Помоги проекту - поделись книгой:
Но потом не успевал я успокоиться, как один из них заставлял меня подпрыгнуть, внезапно вылетев из чулана. Или я замечал мотылька, неподвижно застывшего на занавеске или притворяющегося мертвым на рукаве моего пальто. Я боролся с ними, разбрызгивал отраву, а когда удавалось, топтал их ногами или прибивал. Чем дольше все это продолжалось, тем сильнее мной овладевал страх. Я перестал посещать старую часть научной библиотеки, после того как мотылек вылетел из открытой книги. По ночам я задергивал занавески медленно, с помощью палки. Я спал плохо, в мои сны то и дело впархивали мотыльки, превращая их в кошмары. В темноте насекомые садились на мои руки и лицо, и в конце концов я стал спать, зарывшись под одеяло и дрожа от страха.
Постепенно я начал бояться и других существ, покрытых пухом: птиц, грызунов, даже кошек. Я больше не в состоянии был работать. Мое сердце билось стремительно, нервы были измотаны от постоянной бдительности и тревоги.
Так продолжается уже некоторое время. Но сейчас, когда я пишу эти строки, съежившись в полутьме за письменном столом, я вижу, что уже половина одиннадцатого. Я провел значительную часть этого майского вечера, глядя в окно на сад и цветущие, покрытые молодой листвой деревья, потому что выйти на воздух я не могу. Меня охватил странный паралич: эти приступы случаются со мной каждый день ближе к вечеру. Тело будто медленно сковывает льдом. Я не в состоянии ходить. Если сажусь в кресло, то потом не могу встать. Руки меня не слушаются, шея не поворачивается. Я вижу, слышу, дышу, но не могу издать ни звука.
В этом беспомощном состоянии я буду пребывать до утра. Я пытался убежать, но стоит мне шагнуть к двери, как меня сразу разбивает паралич. Небольшая передышка наступает, только если я не покидаю квартиру.
Хозяйка приносит мне еду, и каждый день мне удается уделить несколько часов работе.
Но даже если бы неведомая сила позволила мне сбежать, куда бы я отправился? Где бы скрылся? За мной не охотятся, на меня не нападают. Нет, безопаснее всего оставаться в моей комфортабельной тюрьме. Я даже был бы вполне счастлив, если бы не сгущающиеся сумерки, убыль света и приближение ночи. Потому что в это время я обречен выносить пытку, которой подверг его. Мотыльки появляются из каждой трещины и щели, из-за занавесок и из пространств между складками ткани, из-под подушек и кресел, из книг и из-под картин, с ковра и половика. Их все больше и больше, они будто рождаются из пылинок, летающих в воздухе. Меня окутывают вздымающиеся, роящиеся, трепещущие облака насекомых, они садятся на меня, застревают в волосах и оставляют следы пыльцы на моей коже. В их беззвучной атаке ощущается угроза, и я становлюсь их беспомощной жертвой. Мотыльки не причиняют мне вреда – только нагоняют страх. Иногда от них исходит едва уловимый запах праха и тлена. Мотыльки юркие, живые, с поблескивающими бусинками глаз, но одновременно они мертвые, иссохшие. Иногда мне чудится, что в узоре их крыльев и тел я различаю призрачный образ Сайласа Уэбба, но это, безусловно, фантазия, вызванная моим воспаленным разумом и неконтролируемым страхом.
Этот ужас может продолжаться час или всю ночь, две минуты или два часа. Я утрачиваю чувство времени и будто переношусь в пространство, где оно не властно. Молюсь, чтобы меня, как Уэбба, сразила внезапная смерть.
Но Сайлас Уэбб мстит мне. Моя месть была короткой и закончилась, едва начавшись, но теперь я в его власти, пока он не пожелает меня отпустить. Когда? Завтра? Через год? Через двадцать лет? Или он всегда будет меня преследовать? Не знаю. Чувствую только, что эта ночь еще не последняя. Ледяной холод растекается по моему телу, я уже не в силах пошевелить ногами. Темнота окутывает небо, крыши, деревья, сады, и скоро легкие крылья и тела мотыльков с шорохом облепят меня со всех сторон.
Двадцать первый мальчик
После вчерашнего сокрушительного пожара от величественного особняка XVII века осталась только оболочка. Предполагают, что возгорание произошло из-за неисправной проводки и возникло в подвале, а затем огонь быстро распространился по всему зданию и вырвался наружу через дыры в крыше. Внутри никого не было.
Клотен-Холл является собственностью Комиссии по историческим зданиям и памятникам Англии. В зимний период он был закрыт, особняк планировали открыть для посетителей на Пасху. Дом был приобретен на благотворительном аукционе в 1990 году, до этого он почти 430 лет принадлежал семейству Дайкер-Венн. Со временем род угас, последними его представителями стали пожилые братья Альберт и Монтегю Дайкер-Венны, проживавшие в особняке вдвоем, но в 1990 году они скончались с разницей в месяц. Братья обнищали, поэтому и дом, и прилегающая территория находились в весьма плачевном состоянии.
«Это место будто существовало в ином измерении, – говорит пресс-секретарь. – Во многом оно напоминало заколдованный замок, где ничего не осовременивали, не меняли, не убирали и не обновляли несколько поколений. Сады буйно разрослись. Такое чувство, будто попадаешь в сказку».
Когда Комиссия приобрела Клотен-Холл, было принято решение отреставрировать и дом, и меблировку, но со всей возможной деликатностью. Несколько команд экспертов по консервации исторического наследия трудились шесть лет, чтобы отремонтировать и восстановить не только само здание, но и девяносто пять процентов его обстановки. Они старались вернуть прошлое к жизни, не повредив и не нарушив самый ценный атрибут этого особняка: его атмосферу.
«Мы стремились сохранить дух эпохи и подчеркнуть, что Клотен всегда был семейным домом, а не музеем или дворцом богача. Но что касается садов и территории, то они заросли так, что здесь мы действовали более беспощадно: деревья, вот-вот готовые упасть, заросшие пруды, которые легко не заметить, крошащиеся статуи и ветхие хозяйственные постройки… Многим пришлось пожертвовать, но эксперты по ландшафтному дизайну той эпохи дали нам полезные рекомендации, посоветовав, что и где сажать. С помощью чертежей и более поздних фотографий, обнаруженных в доме, его медленно воссоздавали в прежнем виде, хотя на то, чтобы привести в порядок сады, понадобилось гораздо больше времени. Клотен-Холл был уникальным поместьем. Ни один из наших домов не идет с ним ни в какое сравнение. То, что его погубил пожар, – настоящая трагедия».
Решение о будущей судьбе здания еще не принято.
На первой полосе газеты поместили фотографию, и еще одну внутри. Дым. Языки пламени. Струи водяных пушек выгибаются дугой на фоне ночного неба и обрушиваются в самое сердце огненной стихии.
А потом – Клотен-Холл на рассвете. Фотография с воздуха запечатлела опустошенную внутреннюю часть здания, напоминавшего недостроенный кукольный дом: стены, полы, наполовину сгоревшие лестницы, крыша отсутствует, вместо мебели горки углей.
Я ехал домой на автобусе. Моя работа далеко от дома: добираюсь на двух автобусах, а потом еще прохожу пешком целую милю. Иногда люблю жаловаться, но могло быть и хуже: по крайней мере, мне не приходится ездить на метро. Я бы этого просто не вынес. Будь я вынужден добираться до своей нынешней работы под землей, скорее всего, уволился бы.
Обычно на этом этапе поездки я открываю страницу головоломок. Я большой любитель кроссвордов, хотя мою результативность нельзя назвать стопроцентной. Когда попадаются вопросы о цитатах, или о знаменитостях, или по античной мифологии, мои познания оставляют желать лучшего. Но с гордостью сообщаю, что еще не было случая, чтобы я не разгадал судоку. Это моя любимая разновидность гимнастики для ума. Заполненная решетка доставляет мне почти физическое удовольствие.
Но в этот вечер все мое внимание поглотили фотографии Клотен-Холла и статья о пожаре. Я думал о нем всю оставшуюся дорогу, и когда пришел домой, эта тема не шла у меня из головы. Я даже не стал включать свет. Просто сидел в кресле, перебирая в памяти давние события и позволив моему подсознанию выдавать мелкие подробности и обрывки воспоминаний, поднимавшиеся наверх, будто пузырьки к поверхности воды.
Дома у меня газет не было, но, когда я включил телевизор, чтобы посмотреть новости, показывали Клотен-Холл: обугленный, почерневший и до сих пор немного дымившийся. Я выключил звук. Не хотел, чтобы какой-нибудь репортер рассказывал мне о пожаре или, еще хуже, излагал краткую историю этого места. Не желал видеть чье-то преувеличенно серьезное лицо. Откуда репортерам знать, что для меня значил Клотен-Холл? Да и какое им до этого дело?
Клотен-Холл.
Тем вечером я не ужинал. А когда укладывался спать, понимал, что долго не усну. Выключив свет, я лежал на спине и смотрел на янтарное сияние уличного фонаря, оно заливало платяной шкаф, стеганое одеяло на кровати и стену за ней, луч падал на мое лицо и руки. Он напоминал мне отсвет гаснущего пламени пожара.
Я задавался множеством вопросов. Но осознавал: только один из них имеет значение, однако вряд ли я когда-нибудь найду на него ответ.
Был ли он там? Поглотил ли его огонь вместе с дубом и вязом, витиеватой лепниной, великолепной сводчатой Большой галереей, потайной лестницей? Или он давно покинул дом – возможно, потому, что после меня больше никого не сумел найти?
Я забылся сном, и мне снился треск и языки огня. Пахло дымом и едкой гарью. Я увидел его, он стоял в Большой галерее. Потом сидел на моей кровати, потом лежал на полу рядом с ней, бледный и хрупкий, по его лицу катились слезы.
Я дал ему руку, и в моем сне он улыбнулся, вышел из огня и с улыбкой потянулся к моей руке. Он улыбался.
Глава 1
– Миссис Миллс?
Мальчик по имени Тоби Гарретт тихо вынырнул из теней коридора. Тоби худой, как стебелек, в глазах тревога.
– Странный мальчик, – часто говорил директор.
– Несчастный мальчик.
– С чего вы взяли?
Но она не хотела углубляться в эту тему, боясь показаться сентиментальной фантазеркой: Ройс этого не одобрял.
Да, мальчик и впрямь несчастный.
– Здравствуй, Тоби.
– Миссис Миллс… – Не поднимая головы, он носком ботинка обводил узор плитки на полу.
– Тебя что-то беспокоит?
– Мне здесь нравится. – (Она ждала продолжения.) – Можно я останусь?
Она удивилась этому вопросу. Насколько ей было известно, о том, чтобы Тоби покинул Хестерли, разговоров не велось.
– Можно я буду жить здесь на полном пансионе? Пожалуйста. Я заселюсь сегодня же, прямо сейчас.
Лицо Тоби сморщилось.
– Тоби, у меня занятия. Давай поговорим после уроков в Комнате тишины.
– Пожалуйста, разрешите мне сразу. Хочу переехать сейчас.
– Нет. Встретимся в четыре часа, договорились?
В лице мальчика было столько отчаяния и мольбы, что миссис Миллс не выдержала и отвернулась.
Он уже ждал ее у двери в Комнату тишины, переступая с одной ноги на другую. Тело напряжено, будто натянутая струна.
– Вы спрашивали? Мне разрешили остаться?
– Это не мне решать, Тоби. Вернее, не только мне. Потребуется согласие твоих родителей, и…
– Они согласятся, точно согласятся. Я вас очень прошу.
– Отчего такая срочность?
За этим последовала история о бурных скандалах и ярости, царящей в его доме, о криках и ударах кулаком о стену, о швырянии тяжелых предметов, о реках слез и окровавленном лице матери. Об угрожающем рокоте ярости отца.
– Здесь мне будет спокойно, – сказал мальчик.
– Послушай меня внимательно, Тоби. Посмотри мне в глаза и, пожалуйста, скажи правду. Твой отец или кто-нибудь другой бьет тебя?
Мальчик покачал головой:
– Они меня не замечают.
Развод – обычное дело, и среди родителей учеников этой школы в том числе. Но домашнее насилие – явление гораздо более редкое. Измены, скука, даже пьянство – всем этим никого не удивишь, но чтобы мать избивали на глазах у тринадцатилетнего сына?..
– Они согласятся.
Так и вышло.
Не прошло и недели, а Тоби уже нашли место, потом перевезли его вещи. Никого не интересовало, когда мальчик вернется домой.
Что он будет делать на Рождество?
– Поедет к моему брату, – сказал отец. – У него сыновья того же возраста. Или к тете.
– Можно я останусь здесь на Рождество?
Мальчик аккуратно складывал пижаму – штанины точно одна к другой, край выровнен четко параллельно краю подушки.
Общежитие «Кемпион». Воспитатели – Грэм и Мел Тейлор. Обстановка непринужденная и уютная. Теперь огромных общих спален больше нет, в одной комнате живут четыре-шесть мальчиков. У каждого пуховое одеяло. Над кроватью достаточно места для двух небольших постеров. Шкафчики. Фотографии. Родители. Братья и сестры. Собаки. Мишки. Конструктор «Лего».
У Тоби Гарретта фотографий не было.
– Тоби, хочешь, я принесу тебе постер? Пусть повисит, пока из дома не пришлют твои вещи.
– Нет, спасибо.
Но у него был атлас и блокнот, где он рисовал страны, которые придумывал сам. А во втором блокноте Тоби составлял списки – всего подряд. Он знал двух своих соседей по спальне. Они встретили его приветливо, но особого внимания на него не обращали. Кровать рядом с Тоби пустовала.
Он спал глубоко и беззвучно. Люк Бичем бормотал во сне, Дэвид О’Хара вертелся с боку на бок, а Тоби лежал без движения. Здесь ему было спокойно. Это ощущение покоя оказалось для него в новинку, и он ему доверял.
– Кто спал на четвертой кровати?
– Джек Мёрдок. Он уехал. Кажется, его семья сейчас в Африке.
– Скоро еще кого-нибудь подселят, – заметил О’Хара. – Школе нужны деньги.
Этот кто-то появился три дня спустя. Его звали Андреас.
– Ты откуда?
– Не знаю.
Другие двое покатились со смеху.
– Сам не знает, откуда взялся!
Подталкивая друг друга локтями, они хохотали нарочито громко.
– Отстаньте от него. Он просто забыл.
Дэвид О’Хара округлил глаза, Люк их закатил.
– Тоби тебе скажет, откуда ты. У него полно карт. Они ему нравятся. Обожает их. Любит, как родные.
Тут мальчишки плюхнулись на пол ногами кверху и принялись с визгом кататься по нему.
Тоби повернулся к новенькому, сидевшему на соседней кровати.
– Ничего страшного, что ты не знаешь.
Андреас теребил шов покрывала.
– К тебе там хорошо относились?
– Довольно хорошо.
– Долго ты там пробыл?
– Не знаю. Какое-то время. Казалось, что долго.
Вдруг лицо новенького застыло, будто разумом и душой он перенесся куда-то далеко, подумал Тоби, а на кровати осталось одно тело.
С того первого вечера мальчики стали неразлучны и все время играли во всякие игры, хотя и учились в разных классах. Они вежливо отделились от остальных и не общались ни с кем, кроме друг друга. Сдвинув стулья, они молча корпели над уроками, и в столовой ели точно так же. Если Тоби не нравилось приготовленное мясо, он отдавал его Андреасу. Андреас не пил молока и не ел молочных пудингов. Он пододвигал свою тарелку Тоби, и тот съедал обе порции – и свою, и друга. Они вместе гуляли, сидели на солнце, прислонившись к стене библиотеки и читали или срывали травинки и задумчиво жевали их. Андреас плавал как рыба. Тоби боялся воды. Но через месяц он преодолел свой страх. Тоби учился у терпеливого Андреаса держаться на воде, повторяя за ним все движения. Потом Андреас стремительно и грациозно проносился через пруд, разворачивался под водой и плыл обратно впереди всех. Тоби наблюдал за ним без улыбки, но не скрывал ни восхищения, ни гордости: и то и другое отражалось у него на лице.
По ночам они разговаривали шепотом, сдвинув кровати вплотную, чтобы их соседи не проснулись – и не подслушали.
Истории мальчиков были очень разными, но чувства – одинаковыми.
Однажды ночью Тоби лежал в кровати на боку лицом к Андреасу. Лунный свет озарял его лицо. Волосы у Андреаса были черные, густые и вьющиеся, кожа темно-оливковая. Его рука была вытянута в сторону кровати Тоби.
Андреас сидел рядом с мамой, как вдруг она стала странно дышать, ее глаза в панике устремились на него, а потом они затуманились, и Андреас подумал, что больше она его не видит. Он дотронулся до ее руки, потом до лица, заговорил с ней, попросил отозваться. Осторожно потряс ее.
Вошла горничная, взглянула на женщину на кровати и стала оттаскивать от нее Андреаса, так сильно схватив его за руку, что на коже остались следы от ее пальцев. Горничная звала его дядю, да и вообще всех, кто был дома.
Дядя откликнулся первым. Он вошел, схватил Андреаса и на руках вынес из комнаты. Когда его уносили, Андреас заметил пятно крови, растекавшееся по маминой рубашке и превратившее белую ткань в красную.
– Я лягался, – рассказывал Андреас Тоби. – Пинал дядю со всей силы. Пытался ткнуть пальцами в глаза.
– Что случилось с твоей мамой?
– Умерла. Больше меня к ней не пускали. Не разрешили вернуться и поцеловать ее.
Поделиться книгой: