Помоги проекту - поделись книгой:
– Всегда была со странностями, – гласило общее заключение.
Никто не упоминал про то, что ее окружало: зловоние, недобрые предчувствия. Девушкам не хотелось, чтобы подумали, будто у них тоже нервный срыв, как у меня, поэтому они сочли за лучшее забыть все эти подробности. Пара человек из офиса приходили ко мне, но стоило заикнуться про Элис Бейкер или связанные с ней события, как девушки менялись в лице и отводили взгляд. Через некоторое время коллеги перестали меня навещать.
Оправилась я быстро. Вела нормальную повседневную жизнь. Но при одной мысли о возвращении на работу меня охватывала паника. Дон советовал мне уволиться по состоянию здоровья. Говорил, я имею право требовать компенсацию за моральный ущерб, но я в этом очень сомневалась, к тому же гордость не позволяла унижаться. Я была не намерена выклянчивать подачки.
С устройством на новое место можно было не спешить. Дон хорошо зарабатывает, детей у нас нет. Я просто брала местную газету и проглядывала объявления: вдруг что-то попадется? Оттуда я все и узнала.
В разгар тех событий, когда я то ли видела, то ли не видела маленькую девочку, а потом то ли нашла, то ли не нашла повесившуюся Элис Бейкер, я совсем забыла, что накануне вся строительная техника и грузовики встали, а рабочие исчезли. Теперь же на первой странице красовалась фотография стройплощадки: люди в касках, ряды траншей, ограждения из колышков и лент.
Я стала читать статью под фотографией, но тут на меня опять нахлынул прежний ужас. Пришлось отшвырнуть газету в сторону. Я сидела дрожа и не понимала, почему страх возник снова. Прошло столько времени, а я вернулась в прошлое, будто и не было никакого улучшения. Но оно же было, было!
Тут вошел Дон. При виде меня он встревожился, но не только. На секунду в его взгляде мелькнули раздражение и досада, словно он винил меня и злился, что я опять усложняю ему жизнь, а ведь все, казалось бы, вернулось на круги своя! Но я его понимала. Должно быть, трудно жить с человеком, который находится в таком состоянии. Дон заварил мне чая.
– Ну как, есть интересные вакансии?
Похоже, он решил, что пора мне брать себя в руки.
– Да, есть кое-что, – ответила я.
Но Дон меня раскусил, ведь страницу с объявлениями я даже не открывала. Он взял газету, посмотрел на фотографию. Я закрыла глаза и отпила чай.
– Видела? – Дон ткнул пальцем в статью.
– Нет, не заметила, – покачала я головой.
– Ну да, конечно! Еще как заметила.
– Только на фотографию посмотрела. Там какие-то… земляные работы.
– Нет, это археологические раскопки. Здесь говорится, что они идут уже три недели, и… – пробормотал Дон и опять углубился в чтение.
Но я ничего не хотела знать. Я наконец стала уравновешеннее, спокойнее и хотела бы оставаться в том же состоянии.
– Прочти, – сказал Дон, протягивая мне газету.
– Нет, мне не интересно.
– Ладно, тогда я прочитаю тебе вслух.
– Нет. – Я встала и прокричала во весь голос: – Нет!!!
Но Дон меня не послушал. Просто начал читать.
В тот день строительные работы внезапно пришлось остановить, потому что рабочие раскопали массивную каменную плиту, украшенную резьбой. Присмотревшись, они заметили на ней почти стершиеся буквы. Потом машинист экскаватора заглянул в ковш и заметил нечто, очень напоминающее человеческий череп. Далее последовал телефонный звонок, и все работы на этом месте были прекращены.
Местные историки и сотрудники архива графства опубликовали предварительное заключение, подтвердив, что на этом месте располагалось городское неосвященное кладбище, где хоронили тех, кто покончил с собой или по каким-либо другим причинам не мог быть погребен на церковном кладбище. О существовании этого места было известно давно, но до сих пор его поиски не приносили результатов. Пол Тессали, глава команды, подтверждает: доказательства указывают на то, что ученые на верном пути. «Мы уже обнаружили несколько могил, и хотя многие из них останутся неопознанными, надписи на некоторых частично уцелели. Мы сфотографировали их, и теперь наша задача – расшифровать имена и попытаться отыскать их в сохранившихся документах. Задача нелегкая, поскольку имена тех, кого хоронили на неосвященном кладбище – до середины девятнадцатого века оно было действующим, – записывали редко».
Дон поглядел на меня. Я не понимала, почему эта новость привела меня в такой трепет. Я не боялась ни могил, ни кладбищ. Не испытывала страха перед мертвыми. Если даже я много лет просидела в офисе, стоящем на земле, где хоронили несчастных, от которых отвернулась Церковь, это не имеет значения. Печально, конечно, но ничего пугающего тут нет.
– Дальше читать?
– Как хочешь, но…
Дон налил нам обоим еще чая.
– Полагаю, продолжение тебя заинтересует, – произнес он. – И это еще слабо сказано.
Дон прочел о том, что в могиле, которую раскопали совсем недавно, обнаружили не один, а два скелета, и оба идеально сохранились. Они лежали бок о бок. Рука большого обхватывала руку маленького.
– …женщина и ребенок женского пола, лет четырех-пяти. Судя по следам на шейных позвонках женщины, причина ее смерти – повешение, по всей видимости, с помощью тяжелого ремня с пряжкой. На скелете ребенка никаких следов не обнаружено.
На плоской поверхности могильного камня не было никаких надписей, только полустертые инициалы «Э. Б.», а рядом «+», знак плюс, обозначающий девочку, имя которой история не сохранила.
Передняя комната
Глава 1
В том, что произошло, они винили друг друга, но на самом деле началось все с речи пастора Льюиса.
Ирвины регулярно ходили в церковь, хотя особо набожными себя не считали. Определились они не сразу: сначала сменили англокатолическую приходскую церковь на ее евангелическую соседку, потом перешли в нонконформистскую баптистскую церковь, после нее в методистскую и, наконец, выбрали церковь пастора Льюиса, находившуюся в маленьком здании с крышей из рифленого железа. Царившая там простая, неформальная атмосфера больше всего пришлась Ирвинам по душе. Раз в месяц в субботу вечером проводили так называемую контактную службу, но Ирвины так ни на одной и не побывали. В округе ходили слухи, что они смахивают на спиритические сеансы.
– Это, пожалуй, перебор, – заметил Норман.
Но обычная воскресная служба пастора Льюиса проходила безо всяких отступлений от канона.
Речь, ставшая отправной точкой событий, прозвучала промозглым утром в конце октября, незадолго перед Днем поминовения усопших. В церкви включили обогреватели, поэтому в воздухе пахло горелой пылью, но каждый прибор отапливал только полукруг в несколько футов. Пятьдесят с лишним человек прихожан теснились по краям скамей, стараясь подобраться ближе к источникам тепла.
Обращение – слово «проповедь» пастору Льюису не нравилось – поначалу звучало довольно прохладно, однако уже через несколько минут пастор так разошелся, что всех тронул его горячий пыл. Но, как выяснилось позже, эти чувства никого не подтолкнули к действию – никого, кроме Ирвинов.
Текст был взят из Книги пророка Исаии: «Я хочу, чтобы вы разделили свой хлеб с голодными и приютили бездомных».
Пастор Льюис слегка заикался, а чем больше его распаляли собственные призывы, тем ярче блестели его маленькие глазки, прятавшиеся за стеклами очков без оправы. Это был лысый человечек, чем-то смахивающий на поросенка, но сила его заключалась в ораторском искусстве. Со службы люди выходили ошеломленными и сразу спешили домой. Прихожанин вдруг чувствовал себя виноватым, в ушах звучали гневные слова.
Ирвины не затрагивали эту тему, пока Норман не начал разрезать баранью ногу, из которой сразу засочился блестящий жир. Белинда поставила на стол тарелки с овощами и вдруг внимательно уставилась на еду.
– «Изобилие», – вспомнила она. – А ведь у нас и впрямь изобилие.
Дети Ирвинов, Уоллис и Ферн, уловили торжественный тон матери и замерли. Лори с треском стукнул ложкой по крышке высокого детского стульчика. Все вздрогнули от неожиданности и тут же посмеялись над собой.
– Ферн, нарежь мясо для Лори и покорми его, а то опять стучать будет. – Белинда села. – Господи, благослови эту пищу и нас, рабов твоих!
В своем обращении пастор Льюис подчеркивал, что вовсе не обязательно бродить по улицам, высматривая бесприютных бродяг.
– Возможно, те, кто больше всего нуждается в нашей помощи, совсем рядом, гораздо ближе, чем мы думаем. Что, если это ваш сосед? Старик, пересчитывающий жалкие гроши перед дверью магазина, прежде чем осмелиться зайти внутрь? Давний друг, с которым вы потеряли связь? Помогать благотворительным организациям, которые поддерживают обездоленных и бездомных сего мира, – дело благое, но оглянитесь по сторонам, обратите внимание, что происходит в округе, что творится на вашей улице. Чем вы в состоянии помочь? Что можете дать нуждающимся? Чем поделиться? Едой с вашего стола? Местом у камина? Снимите шоры с глаз, друзья, смотрите дальше… – пастор Льюис широко раскинул руки, – …смотрите ШИРЕ! Да благословит вас всех Господь!
Он поднял руки. Его пальцы пожелтели за сорок лет пристрастия к сигаретам. Говорили, что пастор Льюис бросил курить благодаря молитве: сразу как отрезало! Вот такое чудо произошло с пастором.
– Пожертвования мы, конечно, делаем, – продолжила Белинда. – Но это ведь проще всего.
– Хочешь сказать, что обязательно должно быть трудно? Я не спорю, просто уточняю.
– По-моему, именно это и имел в виду пастор.
Уоллис и Ферн съели все, что собирались съесть. Уоллис вытащил ноги из-под скатерти и уставился на собственные ботиночки. Дети у Ирвинов были тихие.
– Норман, нам с тобой посчастливилось.
– Мы привилегированные люди.
Белинда, никогда толком не понимавшая, что значит «привилегированные», насадила на вилку кусок морковки.
– Надо подумать на эту тему.
– Подумать? Не сделать, а только подумать?
– Разумеется, нет. Мы обязательно должны что-нибудь предпринять.
– Что? – спросила Ферн.
У этой хитрюги всегда ушки на макушке.
– Будь добра, передай мне тарелку.
В тот же вечер они заглянули в переднюю комнату. Дом был совсем простой, самый обычный, 1920-х годов. Низкая калитка. Изгородь. Небольшой садик перед домом, маленькая лужайка. В центре поилка-купальня для птиц, из-за этой штуки траву нормально не скосишь. Вытянутый, узкий задний двор. Ограда. Внутри планировка настолько типовая, что с завязанными глазами не заблудишься. Холл. Большая передняя комната. Эркер. Задняя комната, в стене которой прорублен выход на террасу – пристройку с плоской крышей. Все эти работы закончили до того, как Ирвины сюда приехали. Кухня. Гардеробная на первом этаже. Три спальни. Ванная. Лестничная площадка, которую после полудня освещают лучи солнца. Чердак. В общем, домик аккуратный. Для Ирвинов самое то.
– Вполне приличная комната, – заметил Норман.
– И мы ей совсем не пользуемся. Ну сам вспомни, когда мы здесь сидели?
– На Рождество.
Голубые диван и два кресла, стоявшие в гостиной родителей Белинды, а теперь перешедшие к ней, по-прежнему смотрелись как новенькие. Норман и Белинда застыли, каждый раздумывал над собственным планом предстоящих перемен. Куда поставим кровать? Сюда? Установим современный электрокамин или повесим батарею побольше? Где здесь можно хранить одежду? Влезет ли в комнату письменный стол? Пожалуй, нет, но маленький столик у окна точно поместится.
– В этой части дома довольно темно, – заметила Белинда.
Действительно, в комнате царил полумрак. Норман включил верхний свет. По комнате пролегли тени, и от этого почему-то стало только хуже. В гостиной пахло холодом и безжизненной пустотой.
Той ночью супруги лежали бок о бок и оба думали про обращение пастора и про то, какие обязательства оно на них накладывает. Передняя комната. Постепенно оба погрузились в сон, и в головах у них замелькали совсем другие картины: вот мужчины спят в арках рядом с верными друзьями-псами, женщины, больше напоминающие горы серого тряпья, лежат на скамейках в парке, бездомные выстроились в очередь у ночлежки, под ногтями многолетняя грязь, шеи морщинистые. Дикие глаза. Бормотание. Жутковатые шорохи. Запах перегара.
Несколько дней на эту тему больше не заговаривали. Раз или два Белинда останавливалась в дверях передней комнаты. Разве можно жить там, куда не проникает солнце? Белинда подошла к окну. Раньше она не замечала, какой унылый вид из него открывается: стеклянный прямоугольник террасы, заляпанная бетонная ванночка для птиц, изгородь из бирючины. Кому захочется постоянно на все это глядеть?
К тому же надо думать о детях. Белинда представила их, свернувшихся калачиком на диване в гостиной. Надо думать о детях.
– «Дорогие Норман и Белинда», – прочел вслух Норман.
Ирвины договорились, что письма, адресованные им обоим, открывает он.
Дети поужинали. Помылись. Выпили молока. Легли спать. Белинда приготовила большую запеканку: по порции каждому и еще четыре порции заморозила. Заодно использовала остатки их собственного урожая картошки. Ирвины мало что выращивали, но картошку сажали всегда. Еще много лет назад Соланж сказала, что нет ничего лучше свежего картофеля: только выкопаешь и сразу бросаешь в кипяток – объедение! Но хотя картошка опять напомнила обоим супругам про Соланж, и Норман, и Белинда промолчали.
Потом начались десятичасовые новости. Белинда разбирала детские носочки. Эти оставить. Эти выбросить. Этому найти пару. Выбросить. Оставить.
Тут между мужем и женой прошел телепатический сигнал.
– Когда мы ее навещали?
– Уже и не вспомнишь.
– Вообще-то, довольно ядовитое письмо.
– Разве?
– Читай между строк.
И тут в комнату пробралась Соланж – женщина, которую невозможно игнорировать, хотя именно это они и старались делать уже шесть лет.
– Все-таки чувствую себя немного виноватым, – произнес Норман. – Ей ведь хорошо за восемьдесят.
Мать Нормана умерла, когда ему было пятнадцать, и мальчик остался наедине с Ральфом, убитым горем, погруженным в уныние отцом. Оба ничего не умели делать по хозяйству, оба страдали, а взаимопонимание между ними так и не наладилось. О привязанности речи не шло, хотя, если бы их спросили, оба заявили бы, что любят друг друга. Просто никто не спрашивал.
Норман уехал в Лондон учиться на юриста. А когда приехал после первого семестра, дома уже обосновалась Соланж. Ни дать ни взять новая плита: подсоединена и готова к работе. Она уже успела освоиться в доме. То, что отец завел любовницу, которая через несколько месяцев стала женой, ничуть не смущало Нормана. Наоборот, он почувствовал облегчение: больше не придется мучиться от угрызений совести из-за того, что бросил Ральфа одного. Поэтому Норман сразу принял Соланж (она англичанка, просто у нее бабушка француженка), а та приняла его, пусть и гораздо более холодно.
Закончив университет, Норман устроился на работу в юридическую фирму, да там и остался: удержался на своем месте даже после нескольких смен владельцев и слияний. Мачеха в его жизни почти никакой роли не играла. Только когда он сделал предложение Белинде и знакомил невесту с семьей, Норман начал понимать, как на самом деле обстоят дела. Соланж превратила жизнь его отца в кошмар. Она разговаривала с ним не то как с ребенком, не то как с идиотом: короче говоря, свысока. Грубая и авторитарная, она обижалась на все подряд, умудряясь даже в самой безобидной фразе увидеть оскорбление, после чего следовала яростная ссора. Похоже, Соланж получала от них удовольствие. Она спорила с Ральфом, постоянно ему противоречила, винила его во всех грехах и была склонна к внезапным приступам ярости, во время которых впадала в буйство и утрачивала всякую способность соображать здраво. В такие моменты Соланж набрасывалась на первого, кто ей попадался, – иногда в буквальном смысле слова.
Когда родился Уоллис, Белинда заявила, что не подпустит к нему эту женщину. А после рождения Ферн пришло от Соланж пропитанное злобой письмо. Что именно ее разозлило, так никто и не понял. Таким образом, разрыв произошел окончательно и бесповоротно. Больше Норман и Белинда к ним в гости не ездили. Два раза Ральф умудрился тайком к ним наведаться, но все время трясся от страха: вдруг Соланж узнает? Во второй раз Ферн срыгнула ему на плечо, и Ральф ударился в панику. Пришлось Белинде отмывать, сушить и гладить его пиджак. Никаких следов не осталось – ни пятна, ни запаха, – но до самого отъезда Ральф каждые несколько минут выворачивал шею и разглядывал плечо.
Через месяц он умер. Уоллис и Ферн унаследовали по сто фунтов каждый, а Норман – отцовскую машину. Соланж не умела водить. Остальное перешло к ней, а именно одиннадцать тысяч фунтов и дом, в котором она жила одна, варясь в собственном желчном соку. Артрит сковал ее суставы, тем самым усугубив ее изоляцию, а характер Соланж довершил дело.
«Бывает, несколько дней подряд словом перемолвиться не с кем, – писала она. – Сижу в четырех стенах, разговариваю сама с собой». «С соседями не повезло, неприятные люди».
Родился Лори. Белинда опять вышла на работу, теперь она преподавала рисование неполный день. У Ферн обнаружились проблемы с кишечником: девочка нуждалась в специальной диете. Соланж отошла на второй план, и письма становились все более редкими.
Супруги молча стояли в дверях передней комнаты. Белинда задернула занавески. Включила свет.
– Ну, так еще куда ни шло, – заметил Норман. – Надо только вкрутить лампочку поярче.
– И диван выкинуть, тогда комната сразу станет просторнее.
– И бюро тоже. Не понимаю, почему мы за него цеплялись.
Поделиться книгой: