Помоги проекту - поделись книгой:
– Нужнее, чем здесь? – удивился мальчик. – У него что, там, в горах, был другой сын? И его он любил сильнее? Ну раз он уехал к нему?
– Что ты, мой милый, – затараторила Наташа. – Конечно же, нет. И не было там никакого другого мальчика. И никого он не любил сильнее! Просто там была его мама, понимаешь? Старенькая и больная. Ну и сестры, семья. И им он был нужнее, чем нам.
Глупость, полная глупость. Ужасно объяснила. Но Сашенька понял, и, кажется, ее дурацкое и нелепое объяснение мальчика успокоило.
– Знаешь, мам, я тебя тоже ни на кого бы не променял! Я бы остался с тобой! Только ты, пожалуйста, не болей и не будь старенькой, ладно?
Рыдать Наташа убежала в ванную, под открытую воду.
Потом она много раз говорила сыну, что его отец – лучший человек на всем белом свете. Самый честный и самый порядочный. Не каждый сын бросил бы училище, Москву и яркую, замечательную студенческую жизнь. А он все бросил и уехал. Потому, что обещал. Потому, что мужчина и, значит, отвечает за своих близких.
– Ну когда-нибудь же он приедет? – с грустью спрашивал сын. – Чтобы познакомиться со мной?
Соврала. Вот здесь соврала. Нельзя отбирать у человека надежду.
– Надеюсь. Очень надеюсь, мой милый.
Картина «Мандариновый лес» висела над Сашенькиным диваном, и он знал, что это картина отца.
Сколько сказок Наташа ему рассказывала, сколько придумывала историй! Но сын всегда просил рассказать про мандариновый лес и, затаив дыхание, внимательно слушал.
– Тебе не надоело? – смеялась Наташа. – Сашуль, ну сколько можно?
– Рассказывай, – требовал сын. – И с самого начала, мамочка, слышишь?
– С самого начала, – покорно соглашалась Наташа и, путаясь и сбиваясь, начинала рассказывать.
Хмуря брови, Саша ее поправлял.
– Лес этот сказочный, волшебный, – начинала Наташа. – Находится он далеко, за тысячи верст, за семью морями и семью горами.
– Далеко, – грустно вздыхал Саша. – Жалко, что так далеко!
– Да, далеко! Но если человеку очень надо, если у него случилось что-то непоправимое или страшное, если он хочет попросить волшебный лес о чем-то важном, поверь, он найдет дорогу. Идти придется долго, возможно, годы. По дороге он собьет ноги и сносит пять пар башмаков. Есть будет то, что найдет по пути, или то, что дадут добрые люди, пить из ручьев и спать под открытым небом. Ему придется мокнуть под проливным дождем, замерзать в метель и мучиться от жажды. Но он все равно будет идти. Два года, три года, а может, и пять. А может и вовсе не дойти, потеряться. Лес этот… ну как бы тебе объяснить… Он путает, понимаешь? Водит за нос, проверяет людей на прочность. Если не сходят с пути, тогда приведет куда надо. Этот лес уважает упорных и тех, у кого настоящая цель или такое желание, что без него никак.
А те, кто идет за чепухой, ерундой – да ну их! Вот таких лес за нос и водит. Зачем ему лишние просьбы? А когда уж дойдет, – тут Наташа загадочно улыбалась, – вот тогда и…
– Что – «тогда и»? – каждый раз нетерпеливо перебивал сын. – Все сбудется?
– И здесь все не так просто, – продолжала Наташа. – Плохого человека, злого, лживого, хитрого, лес не примет и золотой мандарин не отдаст. А хорошему – ну ты понимаешь! И если уж человек получил золотой мандарин, то беспокоиться ему больше не о чем. Все, о чем он мечтал, точно сбудется!
– Ну что, например? – недоверчиво спрашивал мальчик. – Всё-всё?
– Всё-всё, мой хороший. Ну например, поправятся его близкие. Это самое главное. Родится долгожданный ребенок. Человек встретит свою любовь. Настоящую, на всю жизнь, понимаешь? Соберет богатый урожай. Злой сосед перестанет строить козни и оставит его в покое. Дочери удачно выйдут замуж, а сыновья женятся на хороших девушках. У каждого, как понимаешь, свои просьбы и свои мечты. Но самое главное – это здоровье. Вот тут лес всегда помогает.
– Ну хорошо, а дальше? Вот человек дошел, через горы, моря, реки. Через все трудности. А дальше, мам? Как все там происходит, в волшебном лесу?
– А там уж все просто, – смеялась Наташа. – Главное – иметь настоящую цель и добрые намерения.
– Да я понимаю, – привстав от нетерпения на локти, раздражался мальчик. – Ну вот я зашел или ты. И что дальше?
– А дальше мы, я, или ты, или кто-то другой, идем к королеве-елке, вон к той, что посередине! Самой пушистой и самой высокой. И начинаем рассказывать, с чем мы пришли. Какая у нас беда или проблема. А лес затихает, слушает. Тихо так, что становится страшно. Ни жужжанья пчел, ни стрекота стрекоз, ни уханья филина, ни кукования кукушки – вообще ничего, ти-ши-на! Такая тишина, что мурашки по коже!
– Ну мам, ты так говоришь, как будто там была! – недоверчиво отзывался Саша.
– Была. Но больше я ничего не скажу. Ни слова. Такие там правила.
– Ну ладно, – мальчик разочарованно вздыхал, – не обижайся. И что будет дальше?
– А дальше, – продолжала Наташа, – лес просьбу… ну рассматривает, что ли. Как бы думает – помогать или нет, давать золотой мандарин, не давать. Тишина стоит полная. И вдруг, – Наташа делала «страшное» лицо, – поднимается ветер, начинают качаться и шуршать ветками, словно шептаться, деревья. Да, да, именно так – шевелят ветками, клонятся, качаются. К королеве-ели оборачиваются, представляешь? А она не шелохнется, она же королева, и она размышляет. И тут – не сразу, конечно, а через какое-то время – все затихает, замирает, останавливается, застывает, как не было. И лес начинает светиться – загорается, золотится! Золотые мандарины освещают все вокруг – лес, небо, землю! И становится так светло, будто зажглись тысяча лампочек! Светло и радостно, словно и твое сердце, твоя душа наполняются этим светом и запахом! Да, – сдвинув брови, уточняла Наташа. – Я тебе говорила про запах?
Сын мотал головой.
– Так вот, – вдохновенно продолжала она, – лес наполняется таким запахом, что начинает кружиться голова – ты же знаешь мандариновый запах! Вспомни, под Новый год достаешь из сумки пакет с мандаринами, и вся квартира наполняется этим запахом, свежим, терпким, сладким, чуть кисловатым, с горчинкой. А лес? Вот ты вспомни, как пахнет елка! Хвоя, помнишь? Хвоя пахнет свежестью, морозцем, зимним лесом. И все эти запахи, мандаринов и хвои, – Наташа мечтательно заводила глаза, – лично для меня лучшие в мире. Потому что из всех праздников я больше всего люблю Новый год! – И тут же испуганно поправлялась: – Но на первом месте, конечно, твой день рождения!
Мальчик нетерпеливо перебивал:
– Мам, я это знаю! Ну а что дальше?
– А дальше, – загадочно продолжала Наташа, – а дальше человек осторожно подходит к елке и срывает волшебный мандарин. И тут же замирает от счастья – на его ладони светится золотистый волшебный шар, и человек понимает – мандариновый лес ему поверил и просьбу его исполнит.
И идет он осторожно и аккуратно, и держит на вытянутой руке золотой мандарин. И голова у него кружится от его запаха. И глаза слезятся от его ослепительного свечения. И даже если вечер или ночь, от золотого мандарина идет такой свет, что этот свет освещает дорогу. – Наташа замолкала.
– А что дальше? – тихим голосом уточнял сын. – Человек возвращался домой?
– А что дальше, сынок? А дальше все исполнялось. Больные выздоравливали, у бедных появлялась еда. Море наполнялось исчезнувшей рыбой, леса – дичью, поля – цветущей рожью. Спасая землю от засухи, начинались дожди. У бездетных рождались детки. Хромые отбрасывали костыли. Слепые прозревали. А золотой мандарин… Знаешь, им, людям, даже не было нужды в свечах или в электричестве. Золотой мандарин освещал дом так, что можно было даже читать среди ночи! И еще, представляешь, – улыбалась Наташа, – от него шло такое тепло, что люди переставали топить печи и зажигать камины!
Лет в девять Саша сказал:
– Знаешь, мам, это все, конечно, красиво, но это сказка. Раньше я в это верил, а сейчас… Не обижайся, но какой мандариновый лес? Мандарины, мама, не растут на елках, на соснах и вообще на хвойных деревьях! Мандарины – это культура, и их специально высаживают. Окучивают, окапывают, рыхлят, поливают. В общем, целая наука. И где этот лес? За какими семью горами и семью морями? И выходит, что папа мой… – у Наташи замерло сердце, а Саша продолжил: – большой фантазер. Может, он, – вспоминая, Саша задумался, – импрессионист? Мы с тетей Ниной видели такие картины в музее. И она объяснила, что они, эти имп-рес-си-о-нис-ты, – он по складам произнес трудное и незнакомое слово, – они видят мир по-другому, не так, как обычные люди.
– Художник имеет право быть фантазером, – возразила Наташа. – Хороший художник всегда фантазер. И знаешь, что главное? Главное – то, что тебя останавливает перед картиной. Что привлекает и завораживает. И уже не так важно, что там нарисовано. А главное – то, как это тебе, понимаешь?
Погладив сына по голове, Наташа посмотрела на картину. Казалось бы, все знакомо до мелочей, до каждого мазка. Сколько лет они вместе! Память о Чингизе. Единственная вещь, которая достанется Сашеньке от отца. Сколько прошло лет, сколько всего изменилось… А сердце все равно останавливается, замирает. И ничего она не забыла. Ничего. Глупая. Глупая и смешная. Наверняка у него все прекрасно – большая семья, хорошая жена и чудесные дети! Да и слава богу! А ее, тихую, молчаливую, незаметную и обыкновенную девочку Наташу, которая однажды промелькнула на его пути, наверняка он сразу забыл и ни разу о ней и не вспомнил.
Время от времени у Наташи возникали ухажеры. Однажды Инга Семеновна после долгих настойчивых уговоров затащила Наташу к себе. Кажется, это был Первомай. Она мечтала познакомить Наташу с племянником, старым холостяком. На самом деле старым этот Геннадий Иванович не был – что называется, мужчина в самом расцвете сил, лет под пятьдесят. Кстати, при должности, главный инженер стройуправления. А уж как Инга расхваливала своего родственника – и скромный, и непьющий, и зарабатывающий, и не капризный, и не занудный. «Геннаша – чудо, а не мужчина!»
«Да уж, – подумала Наташа. – И что же такого золотого и бриллиантового до сих пор не отхватили? А может, действительно, не везло?»
И вроде бы и ничего был этот Геннаша, тетушка не соврала. И собой не плох, и галантен. И ел неспешно и аккуратно, не по-холостяцки, и со стола помогал убирать.
Но Наташа смотрела на его бледные, бескровные губы, на вялые, желтоватые пальцы с крупными, выпуклыми ногтями, смотрела на его тщательно зачесанную, зализанную, замаскированную плешь на затылке. И не могла себе даже представить.
– Зря ты, Наталья, принца на белом коне ждешь, – с досадой сказала ей потом Инга. – А сама? Тоже не девочка, да и с придатком! Тоже мне, цаца! Одинокая парикмахерша с незаконным ребенком!
Наташа молчала. Все правда. Только как объяснить? А впрочем, не стоит объяснять.
– Вон на меня посмотри – так и просидела в ожидании своего Грея с алыми парусами. И что? Что я теперь? И Грей этот мой… И смех и грех! – Инга Семеновна грустно усмехнулась. – Сухой, плешивый, больной старикашка. Смотрю на него и удивляюсь: господи, ну что я там увидела, во что до смерти влюбилась, от чего голову потеряла? Кого и зачем прождала всю свою жизнь? А ответа, Наталья, нет… Нет ответа. И о сыне ты не думаешь. А вдруг Геннадий станет мальчишке отцом?
– А вдруг нет? А вдруг будет наоборот? – наконец заговорила Наташа.
– Ладно, дело твое, – нахмурилась Инга, оставив Наташин вопрос без ответа. И зло припечатала: – Ну и сиди себе дальше! Много ли высидишь?
Спустя год появился еще кавалер, как он сам говорил, «почти сосед», жилец соседки сверху, молодой, тихий и интеллигентный архитектор. Говорили, что заселился он после развода, так как бывшая – стерва, конечно, – из его же квартиры его и поперла! «А ведь какой приличный мужчина!» – шушукались сплетницы у подъезда.
Олег – так звали жильца – стал любимцем всех бабушек дома. Еще бы – вежливый, аккуратно одетый, с
Однажды Наташа столкнулась с соседом у гастронома. У нее полная сумка овощей: картошка, капуста, свекла. В придачу две бутылки молока, килограмм манки, кило сахару, пачка соли. Сосед налегке: пакет кефира, сдобная булочка, два яблока, один апельсин.
– Ужин вот, – почему-то смутился он.
– Ой, какой вы молодец, – похвалила Наташа. – А я сейчас картошечки нажарю, сосисок отварю, да и хлебушек с маслом. Эх, даже стыдно!
– Что вы, о чем? – с жаром возразил сосед. – Это ж так здорово – картошка с сосисками! Понимаете, я совершенно безрукий. Ну знаете, есть такие мужчины – ни гвоздь забить, ни лампочку поменять. Картошку я могу только сварить, да и то почищу так, что половина в помойку. А уж поджарить – это точно не про меня. А жареную картошечку – уммм! – мечтательно закатив глаза, сказал архитектор. – Картошечку я очень люблю! – И, бодро подхватив Наташины сумки, он повел ее к дому.
Говорили о всякой ерунде – паршивой, дождливой погоде, поздней весне, предстоящем, по прогнозам, холодном лете. Одним словом, ни о чем, как говорила Людмила.
«Какой из меня собеседник, – подумала Наташа. – Он архитектор, образованный человек. А я – простая парикмахерша с восьмью классами образования. Чем я могу быть ему интересна?»
Дошли до Наташиной квартиры, и, почему-то испытывая неловкость, они смущенно простились.
И только спустя час, когда картошка была почти готова и схватилась румяной зажаристой корочкой, Наташа вспомнила об архитекторе.
Подбежав к зеркалу, причесалась, подкрасила губы, сняла фартук и вышла за дверь. Один лестничный пролет – и она перед его дверью. «Господи, зачем я это делаю?» – мелькнуло у нее, и тут же она решила сбежать. Но было поздно: на пороге стоял архитектор. В брюках и рубашке, явно домашних, но чистых, отглаженных, никаких там растянутых треников и застиранных маек.
Архитектор страшно смутился:
– Вы? Ну проходите. Правда, у меня страшный завал.
– Нет, нет, спасибо! Я не за этим. Я, – от волнения она поперхнулась, – приглашаю вас на ужин! В смысле, на жареную картошку. Кажется, ничего получилась.
Сашенька был на шахматном кружке. Вернулся, когда мать и сосед сидели уже над пустыми тарелками и громко смеялись. Увидев эту картину, мальчик замер в дверном проеме. «Ну ничего себе, а!» – было написано на его растерянном лице.
И мать, и ее гость страшно смутились.
Наташа тут же засуетилась, без конца звала сына на кухню, упрашивая поужинать, соблазняла любимой картошкой, да и вообще была странной, чужой. Саша есть отказался.
– Извините, – собирая посуду, пробормотала Наташа.
Архитектор уверил ее, что это нормальная реакция подростка. Да и вообще не о чем беспокоиться, он уже уходит.
– И да, огромное спасибо за ужин! Картошечка ваша ну выше всяких похвал. Сто лет не получал такого вот удовольствия!
Стояли в прихожей, сосед продолжал извиняться, а Наташе хотелось одного: чтобы он поскорее ушел.
Закрыв дверь, пошла в комнату, попыталась обнять сына, и снова была странной, смущенной, чужой. А Саша и головы не повернул, спина его была каменной, жесткой. Отмахнулся, как от назойливой мухи:
– Мам, все понял. А теперь извини – уроки. Я не голоден, у метро съел мороженое.
Стоя у раковины, она обливалась слезами – нет, невозможно. Просто невозможно, и все. И никаких чужих здесь не будет. Не будет чужих в их с сыном жизни, потому что она у них одна на двоих.
В тот вечер все точки были расставлены.
Странное дело – больше с соседом они не сталкивались, как будто ее хранила судьба. А через полгода Наташа узнала, что он съехал, вроде вернулся к жене. Впрочем, какая разница? Но почему-то она почувствовала облегчение.
И у Ниночки дома все было несладко. Вадим разводился с женой Валентиной.
– Как же так? – недоумевала Наташа. – У них же все было прекрасно!
Оказалось, что нет, ничего прекрасного там давно не было.
– К тому же у Вали роман, – призналась Ниночка.
Господи, да что ж такое творится на белом свете: Вадим, Валя, дети, дружная, крепкая, счастливая семья! Таким только завидовать! Как все ужасно и горько!
А тут еще с тяжелым инсультом в больницу попал Ниночкин любовник. Ниночка позвонила среди ночи.
– Натка, прости! – плакала она, извиняясь за поздний звонок. И повторяла чужим, мертвым голосом: – Это не он, понимаешь? Просто не он! Это чужой, незнакомый, плаксивый старик! Ничего, ничего от него не осталось… Нет его, того, моего, понимаешь?
Постоянно звонила Ниночке жена несчастного. Рыдая, советовалась и просила у нее помощи. А Ниночка, святой человек, выслушивала, со всеми созванивалась, собирала консилиумы. Только что супчики в судках не возила, а все остальное было на ней. На нее было страшно смотреть – юбка крутилась вокруг талии, падала. Колечки слетали с похудевших пальцев. За месяц Ниночка вся поседела, от корней до кончиков. А сходить в парикмахерскую не было ни сил, ни времени, а главное – желания.
Когда ее любовник наконец выкарабкался, Ниночка поняла, что отношения эти ее тяготят и страшно выматывают, обесточивают, как говорила она, и тут же начинала смеяться:
– Ну мы же теперь близкие родственники, через такое прошли! Смешная штука жизнь, да, Наташка?
Людка объявилась на Восьмое марта – приехала с сумкой продуктов и, конечно, с бутылкой.
– Празднуем, подруга! А что – Женский день, чтоб его!
«Постарела, – думала Наташа, глядя на Людку. – Глаза грустные, мертвые».
Но Людка не жаловалась, а хвасталась – стала директором ресторана, клиенты серьезные, в общем, почет и уважение. «Ну и, разумеется, бабки».
Выпив, Людка заплакала:
– Денег столько, Наташка, все могу себе позволить, все! Только вот ничего не хочу. Ничего, понимаешь? Ни тряпок, ни цацек. Всю жизнь мечтала выбраться из нищеты, карабкалась, лезла через головы, через постель! И вот получила. И что? – Людка демонически расхохоталась. – А ничего! Ни счастья, ни радости! Скука одна. Ладно, подумаешь! Как будто у других хорошо! Да куда ни глянь, одно дерьмо! Ты согласна, Наташка?
Наташа промолчала. Жалко было Людмилу. Жалко до слез. Долго не решалась, но все же спросила:
Поделиться книгой: