Помоги проекту - поделись книгой:
Низкокачественный металл и отличался в первую очередь низкой степенью очистки от шлака. А как же вкрапления серы и фосфора? О! Это тоже беда и немалая. Но по сравнению со шлаком — сущая мелочь. Ибо и фосфористое железо можно было найти, куда применить. А вот то, которое буквально рассыпалось у вас в руках из-за обилия шлаков и прочих неоднородностей в дело не пустишь.
Андрей ранее покупал не крицу, а дешевый лом, вроде сломанных топоров. Их, как правило, изготавливали из грязного металла с приличным содержанием шлака, ставя кусочек хорошего только на лезвие. Вваривая его кузнечной сваркой. Но степень его очистки была очень неплоха по сравнению с крицей, поэтому оставалось не так много перековок, чтобы сделать этот металл пригодный для ламеллярных пластин. Однако — это все равно требовало времени.
Сейчас же, когда парень закупил именно крицу, вопрос о получение нормального кузнечного сырья встал в полный рост. И дальнейший «секос на раскривушке» стал совершенно не уместен. Скрипа много, а толку мало. Поэтому он решил внедрить одну старинную технологию, благо, что каких-то организационных нюансов она не требовала и выполнялась все теми же людьми, что и поковка.
Речь идет о классической купольной тигельной печи, которую изобрели в свое в самом начале I тысячелетия нашей эры в Индии. Ну или несколько раньше, хоть и не сильно. Ее держали в секрете долгое время. Так что к XVI веку она все еще оставалась уникальной технологией исламского мира, недоступной в Европе.
В минимальной форме эта печь представляя собой этакий тандыр с закрытой дыркой. Внутри — столик-столбик, на который ставится тигель. Вокруг него насыпался уголь. Воздух задувался простейшими мехами снизу так, чтобы он устремлялся вверх. Выдувался он также снизу, огибая преграду. Вверху же накапливался жар, который и позволял плавить железо без каких-либо проблем, хоть и маленькими партиями.
Такую печку можно было слепить буквально из говна и палок в полевых условиях. Причем быстро. Даже кирпичи не требовались. Да, она получалась недолговечной. Да, буквально на одну или несколько плавок. Но это все равно было прорывом.
Зачем ему потребовалась эта довольно специфическая технология?
Дело в том, что если делать тигель в виде цилиндра, то при плавке материал расслаивался. Более легкий шлак всплывал, а очищенное от него железо опускалось. Вся прелесть заключалась в том, что тигли можно было использовать даже одноразовые из обычной глины. Да, они все разрушались, но на один раз их вполне хватало. А это — главное. Андрей в них еще подсыпал немного извести и мелкого речного песка, чтобы немного улучшить качества материала. Известь позволяла в процессе плавки в какой-то мере убрать примеси серы, уведя их в шлаки, а мелкий речной песок обеспечивал легкое легирование кремнием — небольшой, но приятный бонус, улучшающий качество металла.
По-прежнему достаточно остро стоял вопрос о примесях фосфора, резко повышающих хладоломкость металла. Однако объемы производства и переработки были небольшими, поэтому можно было просто выбирать крицу из проверенных мест. Да и лом Андрей покупал мягкий, обращая на это особой внимание. Пусть и сильно загрязненный шлаком, но мягкий.
Насквозь кустарная технология. Однако она позволяла экономить прорву времени и какое-то время продержать. В перспективе-то, понятное дело, нужно было ставить пусть небольшую, но домну в связке с пудлинговыми печами. Но это потом. Когда-нибудь потом. Потому что пока это выше его даже теоретических возможностей. А тут — за раз около трех-четырех килограмм хорошо, очищенного от шлака металла. И за световой день таких подходов можно было сделать от трех до пяти — в зависимости от времени года. Благодаря чему один день возни с этой купольной печью позволял получить столько же хорошего сырья из крицы, чем недели две усердной работы Ильи со всеми его помощниками и подмастерьями. Молотобоец ведь не может долбить весь день. Ему подмена нужна. Да и угля уходило раз в пятнадцать меньше. И материал не угорал в таком количестве…
— Хозяин, — осторожно спросил Илья, ближе к вечеру первого дня знакомства с технологией, — а может зря мы тут этим занялись?
— Почему?
— На виду же.
— Как на виду? От крепости нас бровка отделяет. А там — лес.
— А в лесу ежели кто увидит? Или того хуже — попытается напасть и нас прихватить в полон. Клятва-клятвой, но пытка может быть невыносимой.
— И что ты предлагаешь?
— Места это все требует немного. Мне рядом с кузней моей нужно навес пристроить. Вот там это все и поставить, отгородив от лишних глаз стенами и дверьми. Да сложить не вот такую — из земли считай, а крепко, как горн.
— А там, ты думаешь, там все это окажется не на виду?
— Можно поставить там и печку, дабы отжигать железо. Вот и объяснение будет.
— А чего любопытных не пускаешь?
— Так я вообще их никуда не пускаю. Тут и жар, и зашибить могут.
Андрей задумался.
Еще стройка. Еще возня. Еще проблемы.
Хотя, конечно, преимущества немалые. Но и риски. Это ведь если кто важный спросит — ну печь и печь. Крицу жгли из руды. Или еще что-то подобное делали. Визуально-то похоже. Ну… отдаленно. А если в крепости печь будет стоять и пожалует тот же Царь, да задаст вопрос неудобный? Что ему отвечать? Правду?
— Давай пока так, — произнес Андрей после раздумий. — А по весне пристройку к кузне ставить будем. Сейчас не до нее. Сам видишь сколько дел. Нам нужно срочно получить металл и сделать из него брони добрые. Ежели сейчас затеем стройку — тебя сильно притормозим.
— Не сильно-то и притормозим, — почесав затылок, возразил Илья. — Я ведь сюда бегать не стану.
— Притормозим, — произнес куда более твердым голосом Андрей. — Сюда может бегать и сын твой с одним посвященным помощником. Да так, чтобы сколько-то человек крутилось неподалеку, но не подглядывало. Они же и станут все приносить. А ты в кузнице будешь делами заправлять. В конце концов не так уж и много там крицы да лома нужно переплавить. До снега управитесь. А потом нужды в печке этой и не будет. Куда с ней спешить?
— Ну если так.
— Так. Именно что так. А в крепости ведь нужно все поставить по уму. И стенки крепкие, чтобы постоянно не обваливались. А там кирпичи нужны стойкие к огню, а не простые. И трубу вывести, чтобы тяга была и дутье получалось сильнее по естеству, а не по усилию. И меха добрый сделать. И многое другое. Не говоря уже про коморку. Много времени и сил они займут. И не все получится быстро сделать. Разумеешь?
— Тебе виднее хозяин. Я-то хотел все это как есть и поставить там.
— Как есть нет смысла. Это, — указал Андрей на печь, — временное решение. Просто потому, что мне больно смотреть на то, как люди, служащие мне, изнуренно долбят молотами. Тяжелый, пустой труд. На самом деле, если знающие увидят эту городуху — засмеют. Посему в крепости если и делать, то сразу по уму.
— Засмеют? О! Вот те крест — ковали за знания эти и душу продадут, и близких своих заложат! — возмутился Илья. — А ты говоришь, засмеют.
— Те, кто разумеют — засмеют, — все равно настаивал на своем Андрей. — Ибо то, что мы тут нагородили — древность древняя. Так еще до рождения Христа в Индии железо пекли. Ныне то, понятно, многое устроили по уму.
— А мы отчего сие не ведаем?
— Так только очень немногие семьи кузнечные о том ведают, да и те обитают в землях магометанских. И берегут сию тайну как зеницу ока. Уже тысячу лет берегут, а до них другие стерегли.
— Откуда же ты о ней прознал?
— Ты хочешь, чтобы я тебе ответ просто придумал или соврал что-нибудь интересное? — усмехнулся парень.
Илья вяло улыбнулся, но промолчал. По нему было видно — любопытно, безумно любопытно. Но настаивать не хочет. А сынок его возьми да ляпни:
— Неужто на сковородках адских можно болтать? Боль же. Ужас. Страх. Ни словом обмолвится, ни вздохнуть. Одна сплошная пытка. Отец Афанасий так сказывал.
— А он там был? — усмехнувшись, спросил Андрей.
— Где?
— Ну где эти сковородки стоят.
— Да откуда? Он же жив. — произнес сынок да осекся, глядя на улыбающееся лицо Андрея. — Но боль. Разве можно привыкнуть к тому, что тебя жгут раскаленным железом?
— Глупости это. К любой боли можно привыкнут, — нехотя ответил Андрей и замолчал, не желая развивать тему. Но сын кузнеца не успокаивался…
— А что потом?
— Что потом?
— Когда к боли привыкнешь.
— Вот тебе по нежной юности тяжко было к горну подходить от жары?
— А то как же!
— А теперь?
— Да ничего.
— Вот и ответ на твой вопрос.
— Но ведь тогда получается, что горение в аду не может быть вечным мучением.
— А кто тебе сказал, что в аду это главное мучение? — нехотя ответил парень.
— Ну…
— А аду нет запертых дверей. Но никто оттуда не уходит. Ибо совесть, нередко бессильная тут — там обладает безграничной властью. И наказание твое не в том, чтобы гореть, а в том, что ты раз за разом умираешь от страшных, обостренных мук совести за совершенные дела. Умираешь, а умереть не можешь. И деться никуда не можешь. — произнес Андрей, вспомнив очень понравившуюся ему концепцию из сериала «Люцифер».
— А как же дьявол? Разве он не борется с Господом нашим за наши души? Разве не истязает нас на потеху своей черной души?
— Господ наш Всемогущ. А это значит, что дьявол супротив него — ничто. Иное говорить — оскорблять Всевышнего, сомневаясь в его всемогуществе. Нет, дьявол просто присматривает за адом. Считай управляющий или приказчик. Поганая работенка, на которую ее туда самого упекли в наказание за бунт. Поверь — смотреть из века в век на корчащихся в муках совести людей удовольствие отвратительное. И само по себе та еще пытка. Не забывай — он ведь ангел. И хоть взбунтовался супротив отца, но нутро-то свое никуда не дел. — продолжал он рассказывать им сериальную концепцию.
— А черти?
— А что черти?
— Ну они ведь охотятся за нашими душами!
— Да кому они нужны? — фыркнул Андрей.
— Но…
— Хватит, — произнес молодой вотчинник, подняв руку. — Я не хочу об этом более говорить. И вы о том, что я вам сказал, не болтайте.
Все четверо энергично закивали, но по лицам было видно — этот секрет они разболтают. Уже сегодня вечером и разболтают. О том, что их хозяин много всего знает, оттого что в аду, сидя на сковородках беседовал с другими грешниками. И оставалось только гадать — через сколько дней, край недель, его слова в той или иной форме дойдут до отца Афанасия… или даже до Царя.
Глупо. Он опять фигню сболтнул.
Видимо все эти вопросы, связанные с организацией и обучением, совершенно ему всю голову забили, из-за чего он снова стал жестко промахиваться. Он ведь по сути забыл, что разговаривает с аборигенами XVI века. А зря… очень зря…
[1] Первый в мире букварь был сделан в 1538 году Томасом Петитом. Первый букварь с картинка появился в 1570 году сделанный Джоном Хартом. Первый букварь на восточнославянских землях был изготовлен в 1596 году в Вильно Лаврентием Зизанием. А первая книга с названием «букварь» был издан в 1618 году опять-таки в Великом княжестве Литовском. В Москве первый букварь был выпущен лишь в 1634 году Василием Бурцевым
[2] Что, кстати, также доказывает абсурдность заявлений ценителей «родины слонов», будто бы в служилом десятке было десять воинов, а в служилой сотне — сотня. Десятичная система для Руси XV–XVII веков не характерна. О ней, вероятно, слышали, но совершенно точно не употребляли.
Глава 5
— Кто там? — устало спросил Игнатий Лойола, подняв глаза на секретаря, слишком поспешно вошедшего к нему.
— Брат Доминик. Вы просили безотлагательно докладывать о его приходе.
— Да, конечно. Зови.
Тот вошел. И они минут пять уделили ритуалу пустых слов и совершенно формальных приветствий.
— Наш общий друг, Станислав, — наконец перешел к делу брат Доминик, — посылал своего человека в Тулу, чтобы разобраться в происходящем. И тот, вернувшись, сказал ТАКИЕ слова, что многих они и испугали, и заворожили одновременно.
— Вот как? — заинтересовался Лойола. — И чем же?
— Брат Себастьян заявил, будто бы уверен, что этот странный человек действительно воскрес.
— Доминиканец?! — не на шутку удивился Игнатий. — Это сказал доминиканец?! Не верю.
— Это еще не все. Незадолго до моего отъезда стало известно, что в Москве волнения. Сильные. По последним сведениям, туда идет их Царь с войском.
— Он же обычно в Москве и сидит.
— Обычно, но не всегда. Как только он выступил на юг, чтобы противостоять вероятному вторжению тартар, так волнения и начались. Верующие выступили против митрополита.
— Это еще почему?
— Мы пока разобраться не смогли в причинах, породивших этот бунт. Нам известно только, что они требуют его судить. Звучат обвинения в симонии, стяжательстве, а также потворстве степным набегам да угону христиан в рабство.
— Это же безумие!
— Однако это так. Протопоп Сильвестр пожелал лавров Мартина Лютера и выступил с резкой критикой как митрополита, так и всей церкви схизматиков, используя многие из доводов еретиков. В том числе Сильвестр требует секуляризации с полным отторжением церковных имуществ. А чтобы его обвинения стали более весомыми, приплел к ним сущие нелепицы. Например, потворство степным набегам и фарисейство.
— Но он ведь их как-то объясняет.
— Да. Но совершенным вздором. Дескать, в то время, когда весь честной народ помогал тульскому полку оправиться от нашествия тартар и укрепится, церковь, ведомая митрополитом, пыталась получить свою долю в этой помощи.
— А она пыталась?
— Это мне не известно.
— Как все неприятно поворачивается… — произнес Игнатий Лойола.
— Именно так, — кивнул брат Доминик. — И именно протопоп Сильвестр выступает за церковное признание Андрея из Тулы воскресшим Всеславом Полоцким…
Они еще немного поговорили, и брат Доминик удалился. А Игнатий Лойола расплылся в скептической улыбке, в сторону закрытой двери.
Не требовалось большого ума, чтобы понять замысел доминиканцев. Игнатий развернул мощную кампанию по критике их деятельности, указывая на беспомощность и неспособность выполнять поставленные перед ними задачи. Провал прозелитизма в Литве. Нарастающий кризис в Москве. Развал униатского движения. Доминиканцев было за что критиковать в те годы. И Игнатий это делал. Со все нарастающей силой. Так вот. Брат Доминик ясно и отчетливо дал понять, что Лойоле нужно отступиться. Иначе его ждут проблемы. Серьезные проблемы. В том числе и новые обвинения в ереси, вплоть до поддержки протестантизма со всеми вытекающими.
Немного помедлив и все обдумав Игнатий Лойола отправился на прием к Юлию III…
— Случилась великая беда, — произнес Игнатий, подойдя ближе и поцеловав перстень на руке Папы.
— Где? — вяло поинтересовался Папа, известный в мире как Джованни Мария Чокки дель Монте. Он мало интересовался делами и проводил практически все свое время на вилле, предаваясь комфортному бездействию. Лишь изредка предпринимая робкие попытки реформировать церковь, дабы она отвечала новым вызовам времени. Однако дергался больше для вида и не утруждал себя какими-либо особыми усилиями.
— Доминиканцы из-за своей лени, нерешительности и бездеятельности довели до того, что в Московии начались волнения верующих. Их подначивают еретики-протестанты, грозя обратить всю Московию в свою ересь. А это ставит под угрозу не только нашу миссию в Литве, но и ставит в сложное положение Польшу с Ливонией.
Поделиться книгой: