Расшифрованный Гоголь. «Вий», «Тарас Бульба», «Ревизор», «Мертвые души»

Манилов и его жена дают нам сниженный, опошленный вариант взаимоотношений героев «Старосветских помещиков». Пошлость Манилову придают прекраснодушные мечтания, которых лишены гораздо более симпатичные Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Но к Манилову испытываешь жалость, потому что он действительно живет в ирреальном мире собственных мечтаний.

В. Г. Белинский в статье «Ответ «Москвитянину» (1847) отмечал, что Манилов «пошл до крайности, сладок до приторности, пуст и ограничен; но он не злой человек; его обманывают его люди, пользуясь его добродушием; он скорее их жертва, нежели они его жертвы. Достоинство отрицательное – не спорим; но если бы автор придал к прочим чертам Манилова еще жестокость обращения с людьми, тогда все бы закричали: что за гнусное лицо, ни одной человеческой черты! Так уважим в Манилове это отрицательное достоинство».

Характеризуя революционные события 1917 года, Бердяев не случайно помянул Манилова: «В нашем летнем герое аграрной революции было поистине что-то гоголевское. Немало было также маниловщины в первом периоде революции и в революционном Временном правительстве». «Маниловщина» со времен Гоголя считается характерным свойством русского народа, а не только образованной его части.

Как и Манилов, Плюшкин вызывает нашу жалость. Однако если над Маниловым мы смеемся, то над судьбой Плюшкина ужасаемся. Этого человека страсть к накопительству в сочетании со скупостью буквально свела с ума. В черновом наброске заключительной главы то ли первого, то ли второго тома поэмы Гоголь характеризует Плюшкина как пример предельного омертвения души: «…Еще не так страшно для молодого, ретивый пыл юности, гибкость не успевшей застыть и окрепнуть природы, бурлят и не дают мельчать чувствам, – как начинающему стареть, которого нечувствительно обхватывают совсем почти незаметно пошлые привычки света, условия, приличия без дела движущегося общества, которые до того, наконец, все опутают и облекут человека, что и не останется в нем его самого, а кучка только одних принадлежащих свету условий и привычек. А как попробуешь добраться до души, ее уже и нет. Окременевший кусок и весь уже превратившийся человек в страшного Плюшкина, у которого если и выпорхнет иногда что похожее на чувство, то это похоже на последнее усилие утопающего человека».

К. С. Аксаков писал в статье «Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души» (1842) о Плюшкине, что это «скупец, но за которым лежат иначе проведенные годы, который естественно и необходимо развился до своей скупости; вспомните то место, когда прежняя жизнь проснулась в нем, тронутая воспоминанием, и на его старом, безжизненном лице мелькнуло выражение чувства».

А. А. Григорьев в статье «Гоголь и его последняя книга» (1847) полагал, что в образе Плюшкина «потеря одного чувства, с одной стороны, и чудовище-привычка – с другой, довели человека до окончательного отпадения от образа Божия».

В. Г. Белинский в статье «Ответ «Москвитянину» (1847) писал о Плюшкине: «…Кому не случалось встречать людей, которые немножко скупеньки, как говорится, прижимисты, а во всех других отношениях – прекраснейшие люди, одаренные замечательным умом, горячим сердцем? Они готовы на все доброе, они не оставят человека в нужде, помогут ему, но только подумавши, порассчитавши, с некоторым усилием над собою? Такой человек, разумеется, не Плюшкин, но с возможностию сделаться им, если поддастся влиянию этого элемента и если, при этом, стечение враждебных обстоятельств разовьет его и даст ему перевес над всеми другими склонностями, инстинктами и влечениями».

Согласно гипотезе, выдвинутой Ю. В. Манном, по одному из вариантов продолжения «Мертвых душ» Плюшкин должен был оказаться в Сибири, где пережить «смерть и видение ада», а затем воскреснуть к новой жизни и превратиться в сборщика денег на построение Божьего храма.

Ноздрев – один из немногих персонажей «Мертвых душ», кому, по крайней мере, чужда страсть к стяжательству. Зато в нем получили развитие все пороки, свойственные Хлестакову, – безудержная страсть к вранью, причем Ноздрев не только порой врет бессознательно, как и герой «Ревизора», но и нередко сознательно плутует, например в карточной игре. Страсть к игре, пьянству и разгульной жизни в нем выражена еще сильнее и ярче, чем в Хлестакове. Фамилия «Ноздрев» подчеркивает необыкновенный нюх героя на ситуации, где он может удовлетворить свою страсть к игре, выпивке и скандалу: «Чуткий нос его слышал за несколько десятков верст, где была ярмарка со всякими съездами и балами…» Ноздрев подобен Хлестакову еще и тем, что действует импульсивно, без заранее обдуманного намерения, все его действия хаотичны и приводят к непредсказуемым результатам. Под стать Ноздреву и блюда, которые готовит его повар: «Обед, как видно, не составлял у Ноздрева главного в жизни (в отличие от Собакевича или Петуха. – Б. С.); блюда не играли большой роли: кое-что и пригорело, кое-что и вовсе не сварилось. Видно, что повар руководствовался более каким-то вдохновеньем и клал первое, что попадалось под руку: стоял ли возле него перец – он сыпал перец, капуста ли попалась – совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох, – словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выйдет».

Не исключено, что одним из прототипов Ноздрева послужил гоголевский зять П. О. Трушковский, муж М. В. Гоголь. О его неудачном проекте кожевенного завода мы уже упоминали. Не случайно в паре с Ноздревым, к женщинам, как и Гоголь, равнодушным, постоянно упоминается его зять Межуев, прототипом которого, вероятно, тоже был Трушковский. Своего зятя Ноздрев в подпитии ругает «фетюком» (ругательство происходит от буквы «фита», своим изображением напоминающей женский половой орган) и замечает презрительно: «поезжай бабиться с женою… важное в самом деле дело станете делать вместе!» Трушковский затеял авантюру с кожевенной фабрикой, а вырученные деньги, подобно Ноздреву, прогулял на ярмарке. Об этой истории М. И. Гоголь не могла вспоминать без содрогания: «Я послушала неопытных людей и завела кожевенную фабрику. Попавшийся к нам шарлатан, австрийский подданный (поляк Трушковский был выходцем из австрийской Галиции. – Б. С.), уверил, что мы будем получать по 8000 рублей годового дохода на первый случай, а дальше еще и больше… В тот год (1832. – Б. С.) приехал сын мой и посоветовал нам начать с маленького масштабу; фабрикант сказал: «зачем терять время даром, почему не получать вместо пяти тысяч сто?» Нанято было сапожников двадцать пять человек, как подскочил страшный голод; покупали хлеб по три рубля пуд, а между тем фабрикант наш намочил кожи и сдал на руки ученикам, которые ничего не знали, а сам, набравши несколько сотен сапогов, поехал продавать и, получа деньги, на шампанское с своими знакомыми пропил. (Мы не знали, что он имел слабость пить.) Возвратясь, он сказал, что ездил для больших для фабрики дел, а о такой безделице он не намерен отдавать отчета, и что он договорился с полковником на ранцы. Тогда я его позвала и объявила, что больше на словах не верю ничего, когда не покажет на деле. И, так как он долго не возвращался, то кожи, оставленные им, все испортились, и он бежал, и мы не знали, что с теми кожами делать; и обманул еще пять помещиков, очень аккуратных и умных. Наконец, умер, и столько было наделано долгов, занимая в разных руках, что должны были заложить Васильевку, чтобы с ними расплатиться, на двадцать шесть лет, и платить по пятьсот рублей серебром проценту. И винокурня уничтожена, земляная мельница уничтожена для толчения дубовой коры, для выделки кож, и совершенно оставил нам расстроенное имение». Трушковского роднит с Ноздревым бесшабашность, страсть к грандиозным авантюрным проектам и пьянство. Впрочем, что характерно, в дальнейшем Гоголь простил Трушковского и не держал на него зла. Вероятно, он и Ноздрева не считал совсем уже мертвой душой, не способной к возрождению.

Непреходящее значение Ноздрева как русского типа отметил Н. А. Бердяев в «Духах русской революции»: «Ноздрев говорил: «Вот граница! Все, что ни видишь по эту сторону, – все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все, что за лесом, – все мое». В большей части присвоений революции есть что-то ноздревское. Личина подменяет личность. Повсюду маски и двойники, гримасы и клочья человека. Изолгание бытия правит революцией. Все призрачно. Призрачны все партии, призрачны все власти, призрачны все герои революции. Нигде нельзя нащупать твердого бытия, нигде нельзя увидеть ясного человеческого лика. Эта призрачность, эта неонтологичность родилась от лживости. Гоголь раскрыл ее в русской стихии».

Михаил Семенович Собакевич на первый взгляд производит впечатление человека положительного и основательного во всех отношениях. Его имя указывает на сходство с медведем, всячески подчеркиваемое Гоголем. По определению писателя, Собакевич «такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?» Чичиков замечает по поводу Собакевича: «Нет, кто уж кулак, тому не разогнуться в ладонь! А разогни кулаку один или два пальца, выйдет еще хуже. Попробуй он слегка верхушек какой-нибудь науки, даст он знать потом, занявши место повиднее, всем тем, которые в самом деле узнали какую-нибудь науку. Да еще, пожалуй, скажет потом: «Дай-ка себя покажу!» Да такое выдумает мудрое постановление, что многим придется солоно… Эх, если бы все кулаки!..» В черновом наброске заключительной главы то ли первого, то ли второго тома поэмы Гоголь так определяет его: «…плут Собакевич, уж вовсе не благородный по духу и чувствам, однако ж не разорил мужиков, не допустил их быть ни пьяницами, ни праздношатайками».

В образе Собакевича отразился, в частности, историк Михаил Петрович Погодин (1800–1875), друг Гоголя. Характеристика Собакевича как кулака, по всей вероятности, восходит к ссоре Гоголя с Погодиным, когда последний отказался выдать ранее оговоренные авторские оттиски повести «Рим». Как вспоминал М. С. Щепкин, Гоголь признался ему: «Ах, вы не знаете, что значит иметь дело с кулаком!» – «Так зачем же вы связываетесь с ним?» – подхватил я. – «Затем, что я задолжал ему шесть тысяч рублей ассигнациями: вот он и жмет. Терпеть не могу печататься в журналах, – нет, вырвал-таки у меня эту статью! И что же, как же ее напечатал? Не дал даже выправить хоть в корректуре. Почему уж это так, он один это знает». Ну, подумал я, потому это так, что иначе он не сумеет: это его (Погодина. – Б. С.) природа делать все, как говорится, тяп да ляп». Также и у Собакевича все предметы в доме и в имении словно вырублены топором, можно сказать, тяп-ляп, с заботой только об их функциональном назначении, без всякой заботы об изяществе. Можно указать также на связь Собакевича с образом «чертова кулака» сотника в «Вие».

В. Г. Белинский в статье «Ответ «Москвитянину» (1847) отмечал: «Собакевич – антипод Манилова: он груб, неотесан, обжора, плут и кулак; но избы его мужиков построены хоть неуклюже, а прочно, из хорошего лесу, и, кажется, его мужикам хорошо в них жить. Положим, причина этого не гуманность, а расчет, но расчет, предполагающий здравый смысл, расчет, которого, к несчастию, не бывает иногда у людей с европейским образованием, которые пускают по миру своих мужиков на основании рационального хозяйства. Достоинство опять отрицательное, но ведь если бы его не было в Собакевиче, Собакевич был бы еще хуже: стало быть, он лучше при этом отрицательном достоинстве».

Характеристика Собакевича как «кулака» носит сугубо негативный характер. Подтверждение этого мы находим в письме Гоголя А. С. Данилевскому от 29 октября 1848 года: «Жизнь в Москве стала теперь гораздо дороже. С какими-нибудь тремя тысячами едва холостой человек теперь в силах прожить, женатому же без 8 тысяч трудно обойтиться, – я разумею – такому женатому, который бы вел самую уверенную жизнь и наблюдал бы во всем строжайшую экономию. Почти все мои приятели сидят на безденежье, в расстроенных обстоятельствах, и не придумают, как их поправить. При деньгах одни только кулаки, пройдохи и всякого рода хапуги. От этого и общество и жизнь в Москве стали как-то заметно скучнее…»

Можно сказать, что Собакевич, по нынешней терминологии, – это «крепкий хозяйственник». У него по-своему развита, как и у Чичикова, страсть к предпринимательству, всюду он ищет собственную выгоду, даже насчет продажи мертвых душ упорно торгуется. И крестьянам его живется получше, чем у Манилова и Плюшкина. Но хозяйственность сочетается у Михаила Семеновича с грубостью, неотесанностью и полнейшим равнодушием к духовной сфере. Из всех страстей у него на первый план выступает чревоугодие. Он целого осетра сожрет и не подавится. Для Гоголя же предприимчивость, ничем не одухотворенная, – тот же порок. Правда, образ Собакевича, в отличие от образов «одухотворенных предпринимателей», Костанжогло и Муразова, вышел вполне жизненным, тогда как последние представляли собой искусственные, книжные, умозрительные конструкции.

Глубокую связь Собакевича с Коробочкой подметил литературовед А. Б. Галкин на уровне их имен и отчеств, Михайло Семенович и Настасья Петровна, как медведя и медведицы из народной сказки. Эта связь подчеркивает грубость, неотесанность, в культурном смысле, обоих персонажей, и вместе с тем – их хватку, основательность, а в какой-то мере – и близость к народу, к тем же крестьянам, по вкусам и привычкам. Трапеза Собакевича, например, проста, лишена изысканности и отличается от крестьянской лишь обилием потребляемой пищи.

Несмотря на мнение многих литературоведов о бездетности Собакевича, нигде в тексте поэмы нет указания об отсутствии у него детей, хотя и не отмечено, вместе с тем, что они у него есть.

«Мертвые души» так и не были завершены Гоголем. Задача создания образов положительные героев в современной ему России оказалась неразрешимой. Тарасы Бульбы навсегда остались в романтическом Средневековье, а Чичикову так и не суждено было превратиться из Савла в Павла. Но и в незаконченном виде гоголевская поэма воспринимается нами как произведение довольно цельное, как некая энциклопедия отрицательных типов русской жизни. А по сравнению с «бесами» Достоевского персонажи Гоголя выглядят не только не страшными, но даже симпатичными.

Краткая библиография

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. Т. I–XIV. М., 1938–1952.

Гоголь Н. В. Собрание сочинений в 9-ти томах. М., 1994. Издание подготовлено В. А. Воропаевым и И. А. Виноградовым.

Монографии и сборники

Аксаков С. Т. Собрание сочинений в 4 тт. Т. 3. М., 1956.

Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1989.

Барабаш Ю. Гоголь. Загадка «Прощальной повести» («Выбранные места из переписки с друзьями». Опыт непредвзятого прочтения). М., 1993.

Белый А. Мастерство Гоголя. М., 1996.

Вересаев В. В. Гоголь в жизни. М., 1990.

Воронский А. К. Гоголь // Воронский А. К. Искусство видеть мир. М., 1987.

Гиппиус В. В. Гоголь. Л., 1924.

Гиппиус В. В. Гоголь. Воспоминания. Письма. Дневники. М., 1999.

Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952.

Гоголь в русской критике. М., 1952.

Золотусский И. П. Гоголь. 3-е изд. М., 1998.

Кулиш П. А. (Николай М.) Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя. Т. 1–2. СПб., 1856.

Лосев А. Ф. Диалектика мифа // Лосев А. Ф. Из ранних произведений. М., 1990.

Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. Книга для учителя. М., 1988.

Манн Ю. В поисках живой души. М., 1987.

Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. М., 1996.

Набоков В. В. Лекции по русской литературе. М., 1996.

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988.

Панаева А. Я. Воспоминания. М., 1972.

Переписка Н. В. Гоголя. Т. 1–2. М., 1988.

Ремизов А. М. Огонь вещей. Сны и предсонье в литературе // Ремизов А. М. Неуемный бубен. Кишинев, 1988.

Розанов В. В. О себе и жизни своей. М., 1990.

Розанов В. В. Опавшие листья // Розанов В. В. Соч. в 2 тт. Т. 2.

Русская эстетика и критика 40–50-х годов XIX века. М., 1982.

Соколов Б. В. Гоголь. Энциклопедия. М., Алгоритм, 2003.

Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. Т. I–XV. М., 1892–1898.

Шестов Л. На весах Иова (Странствия по душам) // Шестов Л. Сочинения в 2 тт. Т. 2. М., 1993.

Энциклопедия литературных героев. М., 1997.

Энциклопедия литературных произведений. М., 1998.

Статьи

Абаев В. И. Образ Вия в повести Гоголя // Русский фольклор, вып. 3. М. – Л., 1958.

Альтман М. Заметки о Гоголе // Русская литература. Л., 1963, № 1.

Анненский И. Ф. Портрет // Анненский И. Ф. Избранное. М., 1987.

Бахтин М. М. Рабле и Гоголь (Искусство слова и народная смеховая культура) // Бахтин М. М. Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1990.

Бердяев Н. А. Духи русской революции // Из глубины. М., 1991.

Брюсов В. Я. Испепеленный. К характеристике Гоголя // Брюсов В. Я. Собр. соч. в 7 тт. Т. 6. М., 1975.

Голубкова А. «…Вот почему я отрицаю Гоголя» // Октябрь, 2006, № 6.

Дмитриева Е. Вий – кто он? // Наука и жизнь, 2002, № 8.

Ерофеев Виктор. Розанов против Гоголя // Вопросы литературы, № 8, 1987.

Зеньковский В. В. Н. В. Гоголь // Зеньковский В. В. Русские мыслители и Европа. М., 1997.

Ильин И. А. Гоголь – великий русский сатирик, романтик, философ жизни // Ильин И. А. Собр. соч. Т. 6. Кн. III. М., 1997.

Кожинов В. В. О Гоголе (Чаадаев и Гоголь; Художественный смысл «Шинели» Гоголя в свете ее «творческой истории») // Кожинов В. В. Размышления о русской литературе. М., 1991.

Кожинов В. В. Разгул широкой жизни. «Мертвые души» Н. В. Гоголя // Кожинов В. В. Победы и беды России. М., 2002.

Мережковский Д. С. Гоголь и черт (Исследование) // Мережковский Д. С. В тихом омуте. М., 1991.

Молдавский Д. «Вий» и мифология XVIII века // Альманах библиофила. Вып. 27. М., 1990.

Мочульский К. В. Духовный путь Гоголя // Мочульский К. В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., Республика, 1995.

Палиевский П. В. Гоголь // Палиевский П. В. Русские классики. М., 1987.

Розанов В. В. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского // Розанов В. В. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. М., 1996.

Розанов В. В. О сладчайшем Иисусе и горьких плодах мира // Розанов В. В. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., 1990.

Сегалин Г. В. Шизофреническая психика Гоголя // Клинический архив гениальности и одаренности (эвропатологии), т. 2, вып. 4. Екатеринбург, 1926.

Синявский А. Д. В тени Гоголя // Абрам Терц (Синявский А. Д.). Собр. соч. в 2 тт. Т. 2. М., 1992.

Тазбир Я. «Тарас Бульба» – наконец по-польски // Новая Польша, 2002, № 5.

Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Эйгенсон С. Дело о рыбьей чешуе. Опыт технологического анализа поэмы Гоголя «Мертвые души» // Лебедь, 2002, № 303// http://www.lebed.com/2002/art3188.ht