Притворись моей сестрой

– Видимо, ее, в конечном счете, привлекала темная сторона, – заметил Стивен.

– Вот не надо сейчас, – с укором произнесла миссис Спринг.

– Ее волновали несправедливости этой жизни. Почему у ее семьи были деньги, была любовь, красивый дом, здоровье, уверенность, ум, а у других – нет. Моя мама работала волонтером и возвращалась домой счастливой с ощущением того, что помогла людям. Но Ханна только и говорила о тех, у кого нет денег, здоровья, хорошего дома, любящей семьи и красивой одежды.

– И она во многом права, – сказала Джоди. – Все задают себе этот вопрос. Вот проезжаешь, например, мимо какого-нибудь шикарного особняка и думаешь: «Ну, почему я в нем не живу?» Сидишь в классе рядом с каким-нибудь гением и размышляешь: «Почему я не такая умная?» Или хочешь, чтобы тебя взяли на роль в школьном спектакле, а тут в качестве претендентки на роль появляется такая красавица, что задаешься вопросом: «Почему ты не такая красивая?»

– Ты – очень красивая, моя дорогая, – уверила ее мать.

«Ничего себе! – подумала Дженни. – Мы тут обсуждаем философию жизни Ханны, и мать начинает убеждать свою дочь, что та красивая».

– Ханна только об этом и думала.

– Только об этом? – спросил Стивен.

– Я тоже этого не могу понять, – продолжила девушка. – Думаю, была надежда, что хоть когда-нибудь она «сорвется»: развеселится, начнет танцевать, дурачиться или по телефону болтать.

Дженни не понимала Ханну. Папа однажды говорил, что дочь была стопроцентным ребенком эпохи 1960-х. Интересно, что это были за годы? Ей самой казалось, что молодежь в те годы слушала музыку на фестивале «Вудсток», девушки носили мини-юбки, и все участвовали в маршах протеста против войны.

– А какой смысл в сектах? – спросил Брендан.

– Главным образом их формируют, чтобы деньги зарабатывать, – ответил мистер Спринг. – Человек объявляет себя гуру или учителем, придумывает философию, находит доверчивых детишек из богатых семей, которые не знают, чем заняться, и которым нужно, чтобы ими кто-то руководил. Те отдают ему все, что имели, а он их потом отправляет на улицы попрошайничать, чтобы они ему еще денег приносили.

Дженни не считала, что это самый разумный способ заработка, но и ее отец в Коннектикуте объяснял ей суть секты практически такими же словами.

– Нет настолько доверчивых людей, чтобы не согласиться на подобное, – засомневался Стивен.

– Такое может случиться. Например, со студентом первого курса, – предположила Дженни. – Человек скучает по дому, боится, стесняется, ни с кем не подружился, учеба дается сложно, а звонить домой и жаловаться не хочется. Ему нужна поддержка и помощь, но так, чтобы самому не надо было просить об этом. Вот тут-то и возникает секта. Так, по крайней мере, считают мои родители. Я тоже, если честно, не очень понимаю, почему Ханне все это не надоело и почему она не бросила секту. Видимо, если один раз попал, назад выхода нет. Секта тобой владеет и полностью затуманивает мозги.

– Кстати, в разных сектах есть своя униформа, – добавил мистер Спринг. – В одной из сект одеваются в желтые робы и бреют головы.

– Я совершенно точно знаю, что на Ханне не было этого наряда, – сказала Дженни. – И если она и брила голову, то очень задолго до того, как меня похитила. Потому что я помню эти длинные светлые волосы.

Девушка так много раз пыталась вспомнить тот далекий день, что и сама до конца не была уверена в том, является ли это настоящими воспоминаниями или картинками, которые она давно видела по телевизору: например, блестящие металлические салфетницы и зеленый прилавок. Стивен внимательно наблюдал за меняющимися эмоциями на лице сестры. Ему казалось, что он наблюдает сцену похищения, видя, как сжимаются ее скулы и дрожат веки. Брата испугала способность сестры так глубоко уходить в далекое прошлое и совершенно забывать о сидящих рядом людях.

– А за что Ханну арестовали в Нью-Йорке? – спросил он мистера Моллисона.

– За проституцию, – неохотно ответил тот после небольшой паузы.

Дженни представила, как Ханна стоит ночью на грязном тротуаре на перекрестке, разговаривает с незнакомым мужчиной, потом заходит с ним в темный переулок… Нет, это слишком ужасно, она не могла больше об этом думать. Это же дочь ее родителей, маленькая Ханна.

– И как долго она пробыла в тюрьме? – спросила Джоди.

– Одну ночь.

Значит, в течение одной ночи было известно, где находится Ханна. Но это было два года назад.

– Нью-Йорк – большой город, – заметил мистер Молллисон. – И два года назад – это большой срок. Сейчас она может быть где угодно: в Майами, Лос-Анджелесе, том же Нью-Йорке, может жить в небольшой коммуне где-нибудь в сельской местности в Нью-Гэмпшире или Монтане, может находиться в Сан-Диего или бог знает где еще.

– А почему ее тогда не арестовали за похищение? – спросил Брендан.

– Мы не знали, что она была к нему причастна, пока Дженни не узнала себя по фотографии на пакете молока. Где сейчас Ханна – никому не известно.

«Боже мой», – с ужасом подумала девушка.

– А мои родители знают обо всем этом?

Он посмотрел на нее с чувством сострадания.

– Да.

В этот момент она ненавидела полицейского всеми фибрами души.

– Зачем вы сказали?! – закричала она. – Зачем им было надо об этом сообщать?

– Джен, мистер Моллисон не виноват в том, что Ханна до такого докатилась, – тихо произнесла миссис Спринг. – Не надо повышать на него голос.

Самое неприятное из всего, что происходило, было то, что миссис Спринг указывала ей, как себя вести. Дженни чувствовала, что от злости у нее кровь закипает. Хотелось ударить по столу кулаком, сломать что-нибудь и ругаться. Если бы была возможность, она бы оставила свое самообладание и напала на них, как дикое животное.

– Мне надо позвонить маме с папой, – произнесла она сквозь стиснутые зубы.

– Нет, Дженни, – твердо сказал мистер Спринг.

Она просто не поверила своим ушам. Что он вообще себе позволяет?!

– Ну, что ты им скажешь? – спросил ее мистер Спринг. – Что?

Он не злился. Он отнесся к ней не как незнакомец, ожидавший другой реакции, а как отец, который ожидал от своего ребенка большего.

– Или ты предполагаешь, что мистер Моллисон врет? Что на самом деле Ханна – чудесный человек, который сейчас занимается серфингом где-то на калифорнийском побережье?

До этого супруги Спринг ни разу не повышали на нее голос. Она поразилась, насколько ей стало больно от этих слов, а еще тому, насколько мистер Спринг был прав.

– Тебе, возможно, кажется, что ты единственная, кто здесь страдает. Так вот что я тебе скажу, милая моя, мистер и миссис Джонсон страдают в десять раз больше тебя. Их настоящая дочь Ханна является преступником, проституткой, и это только то, что известно. Когда ты жила у них, им было проще не вспоминать об этом, а сейчас ты у них не живешь, и приходится смотреть правде в глаза.

Вулкан ярости в ее душе потух, из глаз потекли слезы. Мама, папа… Если бы она была сейчас с ними дома, им наверняка было бы легче, было бы не так больно. Дженни снова была бы их дочерью, и они могли бы забыть о Ханне.

Неужели счастье ее детства было построено на таком кошмаре? Прекрасная жизнь, которую она вела со своими родителями, крушилась и ломалась, словно спичечный коробок в ладони гиганта.

И этим гигантом была слабая и безвольная Ханна.

«Любой человек в состоянии уничтожить твой мир, – подумала она. – Даже Ханна».

Мистер Спринг протянул руку дочери. Он не загораживал ей дорогу к телефону, а хотел поддержать и приободрить. В свою очередь девушке хотелось крепко его обнять, так хотелось отцовской любви, любви человека, которому было не все равно то, как она себя ведет и где живет.

Она жаждала его объятий.

Дженни позволила ему себя обнять и почувствовала себя его дочерью.

XVI

О суде девушка знала только по телевизионным программам. Там «процессы» упаковывали в час судебного разбирательства, которое в реальности могло длиться несколько месяцев. В каждом эпизоде фигурировали любопытные свидетели, адвокаты, которые за словом в карман не лезли, и была как минимум одна любовная интрига.

Но каким на самом деле будет реальный суд? Происходить он будет в каком-нибудь неприглядном судебном зале где-нибудь в Нью-Джерси. Несколько полицейских введут в помещение «подержанную тряпичную куклу», на которой будут наручники и арестантская роба.

В зале суда будут присутствовать ее родители из Коннектикута и смотреть на двух своих дочерей: одну, которую осудят, и вторую, которая уже не живет в их доме. Как они перенесут этот суд, внимание СМИ, выступления психологов, которые будут обсуждать, где и почему «оступились» супруги Джонсон?

Там будут и ее биологические родители, потому что просто не допустят того, чтобы Дженни появилась в зале суда одна. К ней будут обращаться «Джен Спринг», придется говорить правду, правду и только правду. Клясться на Библии. Отвечать на вопросы адвоката, которая, вполне возможно, будет выглядеть, как Лиззи Шилдс: худая женщина, амбициозная и слишком занятая, чтобы выкроить время для обеда.

«Я сама с ней пошла. Я не противилась и не сопротивлялась. Я не возражала. Мне все нравилось», – так ответит Дженни на суде.

Маме и папе придется жить в состоянии осады. Девушка не представляла, как мама сможет вообще выходить из дома, не говоря уже о том, чтобы ездить в Нью-Джерси. Родителям придется давать показания против собственной дочери. И в том числе по их собственным показаниям ее осудят и посадят в тюрьму. Джен Спринг не будет говорить, что Ханна ее похитила, потому что девочке тогда было три года и она плохо помнит те далекие события. Но Фрэнк и Миранда Джонсон хорошо помнят все, что тогда произошло.

Ее родители оказались в сложной ситуации. Одно дело – понимать, что Ханна находится в безопасности (в лапах сектантов, но все же в безопасности). Другое – способствовать тому, что дочь окажется за решеткой вместе с тем преступным сбродом, который сидит в тюрьмах.

Дженни даже не задумывалась до этого, что полиция может начать поиски Ханны, особенно в ситуации, когда с ее стороны нет никаких претензий. В данном случае она была жертвой. Ее семья уже достаточно страдала. Разве этого не хватит для того, чтобы обе семьи не выдвигали никаких обвинений?

Оказывается, недостаточно. Они были бессильны изменить эту ситуацию.

Дженни мечтала, чтобы ее оставили в покое, но она жила в реальном мире, в котором происходили реальные события. В нем существовала домашняя работа, обеды и ужины, смена постельного белья, проблемы нахождения и покупки бального платья. Кругом были одни проблемы, от которых некуда было деться. К тому же она жила в доме семьи Спринг, где и на пять минут не получалось остаться в одиночестве.

Девушка мучилась, делая домашний тест по истории. В этот момент зазвонил телефон. Она была на кухне и сидела ближе всех к телефону, поэтому сняла трубку, что в доме семьи Спринг сама делала крайне редко.

– Привет. Сара-Шарлотта, – услышала она в трубке.

Джен не разговаривала со своей лучшей подругой с тех пор, как уехала из Коннектикута.

– Привет, – ответила она, чувствуя себя загнанной в угол и не в состоянии избежать длинного разговора. На самом деле у Дженни не было ни сил, ни желания вести эту беседу.

– Я по тебе скучаю, – возбужденно произнесла Сара-Шарлотта. – Рив рассказал о выпускном бале. Ты вернешься! Мы снова будем вместе. И я буду на этом выпускном! Ты ни за что не догадаешься, с кем!

И она замолчала в ожидании, что подруга попытается отгадать. Дженни в тот момент не была в состоянии вспомнить ни одного имени из всех парней в школе, в которой когда-то училась.

– С кем? – спросила она через некоторое время.

– С Девоном! – воскликнула Сара-Шарлотта. – Ты представляешь, он меня пригласил!

Девушка не могла вспомнить, кто такой Девон. Она вообще ничего путного не могла вспомнить. И не была уверена в том, что готова размышлять на эти крайне далекие от нее темы.

– Слушай, это здорово, – произнесла она. – Расскажи мне о нем.

И Сара-Шарлотта с радостью защебетала. Дженни запрыгнула на разделочный стол на кухне и села, свесив ноги, раскручивая, как лассо, телефонный провод.

За кухонным столом близнецы закончили делать домашнюю работу и разложили на столе поле для игры в «Монополию».

– Подвинься, Джоди, – сказал Брендан. Та состроила недовольное выражение лица и подвинула тетрадь для занятий японским ровно на три сантиметра. Обычно в этом время она полностью отключалась от окружающего мира. Девушка говорила, что это необходимо, потому что изучение данного языка требует полной и глубочайшей концентрации. Дженни сделала из этого свои выводы и решила, что будет, как и раньше, продолжать изучать французский.

– Я сегодня не пошла в школу, чтобы подумать о том, какое платье надену на выпускной бал, – говорила Сара-Шарлотта. Она довольно часто так поступала. Когда анонсы каких-нибудь программ по телевизору казались ей достаточно интересными, она позволяла себе остаться дома под предлогом болезни. Подруга мечтала родиться в семье с каким-нибудь скандальным или темным прошлым, чтобы благодаря этому ее пригласили на федеральное ток-шоу, где можно было бы блеснуть. Но она родилась в обычной семье, для которой самой серьезной проблемой было то, что, когда они ехали за продуктами в магазин, скидочные купоны забывали дома.

Дженни не удивилась, что через некоторое время Сара-Шарлотта оставила тему выбора бального платья и начала говорить о ток-шоу.

– Слушай, а ты можешь попасть на телевидение. Только подумай! – тараторила она. – Допустим, туда пригласят людей, которых похитили, но они сами об этом не знали.

Девушка не разделяла оптимизма подруги по этому поводу. Она с трудом заставляла себя думать о том, что с ней произошло много лет назад, и у нее не было никакого желания обсуждать это перед гигантской аудиторией, смотрящей ток-шоу.

И зачем вообще люди стремились попасть туда? В этих программах задавали идиотские вопросы, на которые участникам приходилось отвечать, надо было раскрывать душу и сердце, вслух говорить вещи, которые ранили их близких. Несмотря на то что задаваемые вопросы были очень неприятными, приходилось отвечать.

«Частично моя проблема в том, что я не хочу отвечать ни на какие вопросы. Не хочу говорить с полицией, не хочу говорить с Сарой-Шарлоттой. Я хочу вернуться домой, снова стать нормальным человеком, которым была. Хочу спрятать прошлое так, чтобы не помнить о нем, не видеть и не слышать».

– Представь себе аудиторию, которая может тебя увидеть, – говорила Сара-Шарлотта. – Твой рассказ будет просто бомба. Ты станешь знаменитой.

Раньше Дженни очень хотела стать знаменитой. Но не сейчас. Она уже и так была знаменитой в новой школе. Девушка постоянно чувствовала, что ее внимательно рассматривают. Каждый раз, когда в столовой или в библиотеке к ней кто-то подсаживался, она задавала себе вопрос – почему. Хотели ли эти люди узнать ее историю подробнее или как-то участвовать в ее личной драме?

Брендан раздал деньги для игры.

«Все это – игра, – думала она. – Мы всего лишь фишки на этом игровом поле, после окончания нас смахнут назад в коробку».

Сара-Шарлотта умела хорошо имитировать тон Опры Уинфри[1]. Она играла в свое собственное ток-шоу, как девочки помладше играют в куклы.

«Боже мой, у меня нет никакого желания с ней разговаривать. Я не хочу слышать ее голос, не хочу тратить на все это свое время».

– Послушай, Сара-Шарлотта, – произнесла она, – мне очень жаль, но я сейчас не одна, и вокруг меня много людей.

Подруга замолчала, и Дженни быстро продолжила:

– Джоди надо срочно позвонить. Пора заканчивать.

Сестра приподняла бровь.

– Было очень приятно с тобой поговорить. Передавай привет Девону, – она понятия не имела, кто этот парень. – Я тебе обязательно сообщу, какого цвета у меня будет бальное платье. Давай, пока.

Джоди закончила писать вертикальный столбик иероглифов.

– И что это было? – спросила она.

Дженни пожала плечами.

– Что-то она меня достала.

Сестра с громким хлопком водрузила тетрадь по японскому поверх стопки учебников. Таким образом она всегда давала себе и окружающим понять, что закончила домашнюю работу.

– Кэтлин и Николь меня тоже периодически достают, – сообщила она.

Дженни понимала, что сестра имеет в виду. Она была практически уверена, что эти «доставания» были связаны с ее прошлым, но не хотела уточнять. Зачем нарываться на очередную проблему?

– Иногда и сама не понимаешь, почему дружишь с человеком, – заметила девушка.

Откровенность сестры была приятна Джоди.