Волк в ее голове. Книга I

— Он же с твоим подарком, не с моим! Он тогда пришкандыбает к нам домой.

— Скажи, мм, что у тебя понос, и это заразное. И фурункулы! Понос и фурункулы! — Диана морщится. — Буэээ! Аж самой противно!

Я качаю головой.

— Че-то как-то нехорошо звучит.

— Караул! — Диана всплескивает руками. — Мы вытурим рыбу-прилипалуса с праздника жизни силой слова! Какой ужас!

— Я так делать не буду. — В моем голосе прорезаются железные, батины нотки, и мордашка Дианы вытягивается.

Секунд десять мы безмолвно таращимся друг на друга. Постепенно плечи Дианы округляются, она чуть наклоняет голову и исподлобья смотрит на зелень северного сияния.

Я понимаю, что переборщил, и тараторю:

— Сделаем тут все, он подарит, и пойдём в ТЦ кататься на эксала… эскалаторах.

Лицо Дианы выражает скепсис, и я добавляю:

— Или в Афган. На какую-нибудь заброшку.

Скепсис заметно нарастает.

— Или домой к нам. Учитывая боевые действия, он там точно долго не останется.

Диана стонет.

— Чего там с нашими безумными предками?

В голове неприятно вспыхивает картинка: Вероника Игоревна после ссоры с батей, у нас дома. Она только вышла из комнаты «родителей», и сквозь застекленную дверь протекает голубоватый свет телевизора. Лицо Вероники Игоревны отвернуто от меня, из прически выбились рыжие пряди и скрыли чёрные глаза. Я только и вижу, что линию подбородка и губы, которые сжимаются в ниточку. Ворот белой рубашки расстегнут — сколько помню, Вероника Игоревна всегда щеголяет в этих мятых белых рубашках, — рукава неаккуратно, по-мужски, закатаны до локтей и приоткрывают созвездия родинок. Я смотрю на Веронику Игоревну и чувствую себя до предела неловко, будто подглядывал в замочную скважину, и меня застали с поличным.

— Ну-у, что?.. Мой батя сказал, что я тупой, потому что ему позвонила Влада Валерьевна и нажаловалась, что в сочинении я ни одного раза из тринадцати не смог написать одинаково фамилию этого г-городничего. А твоя мама стала меня защищать. А потом… потом мой батя предложил ей ещё раз уйти жить в пустынь и никому ничего не объяснять, а твоя мама начала бить посуду.

— Опять? — Диана корчит изможденную рожицу. — У нас тарелок скоро не останется.

— Батя ей то же самое сказал. И твоя мама ушла куда-то, а мой батя заперся в комнате с бутылкой «На березовых бруньках» и альбомом «Машины времени».

— Похоже, я вовремя свалила.

Диана смешно растопыривает руки, но мордашка ее грустнеет.

Да, с предками дело не задалось, иначе не скажешь. Не то чтобы наша семья совсем пропащая, — например, Диана придумала трехминутки нежности, когда кто-то один орал благим матом «трехминутка», а остальные (в идеале) бежали друг к другу и обнимались. Как мама Дианы и мой батя съехались? О, это отдельная песня, достойная современного трабаду… трубуду… а, неважно.

Тем временем Диана вытаскивает из рюкзака-осьминожки «Полароид» и — Пшик! — делает снимок. Я щурюсь от вспышки, в морозный воздух вылезает квадрат фотобумаги. Диана трясёт им, пока на сером фоне не проступает физиономия под углом градусов в шестьдесят. Краснощекий мальчик с мятно-зелеными (формулировка мамы Дианы) глазами и бычьей (формулировка Дианы) шеей.

Бу-э.

— Хроника пикирующего бомбардировщика начата, — невесело заявляет Диана и передаёт мне «Полароид».

Я осматриваю желто-чёрный, как шашечки такси, фотоаппарат и боязливо — вдруг что — касаюсь варежкой красной кнопки. Диана поправляет светло-ржавые пряди, которыми ветер укрывает ее лицо, и встаёт на цыпочки. Словно что-то рассматривает. Я оглядываюсь — над нами призрачным флагом колышется северное сияние. Какое-то давящее, тревожное чувство появляется в груди, и мой указательный палец рефлекторно вдавливает красную кнопку в корпус «Полароида».

Вспышка!

Каменный лабиринт полыхает белым, Диана падает, как подкошенная, и новый квадратик бумаги неторопливо выползает из фотоаппарата. Тени мечутся по снегу, рыжие волосы мечутся по снегу, Диана дергает ногами и руками — изображает, будто от съемки у нее кишки вывалились наружу.

— Очень натуралистично, — с ноткой сарказма хвалю я.

Холод пробирает меня волнами озноба, так что я подхожу к бочке, в круг резиновой вони и бронзового света. Лицо обдает горячим воздухом, пальцы отмерзают и покалывают.

Минуты через две Диана успокаивается, садится в снегу по-турецки и зарывается в голову рюкзака-осьминога.

— Ты че там копаешься, как енот? — спрашиваю я и варежкой поправляю шапку.

— Ты знаешь.

Диана вытаскивает что-то блестящее, демонстрирует мне и показывает на фотоаппарат.

Живот скручивает.

К несчастью, знаю.

«Полароид» ныряет в пасть осьминога, фотография переходит в руку Диане.

— Готов? — она отряхивается и подходит к бочке, снимает варежки. Черные глазища упорно высматривают что-то за моей спиной, в зеленовато-фиолетовом полумраке.

Легкий укол страха холодит солнечное сплетение, но я киваю. Пламя отражается в игле для инсулинового шприца. Диана медлит секунду и резко протыкает кожу на мизинце. Я чувствую, как напрягаюсь, лицо Дианы и вовсе говорит без слов «блевать». Через секунду она собирается с силами и мажет кровью фотографию. Шприц будто гигантское, раскаленное жало переходит ко мне.

Ох-х. Я неуверенно стаскиваю варежку, и пальцы мигом немеют на ледяном ветру. Живот скручивает от страха.

Чересчур сильный удар воткнет иглу в кость. Слабый — не пробьет и кожи. И вообще я избегаю колюще-режущие предметы.

— Чел, если боишься, ты всегда можешь бросить нашу говназию и стать… Пост-панк-прогрессив-металлистом! Там много ума не надо.

Чтобы вы понимали, у Дианы под паркой спрятался пунцовый кардиган с «Фекальным вопросом». А дома электрогитара с логотипом «Фекального вопроса» (угадаете с трех раз, каким?) и плакаты всех его альбомов. Это не говоря о значках, которые пришпилены на рюкзак-осьминожку, на бок рогатой шапки и черт знает куда еще.

Угу, а насчет «говназии»: во втором классе у меня выявили дисграфию. Нарушение письма. Не волнуйтесь, это не детский церебральный паралич и не синдром Дауна. У кучи знаменитых людей дисграфия, и она не мешает, если не нужно много писать. Ох, ну да, если ты не в общеобразовательной гимназии.

При этой болезни люди… ммм, часто ошибаются. Кто-то пропускает слоги, кто-то путает закорючки или добавляет лишние. Кто-то, подобно мне, еще и строчит буквы в зеркальном отражении.

Нет, вы не поняли.

БУКВЫ — не слова.

Я пишу «N» вместо «И», «R» вместо «Я» и так далее.

Это выходит само собой, но эффект на окружающих производит шикарный — будто я не урок конспектирую, а вызываю полтергейст.

Нет, вы, кажется, так и не поняли. Как бы объяснить… смотрел я летом киношку о мертвой девушке в полиэтилене, и меня до бессонницы напугали эпизоды кошмаров героя. Оказалось, когда записывались аудиодорожки, актеры читали слова задом наперед, а режиссер на монтаже включал реверс. Формально порядок букв возвращался в норму, но в речи персонажей появлялись обратные присвисты, звуки стягивались к неестественным паузам — казалось, зловещая бездна говорила со зрителем.

Вот примерно так я пишу.

Первые годы осознанной жизни я думал, что книги печатают исключительно на древнеегипетском, а вместо русского изучаем мы тот же древнеегипетский. Предки угробили тьму времени, денег и сил на борьбу с моей неграмотностью, на походы к логопедам, психологам, неврологам, на проверку рефлексов, сканирования и тесты. Репетиторы отказывались от денег, врачи заявляли, что у меня недоразвита часть мозга (я обычно представляю ее в виде аппендикса). Якобы, такое нарушение передается по наследству от отца к сыну или через поколение. Я понятия не имею, правда ли это. Знаю, что дед до смерти ни читал толком, ни писал, но пережил войну и сорок лет отработал на фабрике. Никто ему и слова не сказал. А мне… мне будто досталось родовое проклятие — учиться с недоразвитыми мозгами в гимназии.

Школа — это ад. Сущий ад. Ты каждый день заявляешься в пыточную камеру и садишься на кол или, не знаю, залезаешь в железную деву. Встречали эту особу? Полая металлическая фигура, изнанку которой покрывают шипы. Человека закрывают там, и острия вонзаются в кожу. Представили? А теперь представьте, что он каждый день ходит в железную деву. Встаёт по будильнику, умывается, пьёт кофе. Прокручивает новостную ленту. Одевается, проверяет плиту, закрывает дверь. Снова открывает дверь, снова проверяет плиту. Закрывает дверь. Проверяет дверь. Трясётся с минуту в лифте, трясётся с полчасика на троллейбусе. Минует турникеты на проходной, отключает телефон и закрывается внутри железной девы. Часов восемь корчится от боли, истекает кровью, а под вечер радостно чешет домой, чтобы в следующий день все повторилось снова. Бедняге не дают за это зарплату, не благодарят — вообще никак не поощряют — но кошмар продолжается год за годом, ибо какой-то старый пердун сказал, что так, блин, надо.

Ааааргх!

Со временем, конечно, свыклось-стерпелось-срослось, но до сих пор учусь я не ахти. Читаю ме-едленно, пишу с ошибками. Барахтаюсь между двойкой и тройкой по русскому и, что называется, света белого не вижу.

— Го-осподи, чел, даже отсюда заметно, как у тебя коленки трясутся.

— Ниче у меня не трясется.

Диана изображает «лунную походку» в каменном лабиринте, и ее тень то удлиняется, то укорачивается — пульсирует на снегу.

Помните, я говорил о ритуалах погребения на холме? На какой-то экскурсии нам рассказывали, что живого человека тропинка между камнями всегда приводит обратно ко входу. Мертвеца же лабиринт затягивает, как водоворот, и больше не выпускает наружу. Меня рядом с этими булыжниками постоянно берет оторопь — будто чувствуется ледяное прикосновение времени?.. древности?.. тлена?..

Я зажмуриваюсь и шпарю иглой по одеревенелому от холода пальцу.

— Вот сука!

Мой возглас замерзает с дыханием в морозном воздухе. Глазам делается тесно в орбитах, кожа на спине выпускает мураши. На мизинце набухает темно-алая капля.

— Чел, если ты еще раз выругаешься, я заклею скотчем уши и с тобой месяц разговаривать не буду, — недовольно бурчит Диана и вновь складывает руки на груди. Ходить задом наперед она не перестает.

— Сорян. Хотя твоя мама вчера так сказала.

— Ты хочешь быть похожим на мою маму?

Голос у Дианы подрагивает, и я поспешно отвечаю «нет», хотя у Вероники Игоревны это «вот сука» вчера вышло так смачно, что второй день приплясывает на кончике языка.

— И с кем она теперь пособачилась?

— Не то чтобы пособачилась. — Я мажу кровью свою фотку и выкидываю шприц. — Это когда мы химией занимались…

— «Мы»???

— Нууу… — я поднимаю взгляд на Диану и по ее насупленному лицу догадываюсь, что разговор свернул на опасную дорожку. — Как бы?..

— Давно вы с ней занимаетесь?

— Время от времени?..

Диана останавливается.

— Каждый день? Каждую неделю?

— Да она находит что-то интересное, и… и вот.

— То есть, моя мама учит тебя химии, и никто не подумал мне сказать?

— Не то чтобы учит… — я перебираю слова, как сапёр — проводки на бомбе, — думал, ты знаешь.

— Похоже, что я знаю?

— Ладно тебе!

— Чего, «ладно»? Почему я все узнаю последней? Что наши предки встречаются — я узнаю в день переезда. Что моя мама решила жить в православной секте — я узнаю от твоего отца. Что моя мама занимается с тобой этим обдолбанным зельеварением, я узнаю…

— Химией.

Голос Дианы спотыкается, она глупо открывает-закрывает рот.

— Твоя мама единственная училка, которая не зовет меня «средним идиотом», — я развожу руками, — дебилом, бревном, буратиной и тому подобными… нарицательными.

Диана демонстративно улыбается и продолжает свой путь задом-наперед — теперь уже обратно, от внешнего края лабиринта к центру. Минуты две проходят в молчании. Постепенно лицо Дианы разглаживается, и только губы ее вытягиваются в трубочку. Лишь когда ушей достигает свист, я догадываюсь, что Диана продолжает обряд.

Насколько же все это глупо.

Черт, мне уже достаточно лет, дабы знать правду о Деде Морозе. Я и в богов-то не особо верю. Так, во что-то аморфное, безликое — в сладкую вату, которой затыкают дыры в науке. Вот и ответьте мне: неужели языческий обряд, вычитанный Дианой в сборнике поморских сказок, изменит наши жизни?

Круги лабиринта медленно возвращают Диану к бочке, свист блуждает по нотам, пока не сливается с ветром в унисон. Возникает ощущение, что воздух поет на древнем, мертвом языке, и меня обдает ледяными волнами озноба.

Бррр.

Диана шагает к бочке, пересекая центр лабиринта, и вздымает руку со своей окровавленной фотографией. Свист оглушает, чёрные глаза выжидательно смотрят на меня.

Я поеживаюсь и заношу собственный неказистый портрет над огнем. Облизываю потрескавшиеся от мороза губы, бросаю взгляд на Диану.

Она кивает.

— Чтобы… — я прочищаю горло и безуспешно стараюсь переорать хор Дианы и ветра: — Чтобы хоть по одному предмету у меня были нормальные оценки. Типа того…

Я морщусь от собственного неверия, от косноязычия и брезгливо, как грязные трусы, бросаю фотографию в пламя. Она мгновенно исчезает в огне, и только сноп искр вырывается из недр бочки.

Звук ветра меняется, и я не сразу понимаю, что Диана отключила реликтовый свист.

— Чтобы больше никогда моя мама… — я ловлю ее пристальный взгляд. — Чтобы все, кто мне дорог… чтобы никогда больше не оставляли меня одну.

Диана отпускает фотографию, и та застывает в потоке ветра этаким ковром-самолетом. Две Дианы зачарованно изучают друг друга: бумажную Диану пожирает огонь, у живой — языки костра пляшут в черных глазах. Снимок корчится, словно от боли, и медленно осыпается вниз — искрами, пеплом, золой.

— Теперь все? — спрашиваю я, когда остатки фотокарточки пропадают в пламени.

Диана вздрагивает и смотрит в мою сторону молча, бессмысленно, словно не видит и не узнает. Проходит мгновение, другое, пока ее взгляд не проясняется.

— Чел, ты такой трусишка.

Слова Дианы тяжестью повисают на шее, и я неохотно выхожу из каменного лабиринта, приближаюсь к краю вершины. Нутро сковывает от ужаса, волосы встают дыбом.