решили продолжать движение. Предположить, что идущая следом элита бронекавалерии может попасть под разгром на голом подъеме, могла только золотая голова Шурпалыча. Ну, на то он и стратегический гений Восточной Малороссии.

Двинулись с максимальной осторожностью. Пехота спешилась и развернулась в две колонны по обе стороны машин. Типа — щит!

Когда вертикаль середины башни непотопляемого «Леопарда» совпала с ярко-красной восьмеркой придорожного столбика, один из наших нажал кнопку подрывной машинки. Под днищем танка оглушительно ухнул фугас капитана Петренко. Оказавшуюся поблизости пехоту просто смыло взрывной волной. В тот же миг два «ПТУРа» ринулись к своим целям.

Оглушенная «Лоара» встречала неминуемую кончину вполне безучастно, а вот замыкающий «Тварды», напротив, продемонстрировал недюжинную сноровку и готовность сражаться до последнего. Среагировав на облучение лазером, танк вначале неожиданно резко для своих габаритов крутнулся на месте и, изменив угол, буквально прыгнул вперед: успел на четверть развернуть корпус, задел ЦУРовский грузовик, но спрятаться за ним полностью не успел. Правда, шансов-то и было — сущий мизер! Система наведения «Корнетом» по лучу не дает увернуться, самая мощная из всего партизанского арсенала тандемная боевая часть преодолевает любые экраны и броню, а наведение в геометрический центр цели — в обитаемую зону танка — делает совсем призрачными надежды экипажа на выживание.

Чудом, но механик-водитель своих товарищей спас. Два рывка «Тварыны» и засунутая за бортовуху морда привели к попаданию в моторный отсек. По утверждению нашего расчета, сичовики вытаскивали танкистов живыми. Наверняка поляков спасли открытые люки. Танк еще какое-то время безуспешно пытались потушить. Контуженых и раненую пехоту быстро загрузили в грузовик и уже там оказывали им первую помощь.

В «Лёле» и в наследнике «Королевских Тигров» сразу сдетонировали боекомплекты. Там экипажи не извлекать надо, а отпевать.

Сразу после атаки все три БТР развернулись и, на ходу открыв пушечно-пулеметный огонь по позициям «ПТУРов», запетляли галсами по полю. Бойцы Колодия тоже гав не ловили — прыгнули в «уазик» и, с чувством честно исполненного долга, по грунтовочке быстренько умчались под крыло Богданыча. Когда броня преодолела восемьсот метров раскисшей грязи — «таблетки» и след прослыл. Всех трофеев — два отработанных транспортно-пусковых ракетных контейнера, задранные концы контактных проводов да размашисто начертанное пальцем по снегу краткое нецензурное ругательство или, по желанию адресата, тире, кулинарный рецепт.

Перестроившись, головной дозор разделился. Пехота ЦУРа, грузовики, машина артиллеристов и минный трал, чуть сдвинувшись назад, остались невдалеке от горящей техники. Добровольцы, польская КШМ и три вернувшиеся ни с чем БТРа помчались назад к основной колонне. Жаловаться, наверное…

Они подошли к входу в Сухую балку ровно через пять минут после прибытия на подкрепление к Кобеняку вспаренной от бега группы Жихаря.

Потерявшие связь и всерьез напуганные складывающейся ситуацией, СОРовцы решили действовать максимально осторожно. Сичовики заняли позиции между КШМ и бронетранспортером на самом краю растянутой в длину и вширь балки, второй БТР с десантом на броне пополз на разведку, а третий, также облепленный пехотой, опасливо двинулся за ними на дистанции прямой видимости.

Для Василь Степаныча вражеские мотострелки всю армейскую карьеру являлись целью традиционной и в бесчисленном количестве учений сотни раз отработанной. Посему он поступил расчетливо и экономно. Людей Жихаря посадил отдыхать, дабы под ногами не путались — своих хватает. Самого взводного послал на бугор вместе с расчетом Дэна — «ПТУРов» у «Шестого» не было. Туда же отправил и снайперов Кузнецова.

Когда обе машины углубились в балку, по ним синхронно ударили два расчета «двадцать девятых» и пара огнеметных труб. Оглушенных взрывами добровольцев перебили мгновенно. Те даже не упирались — просто легли под автоматными очередями разом со всех засадных точек.

Дэн без каких-либо проблем уделал рванувший было назад БТР прикрытия. Причем — в задницу! Так догнал в бензобаки, что тот, как в дешевом голливудском блокбастере, еще метров тридцать, пылая бензиновым факелом, катился назад с горы. Семь «мазепанцев», попытавшихся было ответить, в секунды порубили «Кончары». Также из крупнокалиберных винтовок успели зацепить кинувшуюся наутек штабную машину — единственную, которой удалось вырваться из засады. Но и Степанычу с Жихарем — не принципиально. Задача — очистить путь для подхода наших машин с АТП и возвращение всего отряда к Колодию — выполнена. Что там — безоружная КШМ.

Сразу по отбою огня Кобеняка дал в воздух три зеленых ракеты. С АТП вышла микроколонна — единственный бронетранспортер под командованием Прокопа и два грузовика — «Жуковский» «ГАЗ-66» с Женькой Стовбуром за рулем да «КамАЗ» старого, но крепкого, как холодильник «ЗИМ», бывшего карьерного самосвальщика Дяди Михася.

Оставшаяся у горящих танков пехота ЦУРа, заслышав похоронные раскаты короткого и жестокого боя, а потом по двум густым пулеметным очередям трезво оценив Серегино настроение, долго не думала: бросив союзников, свалила по ближайшей дороге на Лотиково.

Замешкавшийся минный разградитель, выскочив с перепугу в чисто поле, поймал свою барабанную дробь по корпусу палочками калибра «четырнадцать и пять» и, удивительно как не загоревшись и не взорвавшись, скромно встал посреди пашни. Заговоренная КШМка и здесь успела протащить своего «педрилу в короне» буквально перед самым Серегиным носом, схлопотав в корму, «на дорожку», свою порцию ускорителей из «КПВТ».

Потом до меня дошли отдаленные слухи, что колонну из трех грузовиков с «крипаками» и командирской машиной походя обстрелял один из подтягиваемых назад к станции взводов второго батальона. Но, кажется, без особых последствий.

Вот уж — загадка Судьбы. Машина, при любом ином раскладе первая бы попавшая под раздачу, — прошла через Родаковский перевал! Как минимум, два раза была бита в засадах и — выжила!

Когда мы своей четверкой добрались до позиций Кобеняка, народ грузил убитых и раненых — готовились выдвигаться на базу. Машины Штейнберга я встретил на дороге десять минут назад, там же, где успел переговорить с самим Петей. Вот-вот он двинет вслед за нами.

У края Сухой балки компактным табором сгрудилось четырнадцать человек в различной форме и знаках отличия контингентов СОР. Многие со свежими перевязками сидели и лежали прямо на мокром снегу. Один часовой, подстелив под задницу трофейный ранец, сверху вниз с невысокого склона лениво поплевывал на своих подопечных. Пленные?! Твою мать! Вот только этого мне сейчас не хватало…

— Жихарев, Кобеняка! Это что, блядь, такое? Смерти моей хотите?!

Юрец лишь зло зыркает в мою сторону. Степаныч, скроив виноватую рожу, на ходу разводит руками. Отмахнувшись, направляюсь к раненым.

Ильяс с каменным лицом, прислонившись спиной к колесу грузовика, курит, глядя вдаль. Бинты с правой стороны головы быстро напитываются кровью. Бордовая капель, сворачиваясь на глазах, набухает над скулой и готова вновь сорваться тонкой струйкой по щеке и шее. Присел рядышком.

— Ты — как, братишка?

Явно прочтя по губам, кивает:

— Да мне что — нормально. Пацанам — досталось…

В глазах застыла снежная пустошь. Не отмороженная прострация, конечно, но мужик еще там — в своем секторе, по левую сторону от подъема.

Подошел Жихарь. Не дожидаясь вопросов, докладывает о состоянии взводного-два.

— Пол-уха снесло и скальп надвое развалило. Шкуру примотали. Черепуха, кажись, цела, но по-любому надо срочно везти — приглушило конкретно.