Волк в ее голове. Книга I

Мы на черти какой высоте. Посмотрите сами: ледовая тропинка тянется бесконечно вниз и вниз, и вниз и без вести пропадает в хмари карьера.

Не знаю, как вели себя древние люди в оригинальном обряде, но более идиотского способа доказать языческим божкам, что ты смел и достоин небесной помощи, не придумаешь.

Я закрываю глаза, считаю до шести и снова бросаю взгляд вниз. Ничего не меняется — страх все так же парализует меня, и все так же под ногами разверзается мерзлая пропасть. Садишься и едешь. Ничего сложного. Абсолютно.

Я стаскиваю с плеча ремень ледянки и плюхаю ее в снег. На большее сил нет, если вдруг из ниоткуда не появится щепотка той самой храбрости, которую требовали древние боги с наших предков.

За спиной трещит наст. Мимо прошмыгивает Диана, похлёстывая меня своими рыжими, похожими на перья снегиря волосами, и с любопытством смотрит вниз.

— Боишься? — участливо спрашивает она, и я признаюсь:

— Угу.

Огонь в бочке притухает, и снег вокруг чернеет, уходит в тень.

— Фух! Еле вас нашел! — доносится сзади голос. Звучит он как у мальчишки, который очень спешил и запыхался. — Вы видели знак, что тут опасно?

Диану перекашивает. Я оглядываюсь: к нам идет толстоватый парень с красным от мороза лицом и подарочным пакетом.

— Чел, запомни это для истории. — Во взгляде Дианы мелькает что-то задорное и… не знаю, идиотское.

— Мм?

Она чуть разбегается, прыгает на ледовую тропинку и летит вниз, в темноту. Летит без опоры, без поддержки, балансируя на тонких — как это возможно? — ногах; визжа от агонии бешеного восторга:

— Расскажешь моим ВНУУУУКАААА…

Рыжие волосы-перья бросаются к небу, к призрачно-зеленым тяжам в густой черноте, и ныряют за гребень холма.

Моя рука тянется следом, как и вопль «Диана?!», который не сорвался с губ. Сердце бьется где-то в горле, будто это я только что проделал сумасшедший трюк и съехал СТОЯ с Холма Смерти. Но я лишь смотрел — как зачарованный, как загипнотизированный, — пока юная оторва это вытворяла. Делала, блин, историю.

Вы встречали людей, которые вас поворачивают, как рычаг? Вбок, в сторону — куда раньше и не смотрели? Наверное, я бы забил на все ещё минуту назад. Тридцать секунд назад я знал, что развернусь и не поеду, что плевал на эти обряды. Но уйти теперь, когда девчонка оказалась смелее? Когда съехала на ногах, словно… словно…

Да кто так вообще делает?!

Я еще ближе подхожу к краю. Лицо обжигает студеным воздухом, ноги подкашиваются. Конца ледового спуска не видно, и Дианы не видно: ее съела потусторонняя темнота внизу.

Я не рассказывал, как лет пять назад здесь разбилась одна девушка? С тех пор число экстремалов поубавилось, и карьер с Холмом огородили, но — толку то? — на любую ограду найдется Диана с кусачками.

— Ты ей говорил, что у меня подарок? — доносится обиженный голос Валентоса.

Я сглатываю. Костер в бочке дотлевает, и к звездам вытягивается султан черного дыма. Вершину холма поедает зелено-фиолетовый полумрак, а в мыслях заевшей пластинкой крутится, как рыжие волосы взлетают к небу и растворяются в темноте. Я же не трусливее девчонки? Нет?

— Ну почему она всегда так? — раздаётся все ближе голос Валентоса.

Щеки обжигает от стыда. Я зажмуриваюсь а потом без разбега, как камушек в пропасть, падаю на ледянку и слетаю с холма. Сквозь посвист ветра меня догоняет изумленный вскрик Валентина. Сердце ухает вниз, желудок подпрыгивает. Земля выскальзывает из-под ног, попу подбрасывает и больно бьет о седушку.

— Артур?! — с искренней обидой кричит Валентос. — Я же к вам… с вами!..

На душе становится тяжело.

Я открываю глаза. Воздух свистит, ледянка свистит, и я верещу вместе с ними. От радости, от страха, от стыда перед Валентосом. От этой морозной черноты, в которую я лечу винтовочной пулей, разгоняясь все больше, все страшнее, так что ледянка бешеным зверем бьется подо мной.

Я съехал с Холма смерти.

Я это сделал.

Сон второй

Печаль не будет длиться вечно

Мне семнадцать лет.

Медленно, с глухим ревом прорастает сквозь темноту прихожая нашей квартиры. Обои в розовый цветочек исторгают белый свет — слишком нездоровый и яркий, — пока не отдают себя полностью и не выцветают в гнилые лоскуты. Из тонов остаются черный, серый, бордовый. На зеркало льется бледное сияние и очерчивает сгорбленную тень, которая тяжело дышит. Зрение никак не фокусируется, и я не понимаю, мужчина это или женщина.

Шорох.

Стон.

Человек выгибается как на дыбе, и по моей спине пробегает ледяной ручеек пота.

Диана.

Она открывает рот, будто плачет, но не слышно ни звука. Взгляд Дианы пуст, неподвижен, рот открывается и открывается — в диком оскале, как если бы челюсти рвались на части. Тень Дианы содрогается от сухих рыданий. Мои уши закладывает, кровь приливает к голове, и я вдруг осознаю, что сплю.

Это во сне мне привиделась Диана.

Это во сне она беззвучно, исступленно плачет в приступе лунатизма, потому что в реальности ни Диана, ни Вероника Игоревна с нами больше не живут.

Я поднимаю руку и со всей силы ударяю себя по лицу.

Просыпайся.

Ладонь мягко, плюшево касается щеки.

Я сжимаю кулак и бью снова.

Просыпайся.

Просыпайся!

…

Разум медленно высвобождается ото сна — медленно и плавно, как берег обнажается во время отлива. Подобно лужицам воды, которые задерживаются в неровностях дна, под веками задерживаются тающие образы: прихожая, жуткий свет. Диана в приступе лунатизма.

Диана.

Знаете, в детстве мы с ней видели одинаковые сны.

Часто вам попадаются люди, к которым приходят сны-близнецы? Отрисованные как под копирку. Столь похожие, будто вы смотрели один и тот же фильм в полупустом ночном кинотеатре.

Я сглатываю и разлепляю веки. Тело пробирает озноб; хочется выпить чаю и согреться. Сквозь белую пелену в глазах маячит поверхность в синих и зеленых волнах. Столешница?

Мой разум медленно восстанавливает логический разрыв между кошмаром и реальностью.

Я выпрямляюсь и понимаю, что заснул лицом на новенькой парте в кабинете химии. Парят и свистят трубы отопления. За окном шуршит мартовский снег: белит чёрные ленты кладбищенских дорожек, одевает шапками кресты. Зима стоит, не отступает. И ещё пару недель она продержится, еще подремлет в ледяных тенях остов Северо-Стрелецка, а потом зарядят дожди. Смоют в канализацию хладореагент, прибьют к земле грязно-ноздреватый снег. Брызнут солнце, зелень и цветы, и небо вспыхнет ясно-синим — весна войдёт в свои права.

Но это потом, а пока за окном укрывается белым одеялом городское кладбище. На его фоне замерли силуэты учеников, и фигура Вероники Игоревны венчает безмолвные шеренги. Она опёрлась руками на стол, а спину наклонила к окну. Кажется, что-то на улице привлекло ее внимание, и мама Дианы окаменела в задумчивости.

Все окаменело.

Не двигается ни один человек, будто из одного кошмара я шагнул в следующий, но так и не проснулся. Ледяная волна взлетает от моего живота к горлу, но тут кто-то кашляет, кто-то шуршит одеждой. Ветерок вздергивает занавеску, куполом надувает платье Вероники Игоревны, и вырывает прядь-другую из рыжего хвоста ее волос.

Скажем так: иногда реальность не отличается от кошмара.

Я моргаю, прогоняя туман из глаз, и всматриваюсь в точку, которая загипнотизировала Веронику Игоревну. Это цифра «4». Ее выцарапали на мутном стекле, на фоне серого марта, снега и кладбища.

В животе вонзаются холодные коготки страха.

Весна.

Господи, всего год до конца гимназии.

Ещё будто вчера я цепенел у ледяной дорожки, и рыжие волосы Дианы взлетали к северному сиянию, а теперь…

Я взрослый?

Я ведь совсем взрослый.

Вероника Игоревна по-прежнему не двигается, и я поеживаюсь. Тягостное чувство только усиливает новый кабинет химии. Он выгорает сумеречным, эктоплазмическим пламенем: языками голубого, сине-зеленого, лазурного и фиолетового оттенков, которыми выкрасили стены и парты. На потолке синий огонь алеет, будто над морем загорается закат. Рисованный пожар, и под ним, зловещей иронией, пожар настоящий — ибо старый кабинет сгорел с подсобкой.

В голове мелькает не столько картинка — ощущение: мы с Дианой толкаемся плечами на пороге. Стены и потолок скрываются в черноте, пахнет гарью, а от Дианы — ацетоном, потому что у нее зашкалил сахар.

Когда же это случилось? Три? Четыре года назад?

— Че происходит? — спрашиваю я Валентина. Он обрабатывает в «Айфоне» мой снимок: подрисовывает нимб, крылья, горн и табличку «Не будить до конца света».

О, да, это Валентин, не удивляйтесь. Полноватый мальчик с открытой, добродушной мордочкой канул в Лету, чтобы на его месте выросло стодевяностосантиметровое верзилло. Оно застегивает до ворота белые рубашки, закупоривается в серые костюмы и собирает длинные волосы в хвост — будто уже сейчас готовится принять сан вслед за дедом. Разве что глаза Валентину оставили прежние: желтые глаза нечеловеческого оттенка, какой встречается лишь у ифритов из арабских легенд и диких зверей.

От этого неполного соответствия между реальным Валентином и его двойником из книги воспоминаний, у меня постоянно возникает неприятное, зудящее чувство. Как если бы я увидел рассинхрон, зазор в ткани пространства-времени.

— Твоя Мадам Кюри зависла, — отвечает Валентин и постит мой облагороженный портрет в «Почтамп».

— Че она моя-то?

— Прости?

Я рычу и спрашиваю громче:

— Давно она?

— Минут пять.

— А дрых я долго?

— Прости?

— Ой, да иди ты в пень!

Я мну лицо. Туман в глазах расходится и забирает остатки сна, но Вероника Игоревна так и не шевелится. Это до ужаса пугает. Будто Медуза Горгона взглянула по глупости в зеркало и окаменела от собственного проклятия. Да, нарисуйте в воображении статую огненноволосой химички_физички — лет тридцати-сорока, неуместно красивой. Красивой, как долбанные ведьмы, которых штабелями сжигали в средние века, красивой настолько, что у вас перебивает дыхание.

Она неряшлива, она покусывает изнутри щеку, когда задумывается; ее длинные пальцы в липких и грязных пластырях, по которым плачет санэпиднадзор. Она не ставит четверок, а только двойки-тройки-пятерки. Вы уже догадались, что цифра на окне появилась не случайно?

Вишенка на торте: IQ Вероники Игоревны под 160 или сколько-там-бывает-максимально. Нет, это сложновато вообразить, так что засучите рукава — сейчас будет метафора.

МЕТАФОРА.

Вы не смотрели ужастик, где в уши героям забирался инопланетный червь и пожирал мозги? Представьте человека, мозг которого поедает этих тварей сам. Так, на завтрак, в перерывах между кофе и омлетом.

Опа! — и нет червя.

Вероника Игоревна. Поверьте, столь умные, красивые и язвительные классные руководители встречаются редко.

«Артур Александрович, снова будете с моей дочерью ворон ловить?»

И все же она единственный учитель, который стоил этих мучений в гимназии. Возьмите хотя бы электив по гальванике или наш чудо-класс. Или интерактивную доску! Ее привезли в феврале, и нам разрешат писать на ней пальцем, как на планшете.

Пальцем, Карл!

Сегодня еще понтовее: сначала мы выпускали змею из таблетки, а теперь «воскрешаем» знаменитостей. Если не верите, взгляните на доску.

Шуберт 1797–1828 (31 год) — тиф.

Вагнер 1747–1779 (32 года) — туберкулез.

Гауф 1802–1827 (25 лет) — тиф.

Ван Гог 1853–1890 (37 лет) — безумие.

Чайковский 1840–1893 (53 года) — холера.

Рафаэль 1483–1520 (37 лет) — сердечная недостаточность.

Увидели года жизни и болезни под портретами? Каждая парта ищет в справочниках РЛС таблетки, которые вылечили бы наших гениев, если бы изобрелись не в XX веке, а раньше. На нас с Валентином свалился Ван Гог: безумие, эпилепсия, гонорея и Бог знает, что еще. Когда я таки отыскал подходящее вещество, Валентин пошутил, мол, спасти — не спасем, но хотя бы душу художнику вылечим.

Как вы понимаете, меня вырубает на любых уроках, кроме химии и физики, но накануне Вероника Игоревна прислала ссылку на статью о кевларе (из его волокон плетут ткань бронежилета, на секундочку, и, еще на секундочку, придумала его женщина). В результате я сам себе напоминаю вампира, которого солнечным днем подняли из гроба.

Голод.

Раздражение.

Сонливость.

В классе смелеют. Парни шепчутся, ржут, пинают друг друга. Девки фоткают Веронику Игоревну на телефоны, выкладывают ее в Instagram, в Telegram, в Pochtamp и тут же комментируют. На экранчике моего телефона, который подремывает в углу стола, одно за другим вспыхивают оповещения из чата класса.

POCHTAPP сейчас

Ленка Павликовская

Вот это лицо XD

POCHTAPP сейчас

Олег Петраков

Перезагрузите ее нахер

POCHTAPP сейчас

Митяй Басов-Яроцкий

Когда гавняку съела))