Волк в ее голове. Книга I

Я неуверенно открываю окно сообщений, тычу в букву «П», затем «Р». «В».

«И».

«В».

На «Е» я подскакиваю — потому что визжит женщина. Она визжит, как не умеют ни в кино, ни в театре, будто ее заживо препарируют. Сердце ухает в груди, и волнами льда накатывает липкий, колючий страх. Я вырубаю громкость телефона и нажимаю на имя аудиозаписи.

(>) Реальные звуки — Голоса, записанные в 1984 году серийным убийцей Тэдом Рэнсомом во время резни на ферме Глория.

Ну я не знаю.

Ну пипец.

Я без сил опускаюсь обратно на стул. Сердце еще лупит в ребра, но коготки страха понемногу ослабляют хватку.

Нет, Диана не восторгается маньяками, не тупите. Она паучков-то не давит — выпускает в окно и кричит им вслед что-то вроде «удачной кругосветки». Но если к Диане кто-то плохо относится, она ведет себя еще хуже. Типа, «да гори оно огнем». Как будто у Дианы сердце болит, ноет от дерьмового к ней отношения, и она эту рану нарочно бередит — чтобы уж совсем все сгнило, омертвело и не чувствовало.

Нынешний этап «холодной войны» идёт с сентября, когда отец Николай стал вести у нас ОБЖ, а Диана замолчала. Согласитесь, если человек не говорит ни слова, не отвечает на вопросы, но исправно ходит на уроки, ему обеспечено массовое раздражение.

Ну а дальше… Вы же знаете этих быдломамашек? Едва появилось видео, как Диана ходит во сне на МХК, одна дурында заявила, мол, Диана устроит стрельбу в нашей гимназии.

«Я все министерство на уши подниму, если узнаю, что эта психованная ходит в один класс с моим зайчиком!»

Ох, знали бы вы, куда ходят ваши «зайчики» после трёх банок пива.

Так или иначе, остальные дурынды присоединились к массовой истерике. Поднялся дикий вой, Диану вызвали на педсовет — она упрямо молчала — Веронику Игоревну тоже вызвали на педсовет — она не знала, как разговорить дочь, и тоже молчала. Во всяком случае, в таком виде события дошли до меня.

И теперь Диана разместила в «Почтампе» этот жуткий трек.

Нет, Диана не зарежет никого и тем более не устроит бойню в гимназии. Никогда. Но убедит, что способна, и убеждение это доведет до точки.

Какие же мои слова на нее повлияют?

Ну какие?

Да и не хочу я. Ни писать Диане, ни звонить. Не хочу. Если она устроила молчаливую забастовку против отца Николая, это ее право.

Ну что вы так смотрите?

Думаете, я сам так не смотрю на себя?

Исподволь приходит осознание потусторонней тишины. Чайник вскипел, и только поскрипывает на сквозняке занавеска, да глухо ворчит желудок — как бы недовольный хозяином.

Я смотрю на бутерброды с кониной и ощущаю тошноту.

Хочется поесть что-то нормальное.

И выспаться.

Медленно движется мой большой палец: закрывает окно сообщений, тянется к кнопке «домой» по-над немецким стихотворением и вдруг на излете не то мысли, не то решительности ставит под ним «лайк». Шея тут же вспыхивает, и наваливается стыд — за трусость, за мелочность, за не-мо-го-ту.

Я судорожно закрываю «Почтамп» и выключаю экран телефона.

Я мог открыть список контактов и позвонить.

Я мог написать, в конце концов.

Но я поставил долбанный «лайк».

Сон четвертый

Молчание

Вам попадались фотографии зала, где выставлена Джоконда? Заметьте, я не спрашиваю, посещали вы Лувр или нет — ибо, как говорит батя, за рубеж ездят лишь мошенники, депутаты и дегенераты, а у меня нет желания относить вас ни к одной из этих категорий. Я прошу: представьте туристический «час пик». Получилось? Теперь поштучно замените избранников народа гимназистами, а деву эпохи Возрождения — снимками 10 «В».

Бинго. Вы видите ровно то же, что и я.

Снимки появились в коридоре благодаря Веронике Игоревне. Это она собрала фотографии, это она написала о каждом в стиле «Википедии» и украсила стену. Вообще было приятно: идешь и смотришь на себя, как на избранного. Со временем выставка, конечно, приелась. Фотографии потускнели, бумага пошла волнами от перепадов температур, достижения устарели. Мы неделями проходили мимо, не замечая себя, и тем удивительнее, что сегодня народ толпится перед нашей галереей, будто евреи у Стены Плача (да простят мне евреи это сравнение).

— Че такое? — спрашиваю я у Симоновой.

Вместо ответа она отходит в сторону. Какая-то смешинка поднимается внутри, потому что на портретах у меня и «Трех Ко» обновление: проткнутые глаза. Валентин с досадой пытается содрать фото. Коваль ржет. Олеся подрисовывает своей ослеплённой копии усы и цилиндр.

Я не сразу понимаю, откуда эта жуть взялась, и только растерянно хмыкаю. А в следующую секунду делается не до смеха — едва в голове возникает вчерашний день.

Тени оконных рам скользят по хромированным столикам, по высоким стульям. За окном пенятся волны у набережной, и чайки патрулями бродят туда-сюда.

Со мной те же «Три Ко». Валентин уплетает бургер, Олеся читает нечто под названием «Горничная Усуи Такуми». Коваль цепляет на пальцы печеньки с узором из маленьких восьмерок — как средневековый король, который надевает кольца перед приёмом иностранного посольства.

Ох, простите, вы же не в курсе, где мы. В «Повешении, потрошении и четвертовании», что посреди Советской набережной. Да-да, преклоните колени: бургерный апокалипсис захватил планету и добрался до нашего Северо-Сранска. И да, я хочу, чтобы котлета лежала между двумя батонами хлеба, проткнутыми шпажкой, а на стулья приходилось забираться, как на стремянку. По меркам северо-стрелецких рюмочных, где царят одни мухи и алкаши, ППЧ место отличное. Дорогое, конечно, но зато социально — или как там называется? — ориентированное. По первому впечатлению, здесь работают пенсионеры, инвалиды и прочие убогие. Валентин обещал нас угостить здесь чем-то редкостным, и оказался прав: бургер улетает с языка прямо в рай.

Теперь извините: я подавлюсь «Chicken Tsar» (рубленая котлета из куриного филе, маринованные огурчики, хрусткие как французская булка; карамелизированный бекон, соус горчичный, лук красный), ибо в дальнем углу залы — Диана. Она понуро собирает осколки зеленых стаканов, предсмертный грохот которых и привлек мое внимание. Не знаю, что больше поражает: Диана или лососевый оттенок ее формы.

— Гы, зырьте! — показывает на Диану Коваль, пока в я в приступе кашля долблю себя по груди.

— Что там? — Валентин тоже поворачивается. — Да ладно? Наша шиза тут работает?

Олеся на секунду поднимает глаза от будней японской горничной, перекладывает жвачку на другую сторону рта и с легкой улыбкой замечает:

— Скорее, воюет.

— Зачем обзываешься? — спрашиваю я Валентина, когда наконец отправляю куриное филе в нужное горло.

Он прищуривается.

— Сын мой, лунатизм начинается на ранних стадиях шизофрении.

— Ты психолог?

— Я любознателен.

— Блеск! — я хлопаю кончиками пальцев и вытираю с подбородка остатки «царского» бургера. — Давайте поаплодируем Валентину и пойдём.

Все же странно: Диана-официантка в кафе. Неужели у Вероники Игоревны столь тяжко с деньгами?

Да, и как Диана обсуждает заказы, мм, без слов?

Жестами?

СМС-ками?

Азбучкой Морзе?

Валентин задумчиво улыбается.

— А не сделать ли нам выпуск?

— Мобыть, я? — радостно предлагает Коваль.

Мне становится неловко за Диану.

— Оба — успокойтесь. Не надо никаких «выпусков».

— Лучше делать новости, чем жить без совести, — Валентин включает камеру мобильного и отмахивается от очередного «мобыть, яяя?» Коваля: — Слушай, свой телефон купи и снимай, сколько влезет! Чего ж тебя все к моему тянет? Не к девушке моей, так к телефону… штаны мои тебе не отдать?

Коваль обиженно замолкает, а я снова перевожу взгляд на Диану: она порезалась об осколок и с отчаянием смотрит по сторонам. Мне хочется встать и помочь, но — блин — посетили же не убирают в кафе мусор вместо официантов? Ведь… не убирают?..

Боковым зрением я чувствую пристальный взгляд Валентина и намеренно отворачиваюсь к окну. Там пасмурно, и злой ветер сметает с променада неубранный мусор. Волны выламывают ледовый припай и лупят по далекому причалу, обдавая брызгами чугунные фонари, скамейки, прохожих. От этого пейзажа кожу мне стягивают цыпки, а по загривку пробегают морозные коготки.

— Сегодня наш выпуск… — нарочито, явно в мою сторону говорит Валентин. — Сегодня выпуск будет посвящен одной из наших гимназисток. Назовем его…

— Выключи, прошу тебя.

Когда я поворачиваюсь, Валентин широко улыбается и завершает театральную паузу:

— «Молчание».

— Валь, блин!

Перед моим носом возникает фига.

— … поминая известные события в гимназии. В связи с чем под выпуском мы разместим опрос: следует ли исключать таких людей из гимназии для общей безопасности или помогать им обрести душевный покой в соответствии с христианскими принципами? Спросим мнение у восходящей звезды химико-физических наук Артура Арсеньева.

Валентин переключает съемку с фронтальной камеры на тыловую и поворачивает объектив на меня. Я застываю, будто под дулом пистолета.

— Ваше мнение, Артур Александрович? — повторяет Валентин.

Минутная стрелка настенных часов обрушивается на шесть: половина пятого. Я с шумом выдыхаю носом воздух.

— Мое мнение?

— Мы жаждем его услышать.

— Вот тебе мое мнение.

Пальцами я беру остатки «Цыплячьего царя» и, как обезьяна, запихиваю в рот. Хрустят огурчики, трещит карамелизированный бекон, котлета в панике вываливается обратно — но чертов Валентин невозмутим.

— У меня полная зарядка.

— И чо? — спрашиваю я с набитым ртом.

— Мы можем весь день снимать, как ты проталкиваешь в себя пищу.

— Мне фиолетово.

Я демонстративно наполняю рот остатками котлеты и делаю голливудскую лыбу.

— Пока ты предаешься чревоугодию, мы подогреем интерес и напомним зрителям поговорку из пятого класса: «Тили-тили тесто, Артур и Диана — жених и невеста». Как бывший жених прокомментирует… молчание бывшей невесты?

Котлета застревает у меня поперек горла.

Формально в словах Валентина нет ничего ужасного. Диана не нравится мне… ну, в качестве девушки. Женщины. Например, Симонова нравится. Олеся — почему-то именно с тех пор, как замутила с Валентином. Бабухадия. Романенко из «б» неплохо смотрелась (Коваль это называет «с пивком потянет»), пока не потолстела. Вероника Игоревна… черт, да, да! — а как иначе при ее внешности??? Диана же, так сказать, огня в моих чреслах никогда не вызывала, несмотря на многочисленные шуточки в младших классах.

— Мнение? Хорошо. — Я прижимаю пластиковую вилку к столу, обламываю ей зубья и с мерзким скрипом обвожу невидимый круг. — Мое мнение… Мое мнение, что, если бы твой дедушка не был бы таким… таким добрым и хорошим человеком, он бы обязательно сказал, что ему стыдно за внука. Потому что к «молчанию», скорее, ведут вот такие «выпуски».

Улыбка соскальзывает с лица Валентина. Коваль разевает рот. Олеся недобро прищурилась на вилку, и явно мечтает, чтобы я прекратил — как и большая часть посетителей, которые уже оборачиваются на тошнотворный скрип.

— Позови официанта и пойдем. Лады? — Я начинаю еще один круг по металлу и вздергиваю брови — как бы спрашиваю Валентина: «Достаточно или нет?». Тот с полуулыбкой смотрит в стол. Олеся нервно трет висок, затем с усилием возвращается к Усуи Такуми. Коваль не выдерживает и выхватывает у меня вилку.

— Давай без вот китайских пыток?

Валентин вскидывает голову и поднимает руку.

— Девушка? Девушка?!

Лицо его до странного весело, и причину этого веселья я понимаю, когда тень официанта накрывает наш столик и превращается в силуэт Дианы.

Подойдя, она прячет порезанную руку за спину, но я сижу боком к столу и замечаю рдяные капли крови, что сыпятся на кафельный пол с тонких пальцев. Поза ее напряжена, губы сжаты, глаза темные, мертвые.

Шея у меня вспыхивает от стыда. Изо рта, как мячик для пинг-понга, выскакивает одинокое «Привет…».

Вместо ответа Диана поднимается на цыпочки, секунду-две высматривает коллег и здоровой рукой, со вздохом, с заметной неохотой достает блокнот и ручку. Над грудным карманом ее форменной рубашки я замечаю табличку из графитовой бумаги: «Вас обслуживает глухонемой официант».

Эээ?..

Зачем Диана обманывает людей насчет глухоты-немоты?