Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну что, простила? Больше не злишься? Не злись, Натка! Кроме тебя, у меня… никого. – Медленно, держась за перила, пошатываясь и чертыхаясь, Людка спустилась по лестнице. – Дошла! – крикнула она. – Все в порядке!
Наташа выглянула в окно – перед подъездом стояла темная, поблескивающая под фонарем машина. Людка забралась на переднее сиденье, и машина выехала из двора.
Захныкал Сашенька, и Наташа подбежала к сыну.
«Спать, спать, спать! Боже, зачем я столько выпила, – подумала она. – И вообще, зачем мне все это?»
Людка возникала нечасто, и это спасало, но по приезде обязательно начинался выпивон, а затем и пьяные рыдания. Мудовьи, как говорила сама Людка. Плач по убитым годам, уходящей молодости, надоевшим любовникам.
– Тебе-то свезло, всю жизнь любишь своего армянина!
– Аварца, Людка. Пора бы запомнить, – смеялась Наташа.
Впрочем, спорить с Людкой дело безнадежное и глупое.
Выпив, она принималась рыдать о сделанных абортах, а чуть протрезвев, говорила, что дети – сплошные слезы.
– Еще увидишь. Крутишься вокруг своего, а в пятнадцать пошлет тебя к черту, вот и наплачешься.
И все равно ее было жалко. Дуреха. Пускает свою жизнь по ветру, тратит на кабаки, мужиков, тряпки и бриллианты. А в душе баба несчастная и одинокая. Но недобрая, да. Впрочем, Людка всегда была злой.
То ли дело Ниночка – вот, кстати, пример для сравнения! Тоже не замужем, детей нет, а совершенно другой человек. К Сашеньке со всем сердцем, придет – зацелует, задушит в объятиях. Подарков принесет, потетешкается, поиграет.
Усталая, замученная работой и диссером, измученная тяжелым романом, а все равно она добрый, светлый человек, ни капли зависти или злобы.
Между тем жизнь текла своим чередом. Когда Сашеньке исполнилось три года, Наташа пошла в училище на парикмахера. Уговорила все та же Ниночка.
– У тебя, Наташка, легкая рука и хороший вкус. И вообще ты способная – и шьешь, и вяжешь, руки золотые. Значит, и мастер из тебя выйдет классный.
Два года училась и работала в родном гастрономе – жить-то на что-то надо. До шести Саша в садике, учеба днем, гастроном вечером, сынок сидит себе, книжки листает или рисует, маму не отвлекает.
Летом ездили к своим, в Труфановку.
Тетки Марины и бабы Насти уже не было, Ростик вытянулся, возмужал, говорил срывающимся юношеским баском, трогал мягкий пух над губой и, кажется, страшно им гордился. Племянница Светка росла красавицей – Петькины синие глаза, Танькины светлые волосы. Не девочка – золото, мамина помощница!
Наблюдая за сестрой, Наташа радовалась – хоть у Таньки все хорошо: дома порядок, и любовь, и согласие. С таким мужем сам черт не страшен! Уезжала из Труфановки не только с гостинцами, но и с радостным сердцем.
На работу устроилась в парикмахерскую возле дома – счастье. Дороги всего пять минут, за продуктами ходила в родной гастроном – вон он, за углом!
Мастеров было четверо: пожилая, одышливая Инга Семеновна, мастер никудышный, но со своей клиентурой, Аня Морозова, лет сорока, колкая на язык, но парикмахер от бога, к ней всегда стояла очередь, и Лена Саяпина, тихая, молчаливая. Потом Наташа поняла – бедная Лена заика. Хорошенькая, как куколка, стройная, длинноногая, талия в обхват руки, а с таким дефектом.
И заведующий парикмахерской Владимир Ильич. Конечно, по кличке Ленин.
Вскоре Наташа узнала: полная, болезненная Инга – бывшая любовница Ильича. Давнишняя, сто лет назад, с молодости.
– Почему не поженились? – сузив глаза, переспросила вредная Анька. – А у Ленина уже была жена. С Ингой так, путались! А распутались, когда жена до горкома дошла. Но выгнать он Ингу не смог, пожалел, потому что от переживаний она стала болеть. В общем, жене сказал твердо, хоть и боялся ее до синих чертей, мол, Ингу не уволю, такое мое условие! А будешь лезть – уйду, не сомневайся!
С того дня Наташа Ленина зауважала – мужик. Он был невредным, этот Ильич – в личные дела не лез, козней не строил, материала давал, сколько надо, премии выписывал, не зажимал. Не начальник – золото, повезло. Но самое главное – Ленин разрешал приводить на работу детей. Прибегала после школы Анина Тома, а Наташа приводила из сада Сашеньку – куда его деть, если она в вечернюю смену? И дети спокойно сидели у Ильича в кабинете. Тома делала уроки, Сашенька читал или рисовал.
Первыми Наташиными клиентами были Надежда Сергеевна и Ниночка.
Пришли, чтобы ее поддержать.
У Наташи тряслись руки – еще бы, такая ответственность! Но, кажется, все получилось нормально, подруга осталась довольна.
Вскоре у Наташи появились постоянные клиенты. Сначала страшно смущалась брать чаевые, но потом привыкла – что поделать, такая профессия, такие негласные правила. Да и что плохого в том, что люди хотят отблагодарить?
Через два года Лена Саяпина вышла замуж за глухонемого.
– Лучший вариант, – недобро пошутила Анька. – Разговоры разговаривать не надо, молчи себе в тряпочку.
Тут даже Инга не выдержала, хотя с Анькой не связывалась.
Упрекнула Морозову в злобе и ненависти ко всему живому.
– А если у них любовь? – тихо сказала Наташа. – Или так не бывает?
Анька расхохоталась:
– Бывает, конечно, бывает! Вот у тебя, Репкина, например! Была, верно? И где она, не скажешь? Молчишь? Все еще любишь его? Вижу, что любишь, что не забыла. И никого у тебя, Репкина, нет – ни-ко-го! Даже интересно – почему? Потому что того не забыла? Теряюсь в догадках. Баба ты симпатичная, квартирка имеется, зарабатываешь неплохо, а мужика нет. Может, с тобой, Репкина, что-то не так? А у вас, Инга Семеновна, если не ошибаюсь, тоже была любовь? Крепкая и настоящая? Правда, оставили вас, так сказать, бросили. И ребеночка вы не родили. Не дозволили вам ребеночка, верно? И у меня, девочки, тоже была. Да какая! И чем дело кончилось? А дело кончилось тем, что мой благоверный, любимый и самый прекрасный, сошелся с моей лучшей подругой! Квартиру разменял – так мы с Томкой оказались в коммуналке. Алименты платит копеечные. С дочкой не видится. Шесть лет как не видится! Первые пять моя дурочка плакала, уж очень папку любила! Вот вам и вывод – глупости все это, ваши любови, сплошной обман. Так, сказочки для малолеток. А конец все равно известен. Но за нашу Ленку я рада. Нет, правда, рада! Научится немому языку, будут пальцы растопыривать. И все, красота. Вот вам и выход!
– Злая ты, – вздохнула Наташа. – Злая и завистливая. И еще – очень несчастная.
– А ты у нас счастливая? – рассмеялась Морозова.
– Я – да, – твердо ответила Наташа. – Но ты вряд ли поймешь. Тебе не дано.
А Лена сияла, счастье было смотреть на нее. После работы ее встречал муж, симпатичный молодой бородатый и темноглазый парень. Поглядывая в окно, ждал ее после смены. Лена показывала на часы и растопыривала пальцы – дескать, осталось десять минут или двадцать.
Муж кивал, исчезал и возвращался с мороженым, двумя Лениными любимыми эскимо в блестящей обертке.
Через год Лена Саяпина ушла в декрет и больше в парикмахерскую не вернулась – еще бы, она родила тройню! И такое бывает.
К первому сентября готовились основательно. Делая стрижку сыночку, Наташа в который раз удивлялась:
– Ну и волосы у тебя, Сашка! Боюсь сломать ножницы!
Надо было купить форму, белые рубашки, ботинки, одежду для физкультуры, портфель и много еще чего.
Из деревни приехали за две недели до начала занятий – Сашенька рвался в Москву. Ему не терпелось поскорее надеть форму и новые ботинки, набить тетрадками и учебниками портфель – почувствовать себя школьником, а значит, почти взрослым человеком.
В конце августа завалилась Людмила – странная, притихшая, ошалевшая и без бутылки. На вопрос, что случилось, почему-то смутилась. Закурила, но, как будто что-то вспомнив, сигарету быстро затушила.
Выпив два стакана компота, попросила чего-нибудь кисленького.
– Людка! – ахнула Наташа. – Неужели?
Смущенная Людка обреченно кивнула:
– Ну да. Так получилось.
– Счастье-то какое! – ворковала Наташа и все никак не могла успокоиться. – Людка, как здорово, а? Ой, подруга, как же я рада!
А Людку как будто выключили – смотрела в окно и молчала.
– Людка, ты что? – испугалась Наташа. – Ты… еще думаешь?
Людка вскипела.
– А ты б на моем месте не думала бы? Прям сразу так и решилась?
Наташа задохнулась от возмущения.
– Да ни минуты! Ты сама говорила – столько абортов, вряд ли когда-нибудь будут дети. А тут такое!
– Какое? – раздраженно спросила Людмила.
– Счастье такое, – тихо повторила Наташа, внезапно почувствовав опустошение. – Счастье, – тихо повторила она.
Людка устало усмехнулась.
– Ну не знаю, не знаю. Не решила еще. С одной стороны, вроде бы да. А с другой…
– С какой другой? – резко спросила Наташа. – Нет здесь другой.
– Это у тебя нет, – зло ответила Людка. – А у меня – навалом! Хлебная работа, жизнь моя вольная! И потом… Да ладно, достаточно, – оборвала она саму себя.
– А отец, – осторожно спросила Наташа, – имеется?
Людка расхохоталась.
– А ты думала, я от святого духа? – И тут же погрустнела: – Имеется, как не иметься. Только папаша этот… В общем, не при делах. Живет своей жизнью: жена, дети. Я на него не рассчитываю. Да и потом, ничего он мне не должен! Ни-че-го! Так, повстречались, потрахались. Все. Да и на черта он мне? Денег от него мне не нужно, а все остальное – дело добровольное, как понимаешь.
– Людка, – взмолилась Наташа. – Послушай, просто поверь! Нет большего счастья! Нет, понимаешь! Когда такое свое, родное такое и собственное. Нет, легко не будет, я тебя умоляю! Забот столько, что голова кругом. И болезни эти… Знаешь, когда Сашенька болеет, я умираю! Кончаюсь просто. И Богу молюсь. Молитв не знаю, а молюсь: «Помоги!» Да, сложно все это. И объяснить сложно. Просто, когда обнимешь его, прижмешь к себе, тогда все становится ясно!
– Доходчиво. Ладно, Репкина, хренов ты агитатор! «Обнимешь, прижмешь». Я тебя поняла. Поеду, Наташка. Да, и вот еще что! Ты долго будешь корпеть в своей вшивой конторе? Короче, подруга! У меня подружка появилась, хорошая баба. Так вот, она заведующая в центровой парикмахерской. Клиенты – сплошные сливки: артисты, балерины и дипломаты. И еще деляги – ну, ты поняла. Отсюда и чаевые. Я тебя мигом устрою. И мужичка себе нормального найдешь, богатенького – там их как говна за баней!
– Нет, Людка. Спасибо. Но я уж как-нибудь здесь, в своей, как ты говоришь, вшивой конторе. Мне там хорошо и удобно. Саша из школы придет, и уроки сделает, и покормлю его. И у меня на сердце спокойно. Да и Ленин, заведующий, старенький. Не могу его бросить, прости. И своя клиентура – тоже не шутки.
– Дура, – отозвалась Людка. – Как была дурой, так и осталась. Ладно, позвоню как-нибудь.
Наташа стояла у окна и видела, как, опустив голову, Людка медленно бредет по двору. Совсем другая Людка. Совсем. Растерянная, озабоченная, потерянная.
Ребенка Людка оставила. Ходила тяжело, лежала два раза на сохранении, а все равно родила раньше срока. Девочка оказалась с синдромом Дауна. На третий день там же, в роддоме, Людка написала отказную. Как говорила, абсолютно твердой рукой.
В Наташе боролись странные чувства – и бе-зумная, запредельная жалость к подруге и к несчастной малышке, и злость, даже ярость, гнев, разрывающий ее на части. Обида за девочку, обида за Людку. Господи, ну почему все так? Почему так получилось? Ведь если бы все сложилось нормально, ее бестолковая Людка наконец бы стала счастливой.
Жалко ее было, но видеть ее не могла. Навестила ее Наташа спустя месяц. Людка открыла нечесаная, растерзанная и – небывалое дело – в грязном халате, отекшая и разбухшая, вдрабадан пьяная. Вонь стояла невыносимая – первым делом Наташа раскрыла окна. Выкинула бутылки, окурки, объедки. Вымыла посуду, полы, ванную комнату. Собрала и спрятала повсюду валяющиеся деньги и золото.
Присела на стул передохнуть и глянула на часы – надо поторопиться, Саша у Ниночки, с ним Надежда Сергеевна, баба Надя, как называл ее сын.
Глянула на храпящую, раскинувшуюся Людку. В том, что она не остановится, Наташа не сомневалась. Чертовы гены, чертова слободка! Сколько лет прошло, а держит, не отпускает, будь она проклята.
Уехала, а сердце болело. Звонила почти ежедневно, но Людка брала трубку редко. А если брала, все было ясно с первой секунды – пьяная в хлам, еле шевелит языком. На все Наташины просьбы и увещевания лечь в больницу, куда Ниночка Людку обещала устроить, Наташа слышала мат, оскорбления, даже угрозы и в конце концов звонить перестала. Зачем?
Звонить перестала, а вот мучиться нет. Имеет ли она право осуждать Людку? Она, у которой красивый, способный, здоровый сынок?
Поделилась своими сомнениями с Ниночкой. Та успокоила:
– Все разные, Наташа. Ты бы не отдала такого ребенка, я бы тоже. А твоя Людмила, она другая. Но она же не виновата в том, что другая?
Ниночка, святой человек. Никогда никого не осуждает и всем найдет оправдание. А у самой счастья нет, одни душевные муки. Любит своего доктора и мучается оттого, что отбирает его у жены. Хотя какое там «отбирает» – смешно! И в гости Ниночка ходит одна, и в театры, и в отпуск едет тоже одна.
Сколько раз от него уходила – не счесть, но всякий раз возвращалась.
Кажется, с этим все давно смирились – и Ниночка, и ее семья. И сам доктор, человек слабый, но, кажется, славный. И даже жена доктора после того, как все узнала, пришла к Ниночке и, заливаясь слезами, упрашивала не оставлять детей сиротами. И Ниночка рыдала с ней вместе и просила прощения.
Когда Сашенька перешел в пятый класс, наконец накопили на ремонт. Теперь ванная была в новой импортной плитке – старая почти отвалилась. Новая кухня – и светильник, и плита, и холодильник. А главное – новый кухонный гарнитур, светло-бежевый, с витыми, медными ручками. Не гарнитур – сказка, мечта! До поздней ночи Наташа сидела на кухне и любовалась. Переделали и балкон – убрали Петино творчество (а прослужил он много лет и выручал будь здоров!), застеклили новыми рамами, развели цветы в горшках, не балкон – красота.
Ну и, конечно же, в комнате потолки, обои – все новое, все красивое. Содрали старый, вытертый линолеум и постелили паркетную доску. Сашеньке купили новый диван, на второй не хватило. Наташа решила, что подождет, перебьется.
Взяли в кредит большой телевизор и, самое главное, купили новую стенку. Недорогую, скромную, но все в ней: и книжный шкаф, и платяной, и застекленный для посуды. Антресоль для вещей и всякой ерунды. Все распихали, все разложили. Гениальное изобретение и такое удобство! А уж для советского человека да в наших квартирных условиях!
Саша впервые спросил про отца в пять лет. Вопрос звучал обычно и буднично:
– Мам, а где мой папа?
Конечно, Наташа ждала его, этот вопрос, но твердо решила – никакого вранья! Она скажет правду. Ну и сказала:
– Твой папа уехал, живет далеко, в маленькой горной республике.
– Почему? – удивился сын.
– Что – «почему»?
– Все папы живут вместе с детьми, а мой уехал. Он что, меня не любил?
– Так сложилось, – попыталась объяснить Наташа. – Он уехал раньше, чем ты родился. Там, дома, он был нужнее.
Поделиться книгой: