Помоги проекту - поделись книгой:
— Не знаю, чего мать заехала на Камчатку. Может, кто ей сказал, что там прожить легче. Или написали. Мы под Уфой жили. Я еще пацан был. Уже на Камчатке в школу пошел. Мать там продавщицей устроилась. Жили, все нормально. Она вышла замуж за боцмана с сейнера. Не то чтобы замуж, а так. Ну, мне что: пожалуйета. Она ничего, и я тоже. А потом он начал меня помаленьку бить. Боцманюга. И уже, значит, во вкус вошел. Я терпел, конечно — пацан. Наконец, думаю, все. Он уже совсем распоясался.
Я себе судно приглядел в порту, ну конечно, не очень большое, а так, среднее. Отваливать они собрались, я забрался, никто не заметил... И сразу с глаз долой, спрятался. А в море уже — все. Меня ссадить некуда. Остался за юнгу. Одиннадцать лет мне было.
Четыре года отплавал юнгой. К матери ни разу не заходил.
А потом уже захожу, она говорит: «Оставайся, живи». Я говорю: «Нет. Хватит. Поеду в центр». У меня уже и деньги свои завелись, и шмутки. Решил подучиться.
Во Владивостоке списался с судна. Сел на московский поезд, еду, сам не знаю куда. Билета не брал, в еде себя тоже ограничивал, хлеб покупал, а больше ничего. Вот так еду, и с одним солдатом демобилизованным разговорились. О том, о сем, слово за слово. Оказалось, он мне двоюродный брат. «Поедем, говорит, ко мне, у нас дом, и все». Как раз под Уфой живет. Рудник у них там. Я устроился на разные работы, в вечерней школе сдал за семилетку, как раз в Уфе в Горный техникум был недобор, меня туда и приняли. После техникума — на шахту. И откатчиком поставили. Вагонетки гонять. По специальности, говорят, работы пока предоставить не можем. Ну, а я уже маленько начал понимать, что к чему. На пятки себе наступать никогда не позволял. Ладно, говорю, если не можете продоставить, я буровиком пойду. А потом еще крепильщиком работал, взрывником, электромонтером, бригадиром был. Дошел до начальника смены. А тут как раз призвали в армию.
Спрашивают, кто хочет во флот? Мне это дело уже не новое. Вроде даже и соскучился по морю. Ладно. Повезли нас во Владивосток. Там только разместили в казармах, еще обмундирования не выдали, по городу свободно шатались, у кого еще деньжата не все пропиты... Тут как раз утром майор с голубыми петлицами, авиационный, пришел, нас построили: «По порядку рассчитайсь...» Сорок человек в авиацию срочно потребовалось, на аэродромные работы.
Я как раз сороковым и оказался. Замыкающим. Повезли нас обратно на запад. Конечно, до Москвы не довезли, но и Тихого океана уже не видать. Выучился на радиста. Четыре года на аэродромах морзянкой заведовал...
Вильке двадцать семь лет. Студент первого курса Горного института.
Сереге двадцать девять. Он рассказывает больше о своей поездке в город Никель на базу экспедиции. Он туда съездил один раз за лето, деньги получал, рассказов хватило надолго. Примерно такие рассказы:
... — Я, значит, прихожу, у меня с собой бутылка «Столичной», бутылка коньяку пять звездочек, и бутылка минеральной воды «Полюстрово». Он мне говорит: «Много ты пьешь, Шанягин». А я ему: «В пределах полярной надбавки, кацо. И больше ни грамма». Выпили. Мало. Идем в ресторан. Он лег и лежит. Я его взял, отнес на базу, уложил слать. Все-таки четыре километра. И притом в гору. А в нем пудов пять. Это я один раз за сезон выпил. А ему каждый день приходится. Профессионал. Да. Уложил его — и бегом вниз. А то ресторан закроют. По пути забежал к ребятам, а там Рыжий. «Ты, говорит, почему, когда, говорит, из Аллареченска ехали, сел в кабину? Что ты, говорит, геофизик? Мы все мокли, а ты, говорит, кантовался...» А у меня права второго класса. Я тогда за баранку сел, а Колька-шофер, мой корешь, всю дорогу кимарил. Я рыжему говорю: «Тихо, кацо!» А он мне: «А чего мне тихо?» Я его ударил немножко. Он упал. Подымается и опять ко мне. Я его еще раз ударил. Он еще раз упал. «Пойдем, говорю, кацо, а то ресторан закроют». Пошли. Заказали по триста грамм коньяку. Пять звездочек...
Серега десять лет был забойщиком. На Воркуте. В Кузбассе. На Кавказе. Теперь первокурсник.
Начальник взрывпункта Саня Аржищин самый молоденький в палатке. Ему двадцать два. Бороденка не получилась. Он рыбачил на Балтике. Еще взрывником был на сланцевых шахтах в Эстонии.
Говорит он по ночам мечтательно, мягко и даже ласково:
— ...Да-а, ребятишки, рыбку коптить — это целое искусство. Во-первых, что? Дрова должны быть: рябина. В крайнем случае ольха. Чтобы огня было немного, а только дым и жар.
Они все умеют, первокурсники. Они все могут. Им все ведомо.
Рябина не растет на берегу Баренцева моря. Но врыта в землю железная бочка — коптильня. В нее вставлено железиое решето — поддонье. Под решетом еловые поленья — их привозят сюда из Никеля с базы. На решето валят ягель. В ягелевом жарком и терпком чаду вялится, подвешена на проволоках белотелая рыба сайда, головастая треска и тощая пикша.
Только Володе-сторожу не удается поймать сайду. Он принесет с рыбалки разве что камбалу толщиной с присохшую оладью.
В большой деревянной клетке, сколоченной из ящиков, клюет пшено белая куропатка. И выводок ее — желтобрюхие цыплята — тоже клюют пшено.
Куропатку поймал Серега. Белая птица кидалась грудью на чернобородого зверя, она чертила крыльями по черничнику. Она уводила Серегу прочь от выводка. Она себя не щадила. Детей нужно было спасать.
Серега сграбастал куропатку, зажал ее под мышкой, а цыплят разместил по карманам ватника. Он принес семейство в палатку, и Володя-сторож попробовал пальцем лезвие топора.
— Давай, голову отрублю. На ужин жаркое заделаем.
— Тихо, кацо, — сказал Серега, — если тронешь птицу, мы из твоих мослов сделаем бастурму, а пейсы пойдут на растопку.
...Куропатка привыкла клевать зерно, у цыплят сквозь желтый пух пробились белые перья. Месяц прожило куропачье семейство на взрывпункте Ристи-Ниеми.
Однажды утром его выпустили на черничную, морошечную прогалину. Высоко над морем. Выше не было даю скал, только чайки кружили.
Птенцы еще не сумели лететь, куропатка первым делом опробовала крылья. Она перелетывала с камня на камень, квохтала, но в голосе ее теперь не слышалась тревога, и будто недоумение: как же быть? Она не кидалась защищать цыплят: не страшны ей были эти бородачи. Они стояли и улыбались.
«Все же лучше от них подальше», — решила птица, повела, повела свое семейство с глаз долой.
...Жили четверо на мысе Ристи-Ниеми. Каждый день начитали они зарядкой, плавали в ледяной купели. Спать по ночам им все некогда было и неохота. В жизни у каждого случаев накопилось много. Хочется ведь рассказать...
Ближе к концу сезона приехал начальник взрывных работ, привез соответствующую зарплату. Володя-сторож посчитал рубли. Вдруг обиделся.
— Я, — сказал, — лучше буду канавы копать под Мончегорском. Там я меньше двухсот не имел. А это что — деньги? — Он выпил запас Саниного одеколона. Сане ведь бриться нужно. Ему без одеколона нельзя. Володя стал разговорчив. И все его мысли вполне уместились в четыре слова. Ну, может быть, в пять. Володя пихнул в мешок запасную тельняшку да пару копченых рыб и удалился. Никто не пошел его утешать.
— Ничего, ребята, — сказал начальник взрывных работ, — я вам нового сторожа подберу.
— Не надо, — сказали ребята, — чего у нас сторожить? Слава богу, от этого избавились.
Баренцево море
Мы пришли к морю в прозрачный голубой день. Море ударило меня, обдало своей холодной, чистой огромностью. Лариса побежала к морю издалека. На песке валялись панцири морских ежей, песок набух с прошлого прилива.
Мы с Ларисой купались в Баренцевом море. Вода ледяная, а будто не холодно, потому что искриста и колюча: крепкий настой соли.
Скалы гладки, округлы, расколоты морем. Морская капуста на подоле скал: коричневая с солнечной прозеленью поросль.
Мы заглянули вниз со скалы. Там далеко плыла медуза. Радужная, большая, с прозрачной, волнистой юбкой и ярким бордовым корнем. Она складывала и распускала юбку, плыла.
На камнях валялись клешни краба, должно быть, его растаскали чайки.
Море Баренца. Я сел на камень и слушал. Было так, словно меня здесь нет вовсе. Только это голубое море. У него сегодня веселый день. У северного моря голубой праздник. Я прижался щекой к грубо заглаженному камню. У камня своя жизнь. Он пахнет водорослью, пряной свежестью глубин и солнцем. Он порист, как пемза, и шершав. Я слушал камень и воду, как она входит с чвяканьем в скальную щель, а потом уходит. Я смотрел на медуз, на ежей, на камбалу, на остроносых рыбешек, в небо смотрел и чувствовал осеннее тепло северного солнца. Мне хотелось крикнуть, или просто сказать, как я рад встретиться с этим морем. С этим днем моей жизни.
Чего же кричать-то?
Рабочий день. Саблин ударил молотком по камню и сказал:
— Вот видите, дайка. Даечка.
Вечером я подымаюсь тропой к пограничной избе. Избу занесли высоко в скалы по бревнышку. Поставили ее узким окошком-бойницей на море. Сложили в избушке плиту. Наготовили дров. Вот чайник, ведро, котелок, пачка соли и спички, осьмушка чаю и черные сухари. Пол намыт добела. В избе никто никогда не живет. Только дозорные, идучи берегом моря, заходят сюда, отогревают души чайком, глядят на открытое море, курят махорку, смеются и дремлют в тепле и оставляют после себя чистоту и порядок, соль, спички и человеческий дух.
Весь мыс зарос цветущим кипреем. Устилаю пол длинными влажными стеблями, розовыми цветами. Затопляю плиту.
Ложусь головой к окошку. Чувствую, как работает внизу море, как от ударов ёкает сердце мыса Ристи-Ниеми. Все на свете живо трудами — море и реки, и ноги, руки мой гудят от трудов. Пройдены сто километров с севера на юг — сейсмический профиль. И еще раз сто километров — с юга на север. Лежу на полу в избушке в самой северной точке материка. Избушка сработана ладно, с любовью.
Шибает море в мыс Ристи-Ниеми. Студеный, черствый, осклизлый камень. Мертвая каменюка. Соленая, злая пода. Но я люблю этот мыс. Он живой для меня. Мне слышится его сердце. Живое море. Живое тепло над плитой. Я люблю печника и строителя этой избы. Мне видно в окошко: сейнер утюжит море, внизу, далеко. Люблю этот сейнер, его капитана, матросов...
Шуршат шаги на троне. Входит в избу Лариса, окидывает все темным, быстрым, горячим глазом,
— Ты ничего устроился, — говорит она мне. — Как сатир на цветах почиваешь. Я когда уходила, Саблин косо на меня посмотрел. «Вы куда это», — говорит. Я говорю: «По бережку прогуляться». — «Смотрите, — говорит, — не заблудитесь, а то здесь граница рядом». — «Не беспокойтесь, говорю, не заблужусь».
Я смотрю на Ларису, голос ее доходит ко мне откуда-то сверху, невнятно. Вдруг просыпается ветер, бунчит стекло в раме окна. Грохочет море. Сопит закипающий чайник...
Мыс Ристи-Ниеми — форштевень материка. Плывем в мировом океане... Взлетают брызги. Качает ветром избу — нашу рубку, — задувает оконный свет...
Вдруг грохает о порог сапогами Саблин.
— От вас я все же не ожидал, — говорит он мне. — Всякого я насмотрелся в партиях, но все же думал, что вы-то другой. Была такая, хоть слабая, но надежда...
— А вы не теряйте надежду, Виталий Савельевич, — прошу я начальника. — Потеряешь ее, потом не найдешь. Без надежды — как жить?
Три связки оленей
Тайга сгорела. Это случилось давно. Уже кое-где проросли листвяшки, влажнозеленые ломкие деревца. Но им не укрыть пепелище, не вдохнуть в него жизнь. Хочется выйти из мертвого леса. Кажется, выйти легко. Надо только подняться по склону, через заломы — туда, где небо, живые большие деревья...
Но нет конца сгоревшему лесу. Пожар как разошелся, так и хлестал — до большого дождя. Вверх доходил до снегов, книзу катился стадом безумных рыжих сохатых. Никто пожару не помешал.
...Олени с одышкой, с хрустом в суставах тянут вьюки. Ваня Стреженцев, каюр, ведет в поводу свою связку. У Вани быстрые темные глаза с кровяными белками, на голове защитная стеганая панама.
Другой каюр, Сергей Торкуев, тофоларец, едет верхом на олене, в маленьком седле с крутыми луками, с древними, в резьбе, стременами. Сергей никогда не ходит пешком. Олень лезет в гору, незряче водит мутно-синими глазами. Щуплый саянский олень не споткнется на камне, в завале, в быстро бегущей воде, не взбунтует...
Сергей распевает песню про город у Черного моря. Поет он чисто, верно, и кажется, видел тот город, Черное море, хотя известно, что Сергей вырос в Саянах, в стране Тофоларии и видел только реки: Уду, Белую Дургомжу, Кара-Бурень и Дотот, видел камни, пихты, село Алыгджер в распадке меж гор.
Едет верхом жена Сергея Лена. Она молчит целыми днями, молча исполняет приказы мужа. Лена тоже каюром в Саянской геологической партии.
Геофизик Валерий, геолог Симочка, Вася — маршрутный рабочий, коллектор Григорий идут пешком. Начальник партии Чукин спустил из-под кепки на шею платок, от мошки.
Чукин остановился, огляделся вокруг. Все тоже стали и ждут. Сесть бы, вытянуть ноги, не шевелиться...
— Больно уж тут мрачно, — сказал Чукин. — Поднимемся еще немножко. Кстати, и в маршруты будет ближе ходить.
Чукин пошел, и все пошли, ничего не сказав, и шли еще долго, пока не увидели, что начальник прилег над ручьем, сунул в воду лицо. Значит, больше идти не придется. Чукин на переходах воду не пьет.
— Да, — сказал он, поднявшись, — будем ставить лагерь. Пора.
Григорий берет из вьюка топор, рубит колья для палатки, усердно их заостряет. Он в тайге первый раз. Однажды, в начале сезона, забил в мох тупые суковатые палки. К ним привязали палатку, и ночью, в стужу и дождь, всех накрыло мокрым брезентом.
...Затеплился, заторопился выдохнуть дым костерок-дымокур для оленей. Симочка тихо ходила, сбирала тонкие палки, бросала в костер. Чукин с Валерием растянули палатки. Каюры занялись оленями.
Только рабочий Вася, молодой еще, нынче окончил десятилетку, отвернулся от всех, привалился затылком к стволу.
— Василий, — сказал Чукин, — ты бы принес дровишек, что ли...
— Я устал, — ответил Василий. Больше его не трогали.
Поставили палатки, развьючили и спутали оленей, разостлали кошмы. Скоро сварился суп.
До чего же тепло у костра!
Сидят в стороне Сергей с женой Леной, хлебают чай из крашеной миски, черпают ложками из мешка скрошившиеся в муку сухари. Их лица смуглы и стары.
— Сергей, — позвал Гриша, отвалившись от супа, — с какого ты года?
— Я еще молодой, — радостно, звонко ответил Сергей. — Восемь классов окончил, девятый коридор...
— Так... — подумал Григорий. — Неужто я старше Сергея?
— Степан Константинович, — обратился он к Чукину, — а что, если достать бутылочку? Ведь завтра нам уходить.
— Пожалуйста... Мне хорошо и без этого. Если хотите — пожалуйста. Не забудьте только, что вам еще образцы разбирать. — Чукин интеллигентный начальник, непьющий.
Ваня-каюр уже тащит бутылку с длинной деревянной затычкой, залитой парафином.
...Завтра они уходят, каюры и Гриша. Надо везти в Алыгджер вьюки с камнями. Надо отправить по почте шлифы в Ленинград, в институт, чтобы их обработали к возвращению партии. Надо купить провиант и вернуться сюда, в этот лагерь, в сгоревшую тайгу. Километры не считаны. Сотня-то будет. Сотня туда, сотня оттуда…
Утро прохладное, крепкое. Пахнет гарью, болотным багульным настоем. Симочка спит с краю у стенки палатки. Спит Валерий. Васи и Чукина нет. Слышатся их голоса у ручья.
— Мне надо в Иркутск ехать, в институт поступать, — пришепетывая, бормочет Вася. — Обещ-щали до августа... А тут вообщ-ще навряд ли когда вернеш-шься.
— Врешь, — говорит ему Чукин. — Тебе было известно, что работать надо до октября. Ведь тебя же предупреждали. Ты ведь взрослый человек.
Вася не спорит, но снова шипит:
— Ш-што ж работать? Обещ-щали девяносто рублей, а теперь уж-ж только семьдесят пять...
— Ах ты, подлец, — слышит Гриша отчетливый чукинский голос. — Ты еще мне нагло врешь в глаза. Много ли ты наработал? Прекратить сейчас же нытье! Никуда ты не уйдешь отсюда, пока не кончится сезон. Здесь не туристский поход и не юннатский кружок. И ты брось мне свои замашки. Струсил — значит, крепись.
Вася опять зашипел, но потише.
Чукин влезает в палатку.
— Ну и Васька, — злорадствует Гриша. —Что, сбежать захотел? По-моему, он жидковат...
Поделиться книгой: