Помоги проекту - поделись книгой:
- Тише, тише, миленький! У тебя ножка болит? Мы сейчас спустимся в гостиную, поищем там таблеточку. И тебе легче станет.
Шевцова носила Вовку на руках по комнате. А он, словно знал её сто лет, доверчиво положил голову на плечо и хныкал, обвивая руками шею. Я подхватился. Все-таки неудобно взваливать на плечи Натальи своих детей! Одно дело, боясь не услышать, попросить спать рядом - хотя тоже, прямо скажем, наглость ещё та! Но таскать Вовку на руках полночи она точно не обязана!
- Вовка, иди ко мне! Отпусти... тетю Наташу!
Он двинул здоровой ногой в мою сторону, ясно давая понять, что мне следует отстать.
- Вов? Не наглей! - я сказал с угрозой в голосе, надеясь заставить его послушаться.
- Денис, иди и найди нам таблетку!
- Какую? - врач говорил про обезболивающее, но есть ли оно в аптечке, и, если есть, какие именно таблетки им являются, я не знал. Дома о лекарствах заботилась мама, а здесь мне как-то болеть не приходилось... Разве что от похмелья страдать...
- Неси все, что есть. И воду не забудь!
Набрал воды, захватил чемодан с лекарствами - кем-то, скорее всего Ингой оставленный на столе в кухне. И пошел обратно. Возле двери услышал голос Натальи. Она тихонько пела:
- Спи, мой малыш, вырастай на просторе,
Быстро промчатся года.
Смелым орленком на ясные зори
Ты улетишь из гнезда.
Ты не узнаешь ни горя, ни муки,
Доли не встретишь лихой
Спи, мой воробышек, спи мой сыночек...
Спи, мой звоночек родной...
Стакан, как живой подпрыгнул в моих руках, плеснул водой на ногу. Мои мальчишки такой колыбельной от своей матери не слышали. Да, впрочем, и никакой не слышали... А моя мать, их бабушка, с трудом давала им ладу в плане накормить, одеть-обуть, постирать, убрать. А так, чтобы поиграть с ними, приласкать - возможно, без меня такое и случалось, но она была жестковатым человеком, в свое время делая карьеру детей не видела, то есть меня и сестру, а теперь вот вынуждена была с внуками сидеть. Она по-своему любила и нас с сетрой и внуков своих, но нежности и ласки мои пацаны явно недополучали...
Вовка молчал. То ли задремал, то ли был очарован пением. А мне не хотелось входить. Хотя нет, мне очень хотелось войти. Когда жалеют твоего страдающего ребенка, когда его жалеют ТАК, по-настоящему, себе в ущерб - могла бы спокойно спать в своей постели, а не таскать его по комнате посреди ночи - странное, незнакомое чувство появляется... Сердце заныло от непонятных ощущений, которые не мог определить. И, прежде чем войти, понимая, что при мне она будет вести себя иначе, чем с ним наедине, я заглянул в приоткрытую дверь.
Она - в пижаме своей сексоустойчивой с распущенными волосами - все так же ходила по комнате, напевала, прижимая моего сына к себе обеими руками. Он, совершенно точно, не спал - как обезьянка оплел её ногами и руками и даже гладил по волосам! С трудом проглотив болезненный комок в горле, я вошёл в комнату, вспомнив, наконец, что некрасиво подглядывать.
- Наташ, я не в курсе, как обезболы эти выглядят! Давай его мне, а ты посмотри!
- Пойдешь к папе? - спросила она, заглядывая Вовке в лицо.
И паршивец маленький отрицательно покачал головой, зыркнул на меня и снова положил ей на плечо голову! Да, Плетнёв, не тебя одного мучает желание потискать Шевцову! Сыночек-то весь в отца!
- Высыпай на пол, - скомандовала она. - Мы сами всё найдем.
Я высыпал. Они присели на пол. Точнее присела только она и начала перебирать лекарства, а Вовка с плеча тоскливо рассматривал меня, словно я - не отец его, а незнакомый предмет мебели.
- Больно тебе, сынок? - погладил его по коротко стриженной голове.
- Угу.
- Скоро перестанет, я обещаю. Таблеточку только выпьешь. А завтра папа к доктору отвезет, доктор полечит и болеть вообще не будет! - ласково уговаривала Шевцова.
- Не хочу к доктору! - буркнул Вовка. - Он будет укол делать!
- Зачем сразу укол? Может, он просто кремом специальным помажет?
Таблетки были найдены. Безо всякого сопротивления выпиты. И еще полчаса она носила его взад-вперед по комнате. Я сидел на кровати, борясь со сном, навевающимся ее монотонным хождением. Ванька крепко спал, разметав руки и ноги в центре кровати - намаялся. Семь часов Коля ходил сам и заставлял ходить детей вокруг костра, когда бензин в машине закончился, справедливо считая, что в движении сложнее замерзнуть. Устойчивый запах дыма стоял в комнате, и сами мальчишки казались закопчеными, грязными, хотя в маленькой деревушке, где спасателями был развернут пункт помощи для застрявших вчера на трассе, их как могли умыли. Ничего, завтра искупаю, переодену, будем ёлку наряжать...
Меня внезапно накрыло понимание того, что детей моих могло уже не быть в живых! До этого, в пути, я, конечно, думал о таком исходе. Хоть и гнал страшные мысли прочь. Но думал. И понять не мог, что буду делать, если такое случится. А сейчас вдруг понял. Хоть всё и позади было и обошлось хорошо. Понял вдруг, что вся моя жизнь - работа бесконечная, переезды, разговоры, друзья, женщины - это всё неважно, это всё мелко и ненужно, если мальчишек нет. Смысл исчезает... А без смысла, зачем жить?
Не имея сил сидеть, в каком-то нервном напряжении поднялся с места, зашагал по комнате, обхватив руками голову - понимал, что у меня что-то типа отката, когда после ужасной опасности вдруг осознаешь, что все закончилось, что все в порядке. И в голове даже крутился какой-то подзабытый термин, такое состояние обозначающий. Всё понимал, но то ли от усталости, то ли по какой-то другой причине, успокоиться не мог.
Шевцова молчала. Посматривала на меня с беспокойством. Я ловил этот взгляд, но продолжал ходить по другой стороне комнаты. Ходил и тогда, когда, уложив заснувшего Вовку, она сделала шаг в мою сторону:
- Денис, ложись спать, - неуверенно позвала, кивая на детей. - Завтра будет трудный день.
Я покосился на таблетки, так и лежащие в центре спальни на коврике - может успокоительного выпить? Но потом вдруг подумал... И от мысли этой, как от крепкого спиртного, вдруг загорелось, обожгло внутри. Вот же оно - мое успокоительное! Неловко переминается с ноги на ногу, не зная, что делать дальше, то ли спать ложиться с нами, то ли в свою комнату бежать. И тело уже не слушало доводов разума, буквально кричащего о том, что Шевцовой отдохнуть нужно! Оно своей жизнью жило...
27 глава
Сколько сейчас? Часа два ночи? Больше? За окном - кромешная темнота. Снег всё также бьется в стекла, завывает за стенами. А в доме тепло. Мальчишки сопят на кровати. Денис мечется, словно тигр в клетке. И вместо блаженной расслабленности, вместо покоя, который в такую погоду, когда ты в безопасности и тепле, обычно накрывает, окружает человека, я тоже чувствую напряжение.
Что-то изменилось. Он - другой! Не такой, каким уезжал за детьми. Словно придумал что-то, словно сказать хочет. Что? Что мне пора бы к себе идти? Что я переборщила? Переиграла сейчас? Что слишком много взяла на себя? Дура! Носила мальчика и мечтала! Думала о том, что это - мои дети, что это - мой муж, волнуется, не ложится спать, что и моя девочка спит в соседней комнате. И от мыслей этих неуместных, никчемных, сладко замирало сердце. А от его непонятного, темного взгляда оно тут же неслось вскачь.
А потом, когда уложила ребенка, укрыла одеялом, поправив ножку так, чтобы боли не причинить, не могла решиться, как поступить - к себе пойти или остаться. И Денис молчал. А стоило только заговорить с ним, вдруг пошел на меня, заставляя испуганно отступать к стене.
- Денис! Что ты...
Как и предыдущей ночью молча вжал в стену, словно по-другому не умел, не мог... Только руки, лицо взявшие в плен, были нежными. Только губы, сухие, обветренные, шершавые, прижались ко лбу ласково.
- Спасибо тебе... Спасибо, правда... Я должен... Позволь я..., - сбивчиво зашептал на ухо.
Это что... Благодарит меня? Он думает, что я ради такой его благодарности сюда пришла? Или что я настолько изголодалась по сексу, что за простое человеческое участие меня благодарить таким способом нужно? А что? Я же вчера, как шлюха последняя, от пары движений его пальцев кончила! Вот и сейчас отблагодарит... Можешь расслабиться, Наташка, и получать удовольствие...
Изо всех сил уперлась в его грудь ладонями. Отметила про себя, что он, к счастью, в футболке, иначе ведь снова зависла, если бы к горячей коже прикоснулась.
- Не нужно.
Но он не слышал. Губы скользили по шее, вызывая сотни мурашек, отзываясь дрожью под коленями. А когда языком обвел мочку уха, на мгновение я забыла, что там сделать собиралась. И если бы промолчал, если бы просто ласкал, ничего не говоря, не смогла бы, наверное, о сопротивлении даже подумать, но он заговорил:
- Тебе понравится. Тебе хорошо будет...
И я взяла себя в руки. Отодвинулась, оторвалась от его губ и сказала с обидой:
- Если ты таким необычным способом меня отблагодарить хочешь, то мне твоей благодарности не нужно!
- Не понял, - и судя по взгляду, это было на самом деле так. - Отблагодарить? Хм, не-ет, Наташка, просто хочу... Благодарности здесь ни при чем! Необычным способом тоже бы не отказался. Но ты ведь так сразу необычным не дашь... Давай уже самым традиционным. Иначе загнусь от перевозбуждения...
- Дурак! - но, как ни старалась, улыбку сдержать не смогла.
- О, слушай! А давай я отблагодарю тебя. А потом ты меня. Я сейчас объясню, как, - и, вжавшись губами в ухо, зашептал, заползая горячими руками под футболку и медленно двигаясь вверх, к груди. - Мы к тебе пойдем. Я тебя языком ласкать буду. Потом ты мне минет сделаешь. А потом просто трахну.
От одних слов только я готова была растечься лужицей на полу. А пальцы накрывшие грудь, сжавшие соски, заставили подкоситься ноги. Вот как? Как мне может нравиться такая пошлость? Но нравилась! Так нравилась, что внутри все переворачивалось от неё! И хотелось всего, что он перечислил!
И казалось, при таких грубых словах, он и действовать грубо должен! Только губы его так нежно, почти невесомо коснулись моих губ, что я напрочь забыла обо всем на свете. И ждала только следующего прикосновения, наблюдая за его лицом сквозь прикрытые ресницы.
Такой красивый... Все в нём нравится - как прядки волос на лоб падают, как ресницы на щеках лежат, когда глаза закрывает, как щетина колет мой подбородок... Нравится, как язык исследует мой рот, сначала просто обводя линию зубов, а потом яростно толкаясь, примерно в том же ритме, который повторяют его бедра, вжимающие в развилку между моих ног каменный член...
- Папа! Что ты там делаешь?
От ужаса мои челюсти непроизвольно сжались и прикусили его язык. Плетнев застонал мне в рот от боли. Но, как я ни пыталась вырваться, не отпустил. Просто ответил Ване - голос у мальчика был другой, от Вовкиного, уже мне знакомого, отличался - я сразу поняла, кто, на этот раз, не спит:
- А я здесь... целую тетю Наташу.
- С ума сошел? - прошипела я. - Отпусти меня! И руки свои наглые вытащи уже!
- Детям врать нельзя. А руки мои тебе минуту назад очень даже нравились.
- Пап, - ребенок не отступил, и, судя по голосу, градус его любопытства рос. - А где ты взял тетю Наташу?
- Хороший вопрос... Где я тебя взял?
- И, главное, зачем взял? - добавила я. - И помни, детям врать нельзя!
28 глава. Алëна
В холле была поставлена ëлка. Украшена игрушками, увешана гарляндами - мы с Ингой постарались сегодня! Странно удивительный день - не понять, что в нём такого особенного - просто красивый дом, просто хорошие люди рядом, просто до Нового года девять дней... И пусть я сама давно уже не маленькая восторженная девочка, пусть в сказку не верится вовсе, но волнение невнятное, тревожное, щекочащее ладошки, заставляло то и дело судорожно выдыхать от напряжения...
Да, волновались о Денисе и его мальчишках, да, переживали и строили предположения, но все-таки надеялись и даже уверены были, что все хорошо закончится, что найдутся, что приедут домой.
Спускаясь ночью вниз, в гостиную, усаживаясь на диван у искусственного камина, я знала, зачем пришла - надеялась на встречу! Ждала его... Не договаривались спускаться, наоборот, спать разошлись сразу после возвращения Дениса с детьми - мешать им, уставшим, не хотели, да и после вчерашнего разговора с Иваном в комнате не оставались вдвоем ни на минуту, кажется. Но чудилось, что он ждет, что тоже не может заснуть, что спустится вниз, придет ко мне, сюда...
Давнюю историю, стыдную, страшную вывалила вчера перед ним. И ведь тогда, под впечатлением от телефонного разговора с Катей, не задумалась о том, что именно этому мужчине, и именно сейчас, не стоит рассказывать об этом. А теперь смотрела на огоньки искусственного пламени камина и гадала - понял ли, почувствовал ли, что жду, придет ли...
Полчаса сидела. Жалела себя. Зачем рассказывала? Зачем душу раскрывала? Ведь не просто так ушёл, толком ничего и не сказав, кроме обычного: "Ты не виновата ни в чем".
Виновата. Все из-за моей глупости. Из-за моего поведения неправильного. Кругом виновата. Десять лет прошло, а ни на грамм вина моя не уменьшилась. Да и как тут ей уменьшиться, если Катя всегда рядом, если ночами все еще кричит от кошмаров, если до сих пор боится каждого шороха, шарахается от любого прикосновения?
В тот вечер Катя не хотела идти гулять, просила остаться дома. Возможно, чувствовала что-то. Но, впрочем, так она говорила всегда. Это я любила шумные компании и вечеринки на дискотеках. Сестра была заучкой, проводившей вечера за книгами, училась за нас обеих.
Но я уговорила. Убедила, что отдохнуть не помешает, что оторваться необходимо. И компания знакомая была - четверо наших однокурсников-мальчишек и две девчонки - все точно, каждому есть пара.
Только никто из нас ожидать не мог, что мой отвязный пьяненький танец понравится одному из взрослых мужчин, криминальному авторитету, которому совсем недавно судьба за все отомстила... Он пытался подкатить ко мне. Но я шутливо отбивалась, смеялась, вовлекала его в танец, жалась к нему, одурманенная собственной смелостью, алкоголем и самой ситуацией - взрослый мужик заинтересовался мной - девчонкой.
И кто же знал, что он решит увезти понравившуюся ему девушку из клуба ровно в тот момент, когда меня затошнит и сестра уведет в туалет? А потом, когда я блевала над толчком, проклиная всё на свете, он совершенно случайно, обалдев от неожиданного сопротивления, увезет с собой Катюху.
Что они делали там с нею в огромном особняке за городом, Катя рассказать не смогла. Впрочем, долгое время она вообще ничего не могла говорить. Только рыдала, кричала и рвала волосы на собственной голове.
Медэкспертиза гласила, что моя сестра, на тот момент девственница, была изнасилована в извращенной форме. На ее теле были найдены биологические следы нескольких мужчин.
Сказать, что она сошла с ума, я не могла - она разговаривала, рассуждала вполне адекватно, закончила институт, потом устроилась на работу даже - в городском архиве занималась подшивкой документов. Но... Это была она и не она. Это была оболочка, которая от нее осталась... Чувствуя свою вину за то, что произошло с сестрой, я так и не вышла замуж, хотя однажды предлагал давний знакомый, не ходила на свидания... Так мы и жили - три старые девы под одной крышей - мама и две дочки, опекаемые одним на всех мужчиной - шпицем по кличке Джонни.
...Взгляд на себе я почувствовала не сразу - просто в какой-то момент словно по щеке погладил кто-то. Он стоял на верхней площадке лестницы. Он молчал. В полутьме не разобрать было, о чем думает, что сказать хочет.
Да только... Словно потянуло что-то... Словно позвало неизведанное, незнакомое нечто... Встала рывком, из кресла себя вытолкнула... И наверх по лестнице пошла.
И ведь он ни шагу навстречу не сделал, ни движения... Да, может, и не звал вовсе, может, и не хотел, чтобы подошла... Зачем я? Потому что хотела сама!
Остановилась в двух шагах, не смея поднять на него глаза.
- Алëна... Пойдешь со мной?
Ни слова о чувствах. Но столько в этих нескольких словах жажды. Столько ожидания... И любви невысказанной, что захотелось обмануться, забыться, поверить.
- Да, - выдохнула прерывисто, шагнув ещё ближе.
Он кивнул. Взял за руку. И повел за собой...
29 глава. Иван
Жалел её очень. Но изо всех сил пытался скрыть свою жалость. Думал. Понять пытался, за кем из сестер следил, за кем, как одержимый, каждый день наблюдал из окна.
Ушел от неё ночью, как пришибленный. Рассказ такое впечатление произвел.
Потом понял, что не успокоил ведь девушку, не помог ничем, да даже не дослушал ее! Но в тот момент меня просто оглушила новость о том, что две девушки, одинаковые внешне, существуют! Две, а не одна! И как понять, которая из них мне нравится?
Потом дошло. Когда сегодня днем растапливая камин с Матвеем, исподтишка наблюдал за тем, как она наряжает елку, как грустно улыбается, как, по-детски склонив на бок рыжую головку, перебирает игрушки, переложенные ватой в большой коробке.
Да как мне сестра её нравиться может, если я не знаю её совершенно! Это с ней, с Аленой, я разговаривал, это её общительностью, её юмором, восхищался! А там... Дома... Неважно, за кем наблюдал - пусть и за каждой по-очереди даже! Это доказывает только тот неоспоримый факт, что внешне эта женщина мне тоже кажется привлекательной!
Уснуть не мог. Хотелось пойти к ней и объяснить, что она не виновата ни в чем! Ну о какой вине может речь идти, если просто жизнь свела их с сестрой с подонками, с мразью, которые ни с чем не считаются, никого не щадят! И за эти годы, которые она лишала себя нормальных радостей жизни, которые проживала рядом с сестрой без надежды на счастье, на будущее, Алёна сполна расплатилась за юношеское легкомыслие... Долго думал и к полуночи, когда тихий детский плач, рвущий душу, утих в комнате Дениса, все-таки решился!
Только Алёны в комнате не было. И я заволновался. Подумалось вдруг, что чувство вины порой толкает людей на ужасные поступки!
И отлегло, радостью душа наполнилась, когда увидел её внизу, сидящей у камина. Волосы по плечам распущены - пламенем кажутся, искрятся в огненных отблесках! Залюбовался. Долго стоял, оперевшись на перила - испугать боялся, но и уйти уже не мог. Такой она одинокой, беззащитной, но и близкой, родной казалась, что об одном только все мысли были - подойти к ней, обнять, заслонить от всех бед, от прошлого, спасти ее от одиночества... и себя тоже.
Видел, словно в замедленной съемке, как она подняла вверх лицо, как посмотрела на меня, как блеснули глаза, пламенем окрашенные. Ничего не сказал, позвал мысленно, словно могла услышать, словно понять могла: "Иди ко мне!" И она неожиданно встала со своего места и пошла, безотрывно глядя мне в лицо!
Каждый шаг, каждое движение ее ловил. Во рту пересохло, руки с силой сжали перила. Не понимал, что же такого есть в этой женщине, отчего тело реагирует на ее приближение так, словно уже ощущаю под своими пальцами ее горячую гладкую кожу! Остановилась, глаза вниз, в пол, опустила. Мог бы не спрашивать. Просто взять за руку мог и повести за собой! И она пошла бы! Но она имела право выбора! И мне нужно было понимать, каков он, её выбор. Поэтому спросил...
Поделиться книгой: